Хирург и Анестезиолог

Это утро для Леры не задалось. Тот, кто придумал ставить пару по физкультуре субботними утрами, достоин самого страшного проклятия — это она решила еще в пятничный вечер. Может, получится отпроситься? Или сказать бабушке, что ей ко второй? Неприятным утренним сюрпризом стали не вовремя пришедшие месячные — девочка проснулась от противных ощущений на бедрах и в красных пятнах на простыне. Только вчера надела ведь эту пижаму! Дядя Юлик в ответ на такую жалобу махнул бы рукой, а потом добавил, что нерегулярный цикл у подростков — дело самое обыкновенное. «Хорошо ему, взрослому мужику, рассуждать о женских проблемах, пусть он хоть трижды доктор!» — думала она, сдирая с постели испорченную простынь. Она вышла из душа посвежевшей, но все еще в подавленном настроении. Кстати о дяде — он обещал позвонить вчера вечером, но так и не сделал это. Лера немало огорчилась, но решила, что тот, скорее всего, снова поехал в бар со своим приятелем, дядей Витей, и трубку, скорее всего, не возьмет. А ведь он просил заехать после пар к нему домой, чтобы помочь отвезти котов в гостиницу для животных, а потом — поехать в кино или просто погулять по крупному ТРК, смотря какое настроение будет у обоих. Дядя Юлик на самом деле крутой. Просто почти постоянно уставший. Она пришла в колледж действительно ко второй. Никто даже не спросил, где она была — прогуливать пары было в полном порядке вещей почти у всей ее группы, и на припозднившуюся девочку никто не обратил внимания. Лера особо не общалась ни с кем из своих одногруппниц. Она слишком уж выделялась своим неформальным видом и увлечениями среди модно-колхозных девиц с неряшливыми «гульками» на макушке и разговорами о ногтях и сексе — в странной одежде, низкорослая, щуплая, с вечными синяками под глазами на пол-лица и крашеными фукорцином волосами — тайком от матери и отца, всего за две бутылки энергетика для подружки, доморощенной колористки. В ее сумке, помимо толстенной «тетради по всем предметам» — два скетчбука, набитый до отказа карандашами и линерами пенал и коробка петербургской акварели, подарок дяди Юлика. Однажды она нарисует свой комикс, а пока в ее альбомах только портреты красавчиков из любимой игры и придуманных ею же персонажей, ведь нужно же с чего-то начинать. Но ни в коем случае нельзя рисовать в шараге — иначе опять начнется «о, это аниме?» и «дай посмотреть рисунки, жалко что ли?» Нет, не аниме. Да, жалко. Она не любила одногруппников, и они отвечали ей взаимностью. Но ничего — осталось отучиться еще пару лет, и можно смело послать всех к чертовой матери, и этих пригламуренных куриц, и преподов, и физкультуру по утрам… Когда отзвенел последний звонок, Лера чуть ли не первая покинула аудиторию. В голове все пело и плясало — ведь ее ждет дядя Юлик. Он на редкость хороший слушатель (хотя порой кажется, что он все пропускает мимо ушей), может поддержать, а иногда даже купить дорогую шоколадку или сводить в кино. Он ведь доктор — а доктора получают очень хорошо. Дядя Юлик смеется над этим, но разве у бедного человека будут такие роскошные апартаменты только для него одного и двух котов? Она вышла из учебного корпуса с тяжелыми думами и телефоном в руке. Дядя Юлик не взял трубку даже после пятого звонка. «Абонент находится вне зоны действия сети». Странно это все… Ну не может же человек столько лежать после пятничного веселья! Лера сидела в трамвае, обняв рюкзак, и ей становилось все более и более тревожно. Ну не случилось же с ним что-то плохое! Она с трудом вылезла из набившегося битком вагона, осмотрела свою сумку. Все значки на месте, все хорошо — а теперь нужно поспешить, благо, живет дядя недалеко от остановки. Лера вскинула рюкзак за спину и быстрым шагом направилась к светофору — а пальцы сами собой набирали дядю Юлика, уже который раз. — Ну же, ответь… Пожалуйста… Девочка просочилась в подъезд максимально безболезненно — ведь у нее были ключи от квартиры, Юлий Дмитриевич сам дал их ей потому, что домофон в его квартире не работал, а спускаться лишний раз с двадцать второго этажа — занятие неблагодарное и напряжное. В пустом дворе ветер гонял опавшие кленовые листья, и Лере стало откровенно не по себе — будто она смотрела начальные кадры фильма ужасов. На нужном этаже ее встретила черная стальная дверь с номером квартиры, и Лера нажала кнопку звонка. Мелодичный перезвон не смог заглушить отчаянно бьющегося сердца. Из квартиры не доносилось ни одного признака жизни, ни шагов, ни «иду-иду!», ничего, кроме приглушенного мяуканья. Еще раз нажать, второй, третий… После пятнадцати минут безмолвия и криков котов она поняла, что следует действовать решительно — и вставила ключ в замок. Первым делом девочку встретили Джонни и Санчо — оголодавшие, почти одичавшие, они тут же начали тереться об ее ноги и мяукать, выпрашивая еду и ласку. Из ванной пахло кошачьим лотком, и Лера насторожилась. Получается, ее дядя куда-то пропал еще вчерашним вечером, раз его любимцы в таком плачевном состоянии. Лера скинула ботинки, вскользь погладила одного из котов, а затем бросила рюкзак на пуфик. Сначала нужно навести тут порядок, а потом уже решать, что случилось с дядей Юликом. Это заняло у нее не более получаса, все-таки масштабы разрушений не такие уж и грандиозные. Всего лишь накормить котиков и помыть их горшок. Закончив, она присела на диван и вновь взялась за телефон, но только лишь затем, чтобы написать Соне — дочке дяди Вити, друга и коллеги дяди Юлика. Общались они не прям хорошо и тесно, но совместные походы на фестивали косплея делали свое дело, пусть даже одна художница, а вторая увлечена кавер-дэнсом — девочки заметно сблизились, пусть и не так сильно, как их старшие родственники. «софа, привет. дядя юлик не у вас?» Ответ пришел почти незамедлительно с щелчком уведомления. Лера спешно открыла диалог с Соней, и сердце ее как будто остановилось, стоило ей только прочесть сообщение. «Нет. Батя тоже не дома. Я сама хотела тебе написать по этому поводу». Руки Леры задрожали, и она почувствовала предательскую влагу в уголках глаз. Ну вот еще, не хватало еще разреветься, как малолетка. Она шмыгнула носом и осторожно вытерла глаза, испортив тщательно прорисованные острые «стрелки», и перечитала сообщение еще раз. Нет, это не морок… это тяжелая реальность. Девочки обменялись еще несколькими сообщениями, полных желания сжечь все бары в городе и непонимания, что случилось с их близкими, и Лера с тоской отложила телефон. Коты хрустели сухим кормом, а на кухне уже стояли две переноски — дядя Юлик позаботился о них заранее, достав их из хозяйственного шкафа накануне. Точно, нужно отвезти котов в гостиницу при котокафе… Но девочка решила — это не самый лучший вариант, ведь у нее нет договора с администрацией котокафе и документов Джонни и Санчо, а рыться в столе родного дяди — ну такое себе занятие. У нее есть более хорошая идея. Через полчаса она уже погрузилась в такси, с рюкзаком и котами в переносках. Оба сиамца не любили сидеть взаперти, но, похоже, смирились с этим положением вещей, пусть и беспокойно ворочались внутри сумок. Таксист-азербайджанец оказался весьма говорливым, бесконечно рассказывая курьезные случаи из своей практики и то и дело называя Леру фривольным «цветочек», но девочка, наполовину погруженная в свои печальные мысли, слушала его вполуха с фирменным «угум, угум» — таким же, с каким обычно слушал сам Юлий Дмитриевич. — А представляете, — продолжал таксист с характерным акцентом, выкручивая руль в обратную сторону после поворота, — поступил заказ, я приехал, а потом мой клиент убежал в кусты и более не появлялся! Какой шайтан его укусил… Лера усмехнулась про себя. Вот бывают же такие чудаки! — Серьезно? — и она позволила себе легкую улыбку. — Конечно, цветочек! Впрочем, — и азербайджанец понизил голос до таинственного шепота, — я даже рад, что он не поехал — так от него несло пивом… *** — Здрасте, Сан Владимирович, — и Шурик (по паспорту Искандер Тимурович) заглянул в ординаторскую челюстно-лицевой хирургии. Как же хорошо, что Генриховна ушла по своим сестринским делам на склад! Теперь ничего не помешает ему выпить чайку со старшими товарищами. А что Сан Соломоныч — так он ничего не узнает, если, конечно, вернуться назад не слишком поздно и не напороться на кого-нибудь из трансфузиологии. — Привет, Шурик, — вздохнул заведующий и поднял голову со стола с историями болезни, после чего добавил: — Ты немного не вовремя, если честно. Брови Шурика изумленно приподнялись, и он внимательно оглядел ординаторскую. Никого, кроме самого заведующего, не было, и он всерьез озадачился. Что же тут случилось, чего он пока не знает? — У Вик Саныча еще операции, да? А Юль Дмитрич в отпуске, я помню… — Да, — кратко отозвался Александр Владимирович и шумно отхлебнул из заляпанной кружки крепчайшую робусту, давая понять, что он не собирается плодить по больнице нелепые слухи. Еще не дай Боже до главврача дойдет! Тогда смело можно прощаться с креслом заведующего, а может, даже и с самой больницей. — Он сейчас занят, Шурик. Искандера такой ответ не устроил, но бодаться с заведующим, особенно с чужим, было просто немыслимо, поэтому он, полный вопросов и сомнений, извинился, попрощался и закрыл дверь. Он, конечно, планировал вернуться не слишком поздно, но точно не при таких обстоятельствах… Александр Владимирович, оставшись наедине с собой, снял очки и с усталым стоном потер лицо и глаза. Как же Витя его подставил, просто уму непостижимо! Пусть и наверняка не по своей воле. Вот зачем они с Юликом вечно квасят по пятницам? Словно занятия на вечер другого нет… Он ведь даже не позвонил и не сказал, что не придет на работу, чтобы можно было написать ему отгул. Наверняка отравился бырлом. А вдруг он попал в аварию? Или сцепился с кем-то по пьяни? Водит он, конечно, лихо, все может случиться, а если еще и под градусом… А драться он просто физически не приспособлен, с его любовью побездельничать и попить пивка, пусть и безалкогольного. Что же с ним могло случиться… Да все, что угодно! Тьфу, даже думать об этом не хочется. Нет, конечно, можно было бы позвонить Юлику, узнать, как прошли их вечерние посиделки, но отчего-то отвлекать ушедшего в отпуск коллегу он не решился — и, наверное, очень даже зря. Сегодня были всего три операции, и все три пришлось отстоять ему самому, без ассистентов. Сорвалась встреча с начмедом, в бухгалтерии дамы, окончательно окосев от чаев с тортами, требуют сами не знают что, а Игорь с Аркашей на учёбе, им скоро сдавать на категорию — и вот еще и это. Истину глаголят: понедельник день тяжелый. — Сан Владимирыч, — раздался голос Люськи-санитарки — она осторожно заглянула в ординаторскую, не решаясь войти, и показала пару бумажных листов: — Результаты гистологии пришли. — Ой, Люся, спасибо большое! — воскликнул тот, радуясь хоть одной хорошей новости на сегодня, и надел очки обратно. — Положи на стол, пожалуйста. После того, как Люська ушла обратно в операционную, Александр Владимирович взялся за принесенные ею бумаги. Остеома… И еще доброкачественная опухоль околоушной слюнной железы — хвала небу, что не малигнизовалась… Заведующий ЧЛХ удовлетворенно погладил подбородок. Пусть хоть у кого-то все будет хорошо, а не как в этом дурдоме, когда сотрудники пропадают бесследно, трансфузиологи ходят в чужую ординаторскую как к себе домой, а всю документацию нужно переделывать по надуманной причине. Дверь снова открылась, и в ординаторскую вошла уже далеко не юная, отчаянно молодящаяся сухая женщина в желтом хиркостюме, в цвет к пергидрольному блонду, с телефонной трубкой в руке — старшая медсестра отделения. Александр Владимирович, держась как только возможно, чтобы не заорать в голос от бессилия и усталости, повернулся на нее в крутящемся кресле. — Да, Нин Ивановна?.. — Сан Владимирыч, в экстренный поступает флегмона, по нашей части. Спрашивают, возьмете ли, Марьюшка отчего-то не может дозвониться вам, — и Нина Ивановна передала телефон помрачневшему заведующему. Он-то, наивный, думал, что, если с утра, принесшего плохие вести, отсоединить кабель аппарата от внутренней сети, то день пройдет гладко. Как бы не так… Александр Владимирович поправил очки, после чего приложил телефон к уху, морально готовый ко всему. — Слушаю. — Сан Владимирыч? Алло! — раздался в трубке резкий, прокуренный голос сильно возрастной женщины. — Флегмона в приемном покое, там прямо под углом челюсти. Вы возьмете? — Марь Николаевна, смилуйтесь, — озадаченно забормотал заведующий, будто школьник у доски, не знающий, как решить уравнение. — Я один весь день отстоял у себя! А документы, истории… — Ничего не знаю, — оборвал его решительный голос старшей сестры экстренного модуля. — Ему что, умереть что ли сегодня? Вы сегодня дежурите? — Марь Николаевна! — и Александр Владимирович в возмущении повысил голос, а потом, вспомнив неутешительные факты, печально вздохнул: — Ну да, я. — Вы пока поднимайтесь, — велела Марья Николаевна совершенно командирским тоном, — его как раз привезут к нам, быстро придете — быстро уйдете. Я знаю, вы это делаете на счет «раз». И возьмите с собой Люсю. Заведующий ЧЛХ только фыркнул, после чего Марьюшка положила трубку, и Александр Владимирович передал телефон обратно Нине Ивановне. — Что у вас с аппаратом? — спросила она. — Звонки вообще не проходят. Может, мне оставить заявку техникам? — Ничего не надо, — поморщился тот. — Я сам посмотрю… Действительно, не признаваться же, что своими же усилиями избавил себя от надоедливых звонков в этот лютейший день, за что теперь и расплачивается. Что еще упадет ему на голову, кроме этой флегмоны? — Сложно, — вздохнул он, когда Нина Ивановна покинула ординаторскую, после чего неуклюже полез под стол к телефонному кабелю. — Почему все всегда настолько сложно… *** Ей можно было дать и шестнадцать, и двадцать два, и тридцать — в зависимости от того, во что она одета. Но никто не давал ей ее настоящий возраст — наверное, только старшая сестра всего оперблока, посмотрев в документы, могла пролить свет на истину. И она очень устала за этот день — безумный, тяжелый день. Люська обрадовалась было вчера, что с операциями справились быстро, очень быстро, их было только три, и все сделал заведующий, даже по барабану, что потом позвали санитарить в экстренный модуль. На столе был какой-то несчастный с гноистым вонючим бубоном прямо на шее сбоку — но она знала, что если ничего не сделать, если этот бубон не вскрыть и не поставить в рану дренаж, то человек умрет от токсинов, поэтому не возражала, хоть и хотелось домой уйти минут на пятнадцать раньше, а не мыть еще одну операционную. Благо, Сан Владимирович собаку съел по своей части, поэтому вся операция прошла рекордно быстро, так, «приключением на двадцать минут». Но сегодняшний день однозначно возглавил анти-чарт за последние две недели. Куда там трем остеосинтезам в позапрошлую среду, последний из которых — гепатитный! Тогда хотя бы был Юлий Дмитриевич. Без него и Виктора Александровича было невероятно тяжело. И если челюстно-лицевой хирург, похоже, просто заболел (врачи тоже люди), то на место доброго и понимающего коллеги по операционной прислали на редкость злобного деда. Савелий Валентинович оказался тем еще женоненавистником, и Люську невзлюбил