Мир запахов

Я уезжал. Уезжал с Колей так далеко, что и представить было трудно – в Сибирь. Не имел представления, где это, но он показал мне на карте – это куда дальше, чем то место, откуда он меня забрал. Я собрался уехать с ним так далеко, что никогда не смог бы вернуться к своим, даже если бы бежал всю жизнь. Но я решил ехать. Решил, что мне с ним хорошо, выбрал его, а не своих. Его, ласкового, теплого, иногда зыркающего строго, но очень заботливого. Выбрал просыпаться, когда он вставал рано утром, еще до восхода, и уходил на работу к псинам, провожать его у дверей, целовать его. Даже если я больше никогда не смогу есть мяса, не смогу охотиться и нежиться под солнцем, валяясь в пахучей траве, я все равно выберу его. Надеюсь, я не пожалею о своем решении. И мне хотелось еще раз увидеться со своими, распрощаться, поблагодарить, но это будет лишнее, только бередить, меня ведь уже отпустили. Надеюсь, они справятся без меня, ведь скоро уже еще несколько малышей станут взрослыми, они уже вполне способны помогать с охотой. Но я буду скучать. И по крошечному малышу буду скучать, надеюсь, он переживет свою первую зиму, это самое опасное время. Не знаю, как я буду жить без своих, хватит ли мне тепла от одного Коли? Мы уезжали на поезде, снова на этой вонючей грохочущей штуке. Снова в маленькой комнатке предстояло провести много времени, даже не одну ночь, а еще теперь с нами было двое других людей, тихих женщин. Они были такие худые, что мне хотелось отдать им свою еду, ведь им еще сыновей носить, на это нужно так много сил. Приходилось напоминать себе, что это чужие женщины, люди, а не свои, ради которых можно было бы и поголодать. Впрочем, Коля тоже был с ними вежлив, даже уступил одной из них ту скамью, которая снизу. Мы с ним оба ютились наверху, на узких скамьях, где не получалось сидеть, не получалось вытянуться лежа, даже клубком не получалось лежать, места не хватало. И из-за этих женщин я не мог сменить форму, застрял в человеческом виде, от этого ныли зубы и руки, я не мог спать по ночам, все крутился и вертелся, но удобно лечь все равно не выходило. Только в тесном, вонючем туалете, запираясь от всех, я мог немного дать телу отдохнуть, менял форму на переходную и старался дышать через раз, чтобы не чувствовать гадкие запахи. В голову столько раз лезли мысли о том, что я зря согласился, мог бы сейчас бегать по лесу, валяться в снегу вместе с малышами, сгрызать прямо с костей еще теплое мясо, наслаждаясь своей удачей в охоте. Но Коля тоже лежал неудобно, тоже ворочался и вздыхал. Он сразу, еще до поездки пообещал мне, что это только на время дороги, потом у нас будет дом, будет теплая постель, даже, вроде бы, недалеко будет лес, где можно будет побегать в свободное от работы время. И я старался верить, старался напоминать себе, что он и сам бы вряд ли захотел жить вот так, в тесноте и шуме, все время. Мне так хотелось прикоснуться к нему, потереться, обнять. Хотелось его ласковых поцелуев, чтобы взъерошил мне волосы, но он даже не особо говорил со мной, просто читал, что-то черкал в своей книжечке или дремал. И я старался читать, но с каждым днем мне становилось все сложнее сдерживаться, так хотелось уже в переходную форму, а то и в звериную, хотелось размяться, пробежаться, подышать свежим воздухом. Мне так хотелось уже скорее в лес! Почему надо было уезжать? Почему нельзя было остаться там, в Москве? Разве меня бы обязательно узнали? Разве там не нашлось бы для меня работы, на которой я мог бы получить те самые деньги, на которые можно купить еду? Разве не мог я остаться в лесу, где не было бы нужды носить эту неудобную и колючую одежду, тесную обувь? Спать под звездами, вкусно есть, нянчить малышей. И тосковать по этому человеку. Нет, я не мог, я хотел к нему, мне нужно было к нему, я ведь признал его партнером, мне хорошо и тепло с ним. Когда Коля сказал, что мы приехали, я готов был запрыгать от радости. Наконец-то! Он ведь обещал, что будет дом, будет просторно, будет тепло! Добираться приходилось в грохочущем и неприятном автомобиле, тащить с собой тяжелые сумки, лямки которых впивались в плечи даже через толстую мягкую рубаху, но возможность отдохнуть подгоняла меня не хуже тычков тех людей, которые держали нас в клетке. – Ну вот и приехали, – вздохнул Коля, выбираясь из автомобиля. Я выпрыгнул следом, схватил сумку, потянул носом морозный воздух, наслаждаясь его свежестью. Скоро еще будет и тихо, – вот тут будем жить. Это место мало походило на город. Вокруг были небольшие дома, как в деревне, куда я часто забегал, с низкими заборчиками, укрытые толстым слоем снега. Дом, на который он смотрел, был маленький, с одним этажом, белый. Перед ним было расстояние до забора и дороги, в таких, я видел, выращивают овощи. Вкусную сладкую морковку, хрустящие огурцы. И недалеко, за домом, виднелись деревья – лес! Я смогу ходить туда, ведь правда? Пока Коля прощался с человеком, который привез нас на машине, я пробрался через снег к двери, заглянул в дом через темное пыльное окно. Внутри были шкафчики, как у него на кухне были, и даже отсюда было видно, что пыльно и пусто. Но мне все равно, если это дом, где он сможет жить, а я и на полу смогу спать, если понадобится. Мне надо заботиться о слабом человеке, который не может сам себя прокормить и обогреть. Он открыл ключом дверь, впустил меня. И я не стал даже дожидаться, когда он закроет ее, зашел в первую же комнату слева, бросил сумку и начал стаскивать одежду. Проклятая обувь с тугими шнурками, проклятый ремень давит на живот, рубаха колется, все тело болит! И переходить слишком резко в другую форму тоже было больно, но зато с каким удовольствием я сразу же встал на четыре кости и потянулся, давая отдых уставшей спине. – Только к окнам не подходи, – проворчал Коля, присаживаясь рядом на корточки. Я улегся удобно и положил голову ему на колено, закрыл глаза, чувствуя, как он, наконец-то, гладит меня по шее. Я скучал по его рукам. Наверное, он устал, но я хочу, чтобы сегодня он был ласков со мной, хочу вязку, – и не засыпай, нам тут еще все отмывать сегодня. Я не боюсь работы, согласен помочь убрать пыль, как уже помогал у него в том доме, в Москве. Ведь и мне тоже тогда будет тут приятнее, а то воздух затхлый, пыль лезет в нос, щекочет, хочется чихать. Но вот я еще совсем немного полежу, совсем чуть-чуть, а потом опять придется встать на две ноги и одеться, хотя бы без ремня. И покушать бы еще хотелось, мы только завтракали, мне достался бутерброд с вкусненькой колбасой и два яйца, сухих и уже невкусных, потому что их сварили давно. Он дал мне поваляться на твердом полу, пока доставал из сумки остатки еды, пока приносил дрова к маленькой печке. А потом я уже сам встал, натянул штаны и тонкую рубаху, потому что холодно мне не было, тем более, тут, в комнате, и ветра не было. Я бы и в переходной форме поел, но ему не нравится, когда я так ем, все морщится и превращается в майора, ворча на чавканье. Коля переоделся в старые штаны, поэтому сидел со мной на пыльном полу, спокойно жевал и лениво осматривал комнату, видимо, раздумывал, что нужно сделать. И мне вдруг стало стыдно. Он из-за меня все бросил, как и я, ему тоже пришлось уехать далеко от родных мест, сменить дом, и ведь он не жаловался. А я думал, что зря с ним уехал, хотел вернуться назад. Он ведь тоже хочет, я уверен. Мне нужно больше ценить его, больше думать о нем, я хочу стать для него самым лучшим партнером, чтобы ему со мной было хорошо, чтобы он не жалел, что помог мне, принял меня, не упрекает. Не считая того, что он только недавно перестал называть меня дурачком и идиотиной за то, что я выбрал его, а не своих и лес. Мы до темноты отмыли все три комнаты и кухню. Сначала мокрыми тряпками убрали пыль с пола и всех поверхностей, открыв настежь окна, чтобы впустить свежий воздух в давно закрытый дом. Мне было так жалко его покрасневшие руки, ведь на улице мороз, вода ледяная, и я старался делать все побыстрее, чтобы ему меньше досталось мыть, чтобы быстрее закрыть окна и дать ему возможность убрать мокрую тряпку из рук. Потом, когда все было вымыто, он плотно закрыл окна, подкладывая что-то, чтобы не было сквозняков, и вышел на улицу. В углах двух комнат была печка, но топить ее надо было с улицы. Он сам развел в ней огонь, и от нее почти сразу пошел теплый воздух, я сразу его