Мир запахов

Я проснулся от того, что свалился на пол. Больно ударился локтем и спиной, ещё и рядом с полом сильно пахло пылью, я чихнул и скривился, потирая ушибленные места. Коля приподнялся, сонно посмотрел на меня и снова лег, как будто ему всё равно. Все же, он очень странно относится к нашему партнёрству. Или это потому, что мы можем скоро разделиться? Он ведь говорил, что просто конвоирует меня. В дверь постучали, я подскочил, пытаясь одновременно сменить переходную форму на человеческую, и пребольно треснулся макушкой о стол. Правда, от меня ничего не требовалось, Коля вышел из тесной комнатушки и говорил там. Я не особо расслышал, потому что натягивал одежду, а то на мне были только штаны. — Надо будет подождать, — сообщил он, когда вернулся и тщательно закрыл за собой дверь, — чтобы отвезти тебя, куда надо, к вечеру пришлют машину. К вечеру? Но мы же должны приехать утром, где мы будем ждать? Этот город был куда более шумным, мне совсем не нравилось. Людей было очень много, все куда-то торопились, бежали, со всех сторон странно пахло. Я просто взялся за рукав майора, чтобы не потеряться и не пытаться самому выбирать направление, но он стряхнул мою руку, сквозь зубы процедил требование вести себя прилично. Тогда я аккуратно уцепился за ремешок маленькой сумки, которую он носил через плечо. Он то ли не заметил, потому что я старался не тянуть, то ли так я ему не мешал, но больше не одергивал. А мне так было хоть немного спокойнее, потому что остаться одному здесь было бы страшно. Я не понимал, куда мы идём, потом едем, что происходит, где я нахожусь. Все вокруг было одинаковое, серое, каменное. Как люди живут в этих своих городах? Дышать нечем от пыли и духоты, даже ветерка нет, зелени мало, даже земли открытой мало. Только дома, машины и тучи странных запахов. Коля привел меня в комнату, похожую на ту, в которой мы вчера ночевали. Только тут была всего одна кровать, пошире тех, что я видел. И слой пыли в два пальца, которая поднималась в воздух от малейшего движения. Я уселся посреди комнаты, на пыльном ковре, зато подальше от всего остального пыльного, и чихал, стараясь не шевелиться. — Уж извини, меня тут четыре года не было, — он открыл настежь окно, впуская более свежий воздух с улицы, — никто не войдёт, так что можешь раздеваться. Мне повторять не надо было — я сразу же стащил дурацкие тесные сапоги и рубаху, убрал от себя подальше вместе с ремнем. Штаны не стал снимать, потому что, если уж он возбуждается, видя меня голым, дразнить его не буду. Он сказал, что ему нравится, когда я вымытый, а мыться я пока не хочу! Я чистый ещё! Не потел, в грязи не вывозился, может быть, немного пыльный, но не более пыльный, чем эта комната. Майор тут чувствовал себя уверенно, что-то перекладывал на полках, выходил в соседнюю комнату и гремел там. Когда появился какой-то странный гудящий шум и плеск воды, я заинтересовался и осторожно вышел посмотреть. В соседней комнате, ещё более маленькой, были какие-то шкафчики, стол, а ещё большое окно, тоже открытое. Коля снял часть одежды, закатал рукава и что-то делал рядом с источником шума. Я подошёл и положил морду на стол, наблюдая. Из железной штуки с шумом и сильным напором текла вода. Пахла она невкусно, пить ее я бы вряд ли стал, но даже странно, рядом нет реки или озера, откуда она? Из колодца? А почему течет с такой силой? — Что, не видел водопровод? — усмехнулся человек, тщательно омывая водой две кружки. — А откуда вода? — раз он в хорошем настроении, можно и спросить. Мне нравится, когда он не майор, с ним приятнее разговаривать, да и не так уж страшно, потому что взгляд спокойнее, мягче. Вот бы сделать так, чтобы он навсегда перестал быть майором, тогда из него получился бы отличный партнёр. — Из реки, — он повернул какую-то ручку, и вода сразу кончилась, — специальными насосами ее закачивают в квартиры по всему городу. Есть