с тройной силой, с ее неуклюжестью и легкой рассеянностью, видя в ней скопище всех пороков женских — от грехопадения и до радикального феминизма, хотя Люська не была замечена ни в том, ни в другом. Ситуация была тяжелой, на грани нервного срыва, но не говорить же ему, что она принимает особые препараты, у которых такие побочные эффекты… Что бы тогда пошло! Сразу видно, кто прогуливал пары в университете, когда по фармакологии проходили антипсихотики. Если в понедельник операций было мало и все прошли быстро, то вторник оказался тяжелейшим днем с пятью операциями. Последний (крайний) пациент был с ВИЧ, и Люська с тяжелым вздохом взяла себя в руки, предвидя генеральную уборку, которая займет много времени — и никто ей не поможет. Нет, тут почти нет крови, через которую можно заразиться такой страшной штукой, но все равно как-то неловко и некомфортно. Лишь бы пережить отпуск Юлия Дмитриевича. Этот новый анестезиолог, квадратный дед-пердед — просто женоненавистническая катастрофа, проехавшаяся по всей Люське как тяжелый танк. Если в понедельник он только притирался к новому коллективу и почти ничего не говорил, то во вторник показал всю свою гнойную сущность. И худая Люська, потому что анорексичка, как рожать-то будет. Нельзя сутулиться, это некрасиво. И очки сейчас не в моде и нужно носить линзы, но только не цветные, и волосы в рыжий неча красить — нельзя перечить выбору Бога, иначе он обязательно накажет за такой разврат в мыслях. И нужно обязательно отрастить волосы, потому что в волосах вся женская сила… Люське казалось, что она не удержится и расплачется прямо в операционной. А ведь впереди еще восемь дней (выходные не в счет), которые придется терпеть этого старого изверга. Какое этот подонок имеет право вообще что-то выговаривать ей только потому, что она выглядит как подросток?.. Вот бы тоже уйти в отпуск, как Юлий Дмитриевич… И ведь за нее всерьез вступилась только Марианна Борисовна — анестезистка, грозная, но справедливая женщина, в ответ на придирки этого Савелия Валентиновича посоветовала ему сперва подтянуть свое великовозрастное брюхо и подстричь волосы в чрезмерно длинном носу, прежде чем лезть им в чужую жизнь. Он побагровел от ярости, и они вступили в гневную перепалку с переходом на личности, которую прервать удалось только Сан Владимировичу — благо, что пациент на столе был в наркозе и не мог знать, что за страсти творятся вокруг него. Люська никогда не хотела рожать — детей она не любила. К тому же, от кого? От святого духа? И в ее семье все были худыми, не больше размера M. Красилась в рыжий она лишь потому, что этот цвет подходит к бледной веснушчатой коже и зеленоватым глазам больше, чем родной темно-мышастый. Очки гораздо удобнее линз, как и короткая стрижка, а простых линз с диоптриями у нее нет, только цветные — это ее маленькая страсть. Сутулость? Она работает над этим, не стоит давить на больное. Вот что она хотела бы ответить этому Савелию Валентиновичу — но отстаивать себя было невероятно страшно, оставалось только отшучиваться и виновато улыбаться, пока он втаптывал ее в грязь. Она ехала в маршрутке, и слезы катились по щекам от бессилия и отчаяния. Сидевшая напротив женщина сказала что-то ласковым тоном и протянула Люське бумажный платочек, и она заплакала еще сильнее. Домой приползла девушка около шести вечера. Мало того, что задержалась на полчаса из-за этой генеральной уборки, так еще и транспорт пришлось ждать минут сорок, не меньше. Ну и еще завернула в «Шестерочку» за пачкой любимого печенья и апельсиновым соком — она точно заслужила небольшое утешение в виде вкусной еды. Главное, чтобы мать не залезла в сумку… После давки в набитом, как бочка селедками, автобусе попасть в домашний уют было почти тем же самым, что и попасть в Рай. Она, только сняв кроссовки и пальто, прошла в свою комнату и рухнула на не заправленную постель, обняв большого плюшевого слайма из любимой игры. Уютный, приятный, добрый, он всегда поддержит и поймет, разве только не приготовит кофе, ведь у слаймов даже лапок-то нет… — Люсь, что-то случилось на работе? — поинтересовалась ее мать, входя в комнату девушки, бессильно плачущей в мягкую игрушку. — Даже «привет» не сказала. Люся не подняла голову и подавила рыдания. Мама… ничего она не понимает. Только говорит, как важно для психического здоровья иметь работу. Но что это за собачья работа, где все только гоняют, оскорбляют и не дают даже возразить в ответ? — Ничего, мам… Ничего. Пожалуйста, Юлий Дмитриевич, возвращайтесь скорее… *** — Арсений! Ты дома? Никто не отозвался — но единственным признаком жизни в этой квартире были звуки работающего телевизора, что показывал военный сериал по патриотическому каналу. Марианна Борисовна тяжко вздохнула. Собственно, ничего нового. Опять своих красноармейцев и Чапая смотрит, чтоб им провалиться. Анестезистка, сняв осенние ботильоны, ступила на чисто пропылесосенный ковер, шумно набрала больше воздуха в легкие, по дороге выбираясь из пальто, и грозно пробасила: — Арсений! Ты жрать сготовил? Арсений Ильич предсказуемо обнаружился в гостиной перед телевизором. Пожилой мужчина в одних лишь шортах гавайской расцветки повернулся на пришедшую с работы жену, отчего с его колен спрыгнул полосатый серый кот и, задрав наверх хвост с белым кончиком, потерся об ноги Марианны Борисовны с громким мурчанием. Грозное ее лицо смягчилось непривычной улыбкой. — Сева, да погоди ты… — и она поставила сумку на край дивана. Арсений, поднявшись на ноги, крепко обнял ее и поцеловал в щеку, и она ответила ему тем же, и оба засмеялись. — Так что у нас на ужин? — поинтересовалась она, расстегивая пуговицы вязаного кардигана. — Борщ, — торжественно объявил Арсений Ильич. — Я налью, а ты переодевайся. Я еще не ел, тебя ждал. Сева, загнув кончик хвоста крючком, задрал голову на хозяев и мяукнул. Арсений Ильич, потянувшись, пошел на кухню, и кот побежал туда же впереди своего хозяина — к мискам с остатками слегка подсохшего влажного корма. Когда Марианна Борисовна, в домашнем платье и несколько потертых домашних тапках вида «теща сатаны», вошла на кухню, там уже царил аромат вкусного супа и чеснока — и суровое сердце анестезистки окончательно растаяло. Арсений Ильич давно уже вышел на пенсию и оставил престижную работу в строительной компании, вместо этого занявшись домохозяйством — и это ему нравилось гораздо больше, чем смотреть бесконечные бумажки и согласовывать все со оскотинившемся начальством. Готовить, убираться, делать другие повседневные дела ему было и легче, и приятнее — ведь хорошо, когда никто не сидит над душой и не путается под ногами. Единственное исключение — усатый-полосатый Сева, залюбленный обоими супругами до невозможности. — М-м-м… — протянула Марианна Борисовна, присаживаясь за стол. — Какой запах стоит, просто ух! Арсений Ильич тем временем уже разлил по глубоким тарелкам настоявшийся борщ, поставил на середину узкого кухонного стола чашку с чесночными гренками и сметану, положил столовые приборы и нарезанный тонкими ломтиками ржаной хлеб. — Давай, Мариша, рассказывай, что нового на работе, — и он, зачерпнув ложкой сметану, положил ее в борщ. — А то «Чапаева» уже который раз по ящику крутят. Ничего интересного. Марианна Борисовна в ответ только фыркнула, с пассивной агрессией размешивая сметану в супе. Что же рассказать мужу в первую очередь, если в больнице те еще мексиканские сериалы, которым ни конца, ни края? — У Аньки из кардиологии муж в декрет ушел, — сообщила она. — Подумать только, мужик — и ухаживать за ребенком будет! — Ого, — поразился Арсений Ильич. — Вот это номер. Вечно у молодежи все