почувствовал. Выходит, так можно одной печкой топить две комнаты? Надо будет перетащить кровать поближе к ней, она как раз в комнате с печкой, чтобы человеку было не холодно спать, я боялся, что он может заболеть, даже под одеялом. Коля рассказывал, что тут будет куда холоднее зимой, чем в моем родном лесу и в Москве. Пока дом медленно согревался, я по его поручению протер все полки внутри шкафов, а сам он разложил привезенную с собой одежду и посуду. В доме было две узкие кровати, и, наверное, надо будет притворяться, что одна из них моя. Ведь он говорил, что никому нельзя рассказывать, что мы партнеры, только друзья. Он помог мне после разрушения моей родной деревни, оставил свой адрес, а я приехал к нему в Москву. Теперь мы сдружились и будем жить вместе, пока он поможет мне обустроиться и научиться грамоте, вот. Зовут меня теперь Леша, Алексей Волков. Смогу ли я еще хоть когда-нибудь услышать свое настоящее имя? Окно в комнате, где стояла кровать, выходило не к дороге, а к лесу. Он так манил мой взгляд, я представлял, как там будет пахнуть, есть ли там звериные тропки, потому что дома стоят так близко. И никто не заглянет, так что можно будет спокойно спать в переходной форме, чтобы было удобно, а еще чем-нибудь завесить его и расслабиться. – Куда! – прикрикнул Коля, когда я влез на застеленную кровать. – Мыться шагом марш! Я заворчал было, но потом подумал, что да, мне надо помыться. Я весь провонял той тесной комнатушкой, запахом той грохочущей огромной машины, пылью от этого дома. Лучше уж мылом пахнуть, оно тоже невкусное, но это чистый запах, будто бы немного скрипучий в носу. И вода тут пахла совсем по-другому, я даже попробовал, чтобы убедиться, что и на вкус другая. Но вкуснее, чем из того водопровода в Москве. Вымывшись, я насухо вытерся и в переходной форме все же забрался на кровать, покрутился, устраиваясь удобнее, зарылся носом в мягкую и плотную подушку, которая пока что совсем не пахла нами, только перьями. Ничего, скоро эта комната вся пропахнет мной, Колей, нашими объятиями. Я научусь всему, что нужно, и буду каждый день ходить на работу, чтобы ему не приходилось меня кормить, я ведь уже взрослый, должен сам о себе и своем партнере заботиться. Хочу добыть для него вкусную еду. Он ведь говорил, что нечасто может есть мясо, вот схожу на охоту поглубже в лес, чтобы точно никто не увидел, загоню для него дичь. Интересно, тут есть косули или олени? Да ведь и заяц даже сойдет за мясо, они костлявые, но малыши обычно очень любят нежную зайчатину и побаловаться с косточками, они ведь тонкие, маленькими пастями как раз удобно грызть, когда зубы чешутся. Птичьи кости тоже бы подошли по размеру, но они трескаются, ими можно поранить рот. – Только не засыпай, – попросил Коля, с полотенцем на плече заходя в комнату и прикрывая за собой дверь, наверное, чтобы не выпускать тепло, – нам еще нужно сходить в магазин и найти дорогу к моей новой работе. – Школа служебного собаководства Главного Управления милиции НКВД СССР, – пробормотал я старательно заученную фразу, в которой понимал только про собак. – Правильно, – с усмешкой похвалил он, садясь рядом с моей головой и почесывая меня за ухом. Я сразу перебрался с подушки ему на колени, чтобы не вздумал отодвигаться, я так скучал по его запаху, – это должно быть где-то рядом. Мне не хотелось открывать глаза, вставать, что-то делать, куда-то идти. Мне хотелось только лежать у него на колене, чтобы он гладил меня по голове, потихоньку дышал, спокойный и совсем не майор, пусть и пах только собой под этим дурацким мыльным запахом. Я постараюсь, чтобы он не жалел о том, что оставил дом и приехал сюда со мной, чтобы тут он тоже чувствовал себя нужным и защищенным. – Ты любишь зайчатину? – тихо спросил я, потому что в тишине и не хотелось говорить громко. В печке, совсем рядом, потрескивали дрова, тихонько гудело, наверное, дым, тихо дышал Коля. Я даже слышал, как бьется его сердце. – Кто же не любит, если она на кролика похожа, – хмыкнул он, проходясь всей пятерней по моим волосам против шерсти, – а что? – Хочу добыть для тебя мясо, – я немного передвинул голову и уткнулся носом ему в бедро, потерся щекой, – не