и горячая вода. Он обошел меня, поставил кружки рядом, а потом в одну из них сунул какую-то спиральку. Я подвинулся поближе, а он достал из шкафчика какую-то коробочку, поворчал, что мыши всю изгрызли. Но зато какой был запах, когда он развернул бумагу! Я приподнялся, и он сунул мне ее почти под нос, я даже отшатнулся. Внутри были какие-то черные то ли палочки, то ли сухие листочки, и пахли они терпко, горько, как будто бы даже смолой. Вкусно, мне нравится. Вода в кружке вдруг начала кипеть, Коля достал из нее спиральку и сунул в другую кружку, а в горячую воду бросил щепотку этих листьев. И вода стала коричневой! Медленно, потихоньку вся окрасилась из-за этих листьев, а ещё стала намного сильнее пахнуть! — Это чай, чудище лесное, — я даже не стал обижаться, потому что говорил он с улыбкой, потрепал меня по макушке, — его очень вкусно пить со сладостями, но тут ничего нет, так что в другой раз. Пить? Это? Эту странную коричневую жижу? Оно выглядит как вода в болоте или торфянике, кто вообще будет это пить? Но так приятно пахнет... Я придирчиво проследил, как Коля отпивает из одной кружки и даже не морщится. Оно правда вкусное? И даже на отвар не похоже, потому что листья эти не варятся, просто лежат в горячей воде. Однажды, когда мне каждую ночь снились плохие сны, один из старших делал для меня отвар из трав, вонял он ужасно, на вкус был не лучше, зато спал я как убитый. Когда приготовилась жижа во второй кружке, я принял человеческую форму и осторожно взял ее в руки. Горячая! И не разбить бы, он опять будет злиться и ворчать на меня, не хочу. Подносить кружку к лицу оказалось сложно, запах бил прямо в нос, сразу теряя все приятные нотки. Поэтому я подул на очень горячую воду, задержал дыхание и отхлебнул немного. Оказалось горячо, горько и невкусно. Стоило ожидать, до сих пор ничего вкусного этот человек мне и не предлагал. Обманщик! Я отставил кружку, морщась от противной горечи, так ещё и горячо было, так что я поглубже вдохнул через рот, чтобы быстрее охладить его. А этот подлец смеялся надо мной! Почему я смешной, если это люди все время едят и пьют всякую гадость? Но о своей обиде я быстро забыл, потому что он вдруг обхватил мое лицо тёплыми ладонями и поцеловал меня. Я приоткрыл рот, чтобы он, как ночью, приятно коснулся моего языка, обнял его. Я зря переживал, значит, можно и просто так целоваться, это так здорово! — И правда, ты такой забавный, — прошептал Коля, поглаживая меня по плечу. Разве это хорошо? Я не хочу быть смешным. Но хочу, чтобы он ещё целовал меня, хочу ещё вязку, хочу обнимать его. И хочу, чтобы он смеялся, у него красиво получается. Но почему обязательно надо мной? Мы ведь партнёры, да? Было неприятно прижиматься голым животом к жёсткой ткани, поэтому я попытался нащупать пуговицы на его одежде, не отрываясь от поцелуя. Ах, мне так сильно нравится, когда он медленно и ласково гладит языком будто весь мой рот, хотя становится так трудно дышать. Коля помог мне справиться с пуговицами, так что я мог просто снова обнять его. — Что, нравится только принимать ласку, сам для меня ничего сделать не хочешь? — он немного отодвинулся, но приятно поглаживать горячими руками по спине не перестал. — А что нужно? — прямо спросил я. Очень хочется быть хорошим партнёром, но я не знал, что должен что-то делать, даже если меня вяжут. — Я ничего не умею. Пусть он научит меня, как правильно нужно ласкать, я с радостью доставлю ему удовольствие в обмен на то, что он со мной нежен, не делает больно и не вяжет насильно. Он взял меня за локти, опустил немного мои руки и приложил к своей груди. Его мускулы на ощупь были твёрдыми и жёсткими, но при этом приятно округлыми. Я осторожно погладил теплую кожу, потянулся снова к нему, чтобы поцеловал меня. И прижался поближе, чтобы немного потереться стояком, оставить на нем больше своего запаха. Наверное, он опять скоро будет мыться, все заменит мыльной вонью, но хотя бы чуть-чуть пусть пахнет мной. — Что, уже готов? — усмехнулся Коля, опуская руки ниже и хватая меня за зад. Я тоже немного опустил руки, погладил его по животу. Вот так ведь надо? Если вспомнить, то он все время гладил меня по бокам, по спине, но мои руки сам себе на грудь положил, значит, ему больше нравится спереди? И да, вообще-то, я очень даже готов, я хочу ещё одну случку с тех пор, как он поцеловал меня, да и вчера хотел. Ой, вернее, вязку. Я увлекся поцелуем и чуть зубами не клацнул от резкого грохота. Коля мгновенно отодвинул меня, ловко и быстро застегнул пуговицы, поправил ремень и шепотом велел мне тоже одеться. Я поспешно проскользнул в ту, первую комнату, натянул одежду, пока он открывал дверь. — Машина ждёт, товарищ майор, — доложил молодой на вид человек, но тоже в форме. Почему они все в форме? Неужели после войны не осталось людей, которые не были бы военными? Хотя нет, я же видел на улице другую одежду, да и женщин видел. — Одну минуту, — оставив дверь приоткрытой, он повернулся ко мне, — обувайся, быстро, — его тон предвещал скорое возвращение майора, так что я не стал вредничать, поспешно начал наматывать ткань на ноги, — в телеграмме обещали машину только вечером. Я даже не стал прислушиваться дальше, поспешно сунул ноги в мерзкие сапоги. Надеюсь, там, куда мы приедем, мне больше не придется их носить. В этой машине воняло даже сильнее. Меня усадили посередине, подлезть ближе к окну мешали и майор, и тот незнакомый парень в форме. И они ещё и курили! А машину трясло и покачивало, мне быстро стало дурно, я закрыл лицо руками и наклонился вперед, чтобы не видеть этого всего, не ощущать эти ужасные запахи. К счастью, ехать было не так уж далеко, но я все равно очень обрадовался, когда мне позволили выйти из машины, душной и вонючей. Вдохнув теплый воздух полной грудью, я чуть не поперхнулся запахами множества сородичей. И их крови. Впереди был довольно большой дом, и оттуда доносились все эти запахи, туда меня хотели отвести. Я попятился, прикидывая, могу ли сбежать, потому что хорошего там явно ничего не происходит. — Вперёд, — процедил майор, пихая меня в спину, — шевелись, я сказал! Сопротивляться было сложно, я послушно перебрал ногами. Не люблю этот тон. Но так не хочу туда идти! Что же там такое происходит? Может, сбежать? Но у них у всех оружие, а до ближайших деревьев даже на четырех костях бежать слишком далеко. Внутри было почти темно, только маленькие жёлтые ненастоящие солнышки под потолком. Все окна оказались заклеены, света и воздуха почти не давали. Но нас повели вниз, под землю, и там затхлый влажный воздух был просто пропитан запахом своих. Я просто оторопел, когда увидел их. Они сидели в клетках. В клетках! Тоже учуяли меня, смотрели на меня, все побитые, порезанные и в клетках! Меня пихнули в спину, я едва не свалился со ступенек. — Пока что на карантин, — распорядился один из людей, и меня тоже втолкнули в одну из клеток, с лязгом захлопнули дверь, — хороший образец, майор, молодой и крепкий, а то у нас тут только дети и уже взрослые. Снимай одежду и готовься к осмотру. Я решил послушаться, потому что тут были люди с оружием. И майор, он не любит, когда я не слушаюсь. Но он что, оставит меня тут? Он сюда меня вез, специально для клетки? Он смотрел на меня очень странным взглядом, то ли строгим, то ли жалостливым. — Он довольно послушный, разве обязательно в камеру? — глухо спросил Коля, отворачиваясь. — Ваш опыт кинолога сделал вас сентиментальным, майор? — усмехнулся все тот же человек. — Они ближе к животным, чем может показаться, на людей только внешне похожи, поэтому только в камере им и место. — Где-то я уже такое слышал, — невесело улыбнулся он, почесывая подбородок. Мы совсем не животные! Мы просто по-другому живём, но ведь у нас тоже есть язык, семьи, ремесла! Почему люди решили, что они лучше нас, если просто живут в городах и ходят в одежде? — К слову, ваши навыки дрессировки могли бы нам здесь пригодиться, — услышав это, я приподнял голову. Он тоже останется здесь? Среди тех, кто так мучил моих сородичей? Я же вижу, в клетке напротив они все в синяках и ранах! — Я сбегал из концлагеря не для того, чтобы узнать, что такой же есть прямо под Москвой, — резко ответил майор, — и уж точно не для того, чтобы в нем работать. Развернувшись, он ушел, раздражённо топая по ступенькам, а ему вслед только смеялись. Оставил меня здесь. Привез меня к этим извергам и оставил! Таким было его задание? Поэтому он не мог назвать меня своим партнёром, знал, что оставит меня тут? Но у меня не получалось на него злиться, почему-то казалось, что он не знал всего. Когда все ушли, пришла женщина, а с ней двое людей с оружием. Они больно заломили мне руку, хотя я не пытался сопротивляться, она очень неприятно кольнула меня в локоть и ушла. А я остался. В клетке, на холодном влажном полу. — Как ты, малыш? — тихо спросил старший в клетке напротив. Там с ним были только ребята младше меня, забившиеся кучкой в уголок для тепла, а он подошёл к самой решетке, смотрел на меня с тревогой. — Тот человек мучил тебя? Наверное, из-за слабого запаха он решил, что меня насильно вязали, так что я покачал головой. Коля не делал мне ничего плохого. Но я так давно не видел своих! Вжавшись в решетку, я протянул руку, и мы едва-едва дотянулись друг до друга кончиками пальцев, но мне все равно полегчало. Наверное, я с чем угодно справлюсь, когда рядом есть уверенный и ласковый старший. Интересно, как там мои? Точно ли сбежали? Батя, наверное, горюет по мне, решил, что я умер. Но зато теперь он будет свободен от обязанностей по воспитанию, сможет найти себе партнёра или новую женщину, ведь не положено тратить силы на что-то, кроме сына. Вскоре за мной пришли. Я думал, что пересадят в камеру к остальным, но меня повели наверх, где было чуть легче дышать. И привели в комнату, где была женщина, вернее, такая же юная, как я, почти девочка. Тоже измученная и побитая, тоже в переходной форме. Мне стало так ее жаль, когда я увидел, что ее длинные светлые волосы все слиплись от крови. И на ней был запах случки от множества людей, это просто ужасно, зачем они с ней так? — Тебе нужно ее повязать, — распорядился тот человек, который предлагал Коле остаться здесь. Я сразу замотал головой, отказываясь. Во-первых, мы с ней оба ещё не прожили столько лет, чтобы делать детей. Во-вторых, она же умрет! Все женщины могут родить только один раз, потом умирают. И даже если все это глупости, то я все равно не буду. Не буду, потому что тогда мой сын родится в клетке, худшего и представить нельзя. А ещё они все смотрят, я же не буду заниматься таким на виду! Нас пообещали не кормить, пока не сделаем, что нужно, и заперли. Но все равно наблюдали через окно. Она сразу заплакала, когда я подошёл и сел рядом, вся сжалась, но я не собирался делать ей ничего плохого. Я никогда и никого не стал бы насильно вязать, особенно потому, что знаю, как это больно и противно. Только обнял, чтобы чувствовала своего рядом, и ласково погладил по плечу. Она заплакала ещё громче и прижалась ко мне изо всех сил, замученная и исхудавшая. Люди ужасны. Хорошо, что Коля ушел отсюда, я бы не смог помнить его хорошим, если бы знал, что он причастен. — Почему они так с тобой? — прошептал я, пытаясь сесть так, чтобы согревать ее своим телом. — Хотят посмотреть, почему мы умираем, — всхлипнув, она подняла побитое лицо и положила голову мне на плечо, — все наши отказываются вязать, поэтому они пытаются сами. Отвратительно. Люди такие мерзкие, у меня просто слов нет! Они хотят, чтобы она умерла, просто чтобы посмотреть на это! И ребенка потом обязательно будут мучить, тут уж нет сомнений! Отвратительные, мерзкие, гадкие, я будто в кучу сороконожек попал. Нас оставили очень надолго, но девочка хотя бы поспала. Судя по тому, что она почти сразу очень крепко заснула, ей не дают спать. Или она не может спать, потому что боится. Но я обнимал ее, она чуяла рядом своего, и потому смогла расслабиться. Пока она тихонько посапывала, иногда вздрагивая, я пытался придумать, что делать. Но как тут сбежишь, когда повсюду люди с оружием? Хотя почему я продолжаю бояться умереть? Если мне придется так жить, то я лучше нападу специально на одного из солдат, чтобы он убил меня. Два дня прошли, как какая-то сумасшедшая круговерть. Меня тыкали иголками, осматривали, били, оставляли иногда в клетке, а потом все начиналось снова. И били с остервенением, со злобой, хотя я старался быть послушным, делал все, что мне говорили, если это не касалось моих. Меня заставили смотреть, как насильно вяжут бедную девочку, и убеждали, что все сразу кончится, если я соглашусь сделать то же. Мне было ее жалко, очень, но я не мог так поступить ни с ней, ни со своим сыном. Она просто тихо плакала, вздрагивала от ударов. Так не должно быть. Почему с нами так? Разве мы сделали что-то плохое? Или люди сделали что-то такое, чтобы получить над нами власть? Вышли бы мы один на один, без оружия — я бы показал, кто здесь по-настоящему сильный. А мучить слабых, женщин, детей, угрожая оружием — так любой может. Потом меня перевели в камеру к остальным, стало немного легче. По крайней мере, я мог чувствовать их рядом, мог жалеть их и они могли жалеть меня. Ночью, когда все малыши спали, старший усадил меня в углу, принюхался и прислушался. — Теперь, когда ты здесь, мы можем попробовать сбежать, — совсем тихо прошептал он мне в ухо, отодвинулся немного, чтобы узнать мое мнение. Я твердо кивнул. Здесь, в этой клетке, только малявки зим по пятнадцать, а я уже почти совершеннолетний, да и не успел исхудать, ещё пока сильный, смогу помочь, — нас могут убить, но это лучше, чем сидеть здесь. С этим я был согласен. Мы разработали план, по одному разбудили детей и рассказали им, чтобы не начинали шуметь. И они радовались, готовы были помочь. Это хорошо, главное, чтобы не испугались. Утром принесли еду. Один человек зашёл в клетку, второй с оружием остался у ступенек. Старший почти все свое мясо отдавал детям, поэтому едва мог ходить, взял на себя безоружного и близкого. А я по сигналу прыгнул на второго, повалил его. Мне не хотелось убивать, но очень хотелось жить, поэтому я вцепился ему в горло клыками, заодно и помешал закричать. Старший забрал ключи от решёток и поковылял дальше, там, в дальнем углу, была ещё одна клетка, но я ни разу не видел, кто в ней. Вернулся он с двумя старшими, у одного из них не было руки. И девочка тоже была с ними. Это хорошо, значит, у нас хотя бы двое здоровых старших, мы справимся. Оказалось, что и девочка здорово помогала. Она была просто кожа да кости, к тому же, на зиму младше меня, но все равно бесстрашно бросалась на людей и с ненавистью грызла глотки. И ее можно понять, так сильно мучили. Мы не стали особо стремиться к убийствам, просто избавились от тех, кто преграждал нам путь к выходу. Снаружи было раннее утро, только светало, и мы воспользовались этим, чтобы в волчьей форме добраться до ближайших деревьев. Там пришлось сделать передышку, потому что все были избитыми и изголодавшимися, я же ещё пока мог нормально двигаться и залез в дупло, нашел там спящую белку с бельчатами. Не косуля, конечно, но хоть какое-то мясо. Настроение у меня было прекрасное. Мы выжили, мы выбрались, и я не буду жалеть об этой попытке сбежать, даже если меня найдут и убьют. Или если мы не найдем здоровый лес и будем голодать — все равно не буду жалеть. У нас семеро детей, которым ещё зим пять до совершеннолетия, девочка, я и трое старших. Даже несмотря на то, что один из них не сможет охотиться, он поможет с воспитанием, а уж мы втроём прокормим всех, был бы лес.