не по-людски… — И не говори, — согласилась с супругом Марианна Борисовна. — Я тоже этого не понимаю. Вон, Славка на мне был, и Иринка тоже. А ты — кормилец наш, добытчик. И все нормальными выросли. — Ага… Некоторое время они молчали, слышалось только хлюпанье супом и хруст чесночных гренок. Сева, осознав, что в миску ему ничего не положат и на человеческую еду можно не рассчитывать, забрался в свой домик-укрытие и свернулся там комочком. — А в операционной что? Как там твой Дмитрич? А еще врач другой какой-то заболел, ты говорила… — Дмитрич же у нас в отпуске, трубку даже не берет, — заговорила она, засыпая еще гренок в суп. — А Вик Саныч не заболел, нет. На него ориентировки от «LizaAlert» расклеили. Сегодня на остановке видела. — У-у-у, — прогудел Арсений Ильич, не отрываясь от еды. — Так он загулял, выходит? — Хрен его знает, — пожала плечами пожилая анестезистка. — Анна Михайловна говорит, что все это от того, что нас облучают с этих… вышек. ЛЭП… И вот он не выдержал. Арсений Ильич неодобрительно хмыкнул. — Ты еще скажи, что нужно носить шапочку из фольги, чтоб как раз не облучали. — А еще этот змей! — и глаза Марианны Борисовны сделались буквально-таки совиными от переполняющего ее возмущения. — Которого вместо Дмитрича прислали. Совсем уже страх потерял. — Что он там? — На нервы всем действует, Люську до слез довел, клянусь, я ему его «клинок» знаешь бы куда засунула… прямо в его бездонную жопу, да, и заинтубировала бы так, чтобы обосрался. Арсений Ильич заулыбался, а Марианну Борисовну совершенно понесло — она вывалила на мужа все подробности их с Савелием Валентиновичем вчерашней стычки, включая большую часть бранных слов русского языка, и закончила тем, что послала его в пешее эротическое путешествие в ответ на «старую кошелку» и «мерзкую ведьму». — Конечно, последнее было лишним… — и Арсений Ильич задумчиво потрогал свою седую щетину, — но в целом так этому козлу и надо. — Как он вообще взъелся, — поморщилась Марианна Борисовна. — Работал раньше в гинекологии, насмотрелся там на всякое, и теперь это к нам в ЧЛХ тащит. Бить выходящих из наркоза по лицу с криками «просыпайся!», совсем чокнулся на старости лет! — А он точно анестезиолог? — не без иронии уточнил ее муж. — Пень он носатый, — прошипела она, не без труда выбираясь из-за стола, после чего поставила свою тарелку в раковину: — Он даже Владимирыча задолбал, не поверишь. — М-да, — подытожил Арсений Ильич. — Ничего, две недели отпуска твоего Дмитрича быстро пролетят. Вернется и еще надоесть успеет. Давай лучше думать о хорошем. Марианна Борисовна что-то невнятно пробурчала, вытерла руки салфеткой. — Что говоришь? — переспросил ее супруг. — Ничего не понимаю. — Уши чистить надо. Или к лору сходи. Ты цветы полил? — Я не полил самый главный цветочек, — и пожилой мужчина, встав из-за стола, подтянул к себе супругу и поцеловал ее в щеку снова: — Меньше думай о плохом, Мариша. Нервы только испортишь. — И то верно, — согласилась она и погладила мужа-домохозяина по щеке. — А цветы все равно полей. *** С пропажей отца многое изменилось. По утрам больше не звучит приемник, настроенный на «Радио Шансон», и в ванной не жужжит триммер. Никто не смотрит по телевизору этот дурацкий хоккей, когда на другом канале идет полнометражное аниме от мэтра Миядзаки. Вечером игровая консоль свободна, можно резаться в любимую игру про путешественника из другого мира хоть до посинения. Но, как назло, смотреть японские мультфильмы и играть совсем уже не хочется… Самое худшее — то, что зарекшаяся несколько лет назад брать спиртное в рот мать снова начала прикладываться к бутылке. Ещё ладно, что не водка, а просто кагор, но это уже наводит на плохие мысли. Соня ненавидела выпивку всей своей душой — и причина была. Регулярные пятничные посиделки отца с коллегой из его операционной за кружкой-другой пива просто омерзительны, особенно последствия — сильно хмельной отец, жаждущий внимания дочери, не гнушался даже ломиться в запертую изнутри дверь комнаты, грозя вовсе снять ее с петель. Пьяные подарки принимать крайне неприятно, словно те вымазаны нечистотами. Даже говорить с ним было противно — ведь он даже не слушает, а только гнет свое, словно позабыв, что такое «диалог». В те моменты оставалось только дождаться, когда гулящий батя проспится, но и тогда утром он непременно попросит принести ему минералки, так как «папа очень болеет». Знает она, как он «болеет», синь подзаборная. И сейчас то же самое происходило с ее матерью… После того, как они вышли из отделения полиции, где Марина составила заявление о пропавшем без вести муже, они зашли в винный магазин, где скорбящая супруга купила себе две бутылки кагора по акции. Соня невидящим взором смотрела в сторону кассы, пока мать пробивала свои отвратительные покупки. Девочка была твердо уверена, что Марина завязала с выпивкой, но реальность нанесла тяжелейший удар под дых. Все это бесполезно — кодировки, установки… Приходит толстый полярный лис, и все начинается снова. — И пакетик ваш еще. — Вот, возьмите. Спасибо за покупку, хорошего дня! Это пожелание от кассира было настоящим издевательством. В голове у девочки мелькнула шальная мысль — как хорошо было бы сбежать из дома. Плевать на мать, превратившуюся в алкоголичку — было бы очень хорошо пожить где-нибудь в спокойном месте, в кругу друзей… Анжела, лидер ее кавер-дэнс команды, может, приютит, она ведь уже взрослая, у нее есть своя квартира… А в холодильнике пусть и не густо, но Соня и не требует многого. Проблема упирается только в две вещи — слишком мало денег в копилке, чтобы поблагодарить Анжелу за ее доброту и оплатить свою часть за продукты в магазине, а еще мать так просто не даст улизнуть из дома, она ведь целыми днями торчит в квартире. — Чего размечталась? — одернула дочь Марина. — Шевели ногами. Дождь собирается. И что только у нее на уме? Лишь бы нализаться быстрее. — Иду я, иду. Придя домой, Соня первым же делом закрылась в своей комнате, не желая наблюдать, как Марина на кухне будет силиться открыть бутылку штопором. Включить негромко музыку, задернуть шторы… Вот так хорошо. В мессенджере было тихо — разве что в конференции танцевальной команды шла дискуссия, кто из актеров новой дорамы больше заслуживает священного звания «оппа» — «старший братик». Скукота… И ничего она не понимает. Денег в семье и так не слишком уж много, а она тратит их на безделицы, обосновывая тем, что шопинг снимает стресс, который накопился из-за безденежья. Получается такой вот поганый порочный круг, только теперь — выдержанный в кагоре. Отец, единственный, кто работал в семье, пропал… И что же будет теперь с ней, когда мать прокутит все деньги? — Соня! — и в дверь настойчиво забарабанили. — Помой пока посуду. Все равно ведь ничего не делаешь. — Потом, — отозвалась она с неохотой. — Что значит «потом»? Нужно сейчас! Соня не ответила. Марина последний раз постучалась к дочери, а затем бросила это бесполезное занятие. Посуда, кажется, будет копиться в раковине до скончания времен, когда она соберется в злобного гуманоида и инициирует Судный День. Но не плевать ли? Девочка посмотрела на стоящую на столе фотографию в рамке. Волосы отца буквально горят в закатном солнце, и мать, эффектная брюнетка в темных очках, еще улыбается. Самой Соне тут лет тринадцать, не больше, но какая же она счастливая на этом снимке, с велосипедом, который тогда еще не был сломан… Ностальгия неприятно защемила душу, и девочка с раздражением протянула руку к фотографии, чтобы положить ее лицом вниз. Когда отец вернется, она не будет с ним разговаривать целый месяц, если не больше — это уж точно.