знаю, есть ли тут олени. – Вообще-то, чтобы охотиться, надо специальный документ с разрешением иметь, – сказал человек, человек до мозга костей. Какой мне нужен документ, чтобы гонять по лесу дичь? Кто будет спрашивать документ в трех днях бега от города? Догонят ли они меня в лесу? Я и сам знаю, получше этих городских созданий, что нельзя охотиться у водопоя, нельзя драть самок зимой и подтелков, чтобы не истощить лес. А если нельзя просто потому, что люди так решили, то чихать я хотел на такие разрешения. – Кто будет разрешать волку в лесу? – буркнул я, недовольно жмурясь. Люди ничего не знают о природе, забыли или не знали ее законы, но почему-то думают, что могут что-то запретить мне. И что они сделают, чтобы помешать мне охотиться? Застрелят? После того, что люди с оружием делали со мной в клетке, если встречу человека в лесу и почувствую угрозу, я не буду сомневаться. – Ну, если так, то ты прав, наверное, – он потянул меня за плечо, чтобы откинулся на спину. Я недовольно приоткрыл глаз, – сделай-ка из себя человека. Я послушно сменил форму, хотя мне уже тошно быть человеком. Но он наклонился надо мной и поцеловал меня. Было немного неудобно, но его теплые губы были такими ласковыми, я попытался приподняться, чтобы быть к нему ближе. Такой чудесный поцелуй, я так ждал, так хотел его все эти дни! Поэтому я засопротивлялся, когда он попытался отстраниться, развернулся и вцепился ему в плечи, прижимаясь к губам и требуя еще поцелуев, еще и еще. И даже больше. Мы ведь только что помылись, как он любит, в комнате стало теплее, кровать чистая, никого нет. Все его требования выполнены, а я так хочу вязку, так хочу его всего покрыть своим запахом. Коля не возражал, повернулся, опрокидывая меня на спину и коленом раздвигая мои ноги. Да, да, скорее, я так хочу! Мы так долго были рядом, но я не мог прикоснуться, не мог даже просто обнять его, ведь он боится, что о нас узнают. Я ничего не боюсь, я бы помог ему убежать или даже сражался бы за наше право быть вместе, но не хочу заставлять его. Если ему так страшно, я буду с ним тайно, пусть, ведь я же знаю, что он мой партнер, большего не нужно. Он целовал меня, целовал мою шею и грудь, обнимал и нежно поглаживал, заботясь, чтобы мне тоже понравилось. Поэтому я постарался расслабить живот, чтобы скорее принять его, чтобы он придвинулся ко мне ближе, прижался всем телом, дал мне почувствовать все свое тепло. – Я так скучал, – прошептал он, немного прикусывая мое ухо, – с ума сходил, вспоминая, какой ты открытый и дикий, – он поцеловал там же, сжимая мои бедра и медленными толчками вставляя. Я обнял его покрепче, зарылся лицом ему в плечо, окунулся в его запах, пусть и испорченный мылом, – и ведь при этом нежный, как котенок, – в знак возмущения я цапнул его за шею, – ладно, как щенок, хорошо. Он двигался медленно, даже непривычно, все целовал и целовал меня, наверное, тоже мучился, пока мы ехали сюда. И мне так тоже понравилось, так близко и осторожно, будто бы даже приятнее, чем раньше. Наверное, мне всегда будет с ним нравиться. Лежать тихонько рядом мне тоже понравилось. Молчать и просто лежать, обнимаясь. Коля редко так делал, обычно сразу вставал, чтобы одеться, и я с нетерпением ждал лета, чтобы было тепло, чтобы он не мерз, а теперь вот даже в прохладной комнате он не торопился, лежал со мной рядышком, положил голову мне на грудь и закрыл глаза, отдыхая. Я обнял его плечи и голову, гладил по волосам, без слов благодаря за ласку, за приятную вязку, за то, что поехал со мной, чтобы меня же спасти от возвращения в клетку. Мог ведь просто выгнать и сделать вид, что не знает. Мог побыть со мной месяц и отправить обратно в лес, я ведь сразу сказал, что меня будут ждать. Но он выбрал меня – как до этого я выбрал его, и ведь даже не сомневался. Ведь не сомневался, правда? – Ты не жалеешь, что уехал? – тихо спросил я, чтобы не разбудить, если он уже засыпает. – Я там все равно был один, – прошептал он. Вот как, значит, у него и правда не было никакой семьи, кроме жены? Даже жалко, какие люди одинокие, у нас все дети между собой тесно дружат, старшие помогают друг другу, всегда стараются позаботиться о тех, кто младше, – даже Алексеича в Минск перевели, я совсем один остался. Алексеича? Неужели он о том, кто угощал меня невкусной горькой сладостью и вкусненькой рыбой? Они семья? Но ведь даже не обнялись ни разу, не прикоснулись, кроме пожатия рук, такие странные. Я пригрелся, обнимая теплого мужчину, чувствуя его теплое дыхание, хотел так и заснуть, наконец-то, выпрямившись, на более мягкой кровати, чем скамья, но Коля вдруг сел. – Так, не спать! – скомандовал он, вставая и разминая плечи. – Иначе ужинать будет нечем. Остаться без еды я не хотел, так что тоже с ворчанием встал, оделся, зашнуровал дурацкую обувь. Хорошо хоть, что она легкая, для лета, не такая тяжелая, большая и жесткая, как сапоги, в которые он обувал меня… Тогда. Мне не нравилось вспоминать те времена, потому что я остался без своих, далеко от родного леса, попал в клетку. И все из-за этого человека, кутающегося в теплую одежду. И я все равно приехал к нему. Что-то внутри чувствовало, что больше он так не сделает. Ведь мы проехали через половину карты не для того, чтобы меня забрали в другую клетку? На улице было приятно. Похрустывал снежок, вокруг были только маленькие дома и много спящих деревьев, которые весной будут вкусно пахнуть набухшими почками, а летом дадут приятный тенек. Не было вонючих тарахтящих автомобилей, не было сплошных серых зданий. Может, это только Москва такая неприятная? Мы приехали в Новосибирск, и мне было смешно от этого названия, потому что, выходит, где-то есть Старосибирск, но, может, тут так мало людей именно потому что это новый город? – Такой странный город, – сообщил я, потому что Коля шел молча и не говорил ничего о переезде или новом месте. – Это окраина, – ответил он, пропихивая руки поглубже в карманы. У него покраснел кончик носа! Хочу потереться своим носом об это милое красное пятнышко! – здесь не так густо народ живет, а ближе к центру как в Москве. Я не постеснялся хмыкнуть, и он пихнул меня локтем. Мне не нравятся города, разве я виноват? Тесно, шумно, слишком много неприятных запахов и мало зелени. До места, где ему предстоит работать, идти оказалось недалеко. И я еще на подходе учуял запах псины. Опять он будет весь провонявший ими приходить, фу! Но ведь надо работать, чтобы получать деньги, это я хорошо запомнил. Но что там можно делать каждый день? И тут есть другая работа, не с собаками? Они нас не любят, ведь мы пахнем как волки, как их враги. Мы возвращались уже по другой улице, я старался запомнить места, чтобы потом тут тоже освоиться, запомнить названия улиц. Они какие-то странные, не похожи на обычные слова, но я могу их прочитать, все буквы уже знаю. И я вдруг с порывом ветерка учуял волшебное. Чтобы убедиться, я помчался прямо через сугроб, через низкий заборчик, чтобы скорее, скорее… – Куда ломанулся? – крикнул за спиной Коля, но я потом, потом ему все объясню! – Здравствуй, малыш, – улыбнулся старший, тоже учуявший меня и вышедший на крыльцо, чтобы встретить, – откуда же ты здесь? Я еще не добежал, а он уже протянул руки, и я с удовольствием забрался в его объятия. Я впервые видел настолько старого старшего, наверное, это потому, что он тут живет, в доме, да и их много. – Из Москвы, – пробормотал я, прикрывая глаза и с восторгом вдыхая его запах. Запах своих, родной, теплый, такой мягкий, прямо как в моих снах, – я боялся, что больше никогда не встречу своих. – Да чтоб я сдох! – ругнулся запыхавшийся Коля, обогнувший, наконец, дом, видимо, он побежал по дороге, а не напрямик, как я. Нас пригласили в дом, за стол. Человек пытался отказаться, ему явно было неловко, но это первое правило при встрече с кем-то из незнакомых своих – поделиться едой с уставшими с дороги путниками. И нам дали мясо! Мне на тарелке вручили холодный, но вкуснющий кусок лопатки коровы, он и без крови хорош. А для Коли девочка пожарила похожий кусок на сковородке и дала еще вареную картошку и огурцы, но какие-то странные, они пахли чесноком и солью, были очень мягкие и вообще на огурцы на вкус не похожи. Им повезло, что в стае есть девочка, значит, будут и дети, она уже почти взрослая, зим четырнадцать или пятнадцать. За едой я коротко пересказал свою историю, ведь путь у меня получился долгий и длинный. Только про клетку сказал, что меня поймали, не стал говорить, что это Коля меня туда отвез, он ведь не хотел, не остался там, не мучил меня. И ему я тоже не хочу напоминать об этом, ведь знаю, что он винит себя, хотя должен был исполнить приказ, полученный на работе. – Лягух-путешественник, – усмехнулся старший, поглаживая меня по макушке, – настрадался ты, маленький, – я уже взрослый! Но он ведь такой старый, наверное, даже его внуки старше меня, – тебе повезло найти человека, который смог помочь. Что будешь делать дальше? – Не знаю, – признался я, прижмуриваясь от приятных прикосновений его сухой и сильной руки, – нужно найти работу. – У нас почти все взрослые работают на мясокомбинате, хочешь с нами? – предложил старший, и Коля выпрямился, стрельнул на него взглядом. А я смогу? Они явно давно живут в городе, у них большой дом с двумя этажами, а я не умею ничего из того, что нужно уметь для жизни в городе. Не хотелось бы подвести старшего, который проявил ко мне доброту. Но часть про мясо мне нравится. – У меня получится? – прямо спросил я, наклонил немного голову, чтобы ему было удобнее гладить. – Я не особо много умею. – Разделывать туши, носить тяжелое, а потом научим тебя другой работе, – старший так по-доброму мне улыбался, что хотелось сползти со стула на пол и положить голову ему на колени, но ведь это не мой старший, – я хочу присмотреть за тобой, пока не освоишься. Для меня написали адрес на бумажке и сказали приходить послезавтра, потому что завтра воскресенье, выходной. И я не мог нарадоваться такой удачной встрече, тому, что мы живем рядом. Я согласен на любую работу, если со своими! Бегать, прыгать, таскать туши и другие тяжести – это я хорошо умею и буду стараться. – Оказывается, вас больше, чем я мог представить, – вздохнул Коля уже на улице, когда мы шли к магазину. – Не думал, что наши живут в городах, – согласился я, а улыбка все не сходила с лица, – такая большая семья, здорово. Я помог донести тяжелую еду до дома, по указке помог приготовить, а потом с удовольствием съел тарелку еще горячего супа с хлебом. Хлеб тут был вкуснее, чем тот, который раньше давали. Если я буду работать на мясокомбинате, может быть, смогу приносить домой мясо? Или смогу ходить на охоту вместе со своими? Если они согласятся взять лишний рот, конечно. После еды я хотел раздеться и закопаться в кровать, ведь уже стемнело за окном, но человек позвал меня с собой. Показал, как добавить дров в печь за домом, а потом повел куда-то дальше. Между рядом домов и лесом было большое расстояние, из-за снега туда пришлось бы долго идти, но мы просто спустились в небольшой овраг. – Разомнешь лапы? – предложил Коля, поправляя шарф на шее. Лапы? А можно? Я сразу же выпрыгнул из одежды и сменил форму, потянулся хорошенько передними и задними лапами, во всю пасть зевнул. И всласть набегался по рыхлому снегу, чтобы устать, чтобы приятно ломило лапы, чтобы потом, в тепле и рядом со вкусным человеком быстро уснуть. Он вдруг помахал какой-то довольно толстой палкой. И улыбался ведь! Я что, собака? Но двигалась она так заманчиво, что мне, как в детстве, захотелось почесать зубы о что-нибудь деревянное. Человек не успел ее бросить, я вцепился в один край и дернул, он чуть не упал, зарылся ногами в снег, перетягивая ее на себя. Поэтому я отпустил, он потерял равновесие, начал падать на спину, и я прыгнул вперед, навалился на него и уронил в сугроб. – Ладно, ладно, ты победил! – смеясь, Коля обнял меня, хотя весь оказался в холодном снегу. Я не мог насмотреться, как он хохочет. Впервые при мне он так заливисто смеялся и оказался таким красивым, что я не удержался и вылизал ему все лицо, заставляя фыркать и жаловаться на слюни. Пусть он не может побегать со мной, не может дать уткнуться носом в теплый мягкий мех – зато я зарылся лицом ему под шарф, шумно нюхая гладкую кожу. Он не может потереться о меня, выражая нежность, но он обнимает и почесывает меня своими человеческими руками, смеется и весь дрожит от этого подо мной. Это мой человек, мой хрупкий, слабый, мерзнущий человек, которого я обязан защитить, накормить и обогреть.