Хирург и Анестезиолог

Перед ужином доктора засели в покоях Юлия Дмитриевича, чтобы обстоятельно подумать и переварить то, что они узнали от хозяйки дома. Все-таки паломничество в Слаймовый Рай — это действительно серьезное дело, причем не только потому, что там водится великое множество склизкой, но дружелюбной живности. — Наверное, это как макаки-резусы в Индии, — высказал свое предположение Виктор Александрович. — Священные животные. — Хоть кто, Саныч, — поморщился Юлий Дмитриевич. — Мы туда едем не живое желе тискать. — Юлик, расслабься! — призвал его тот. — Хуже уж точно ничего не будет. Мы под протекцией этой ведьмы. Как у Христа за пазухой. — Мне напомнить, что у тебя уже украли ежедневник? — и Юлий саркастично приподнял одну бровь. — Ни к чему хорошему это не приведет. Мы здесь всего два дня, а кто-то уже имеет на нас зуб. — Ну… — Хирург слегка прикусил губу в раздумьях. Его коллега скептично хмыкнул и повернулся к двери в гардеробную. Никс упомянула, что нужно взять с собой вещей на три дня, но только самое необходимое, чтобы поехать налегке и не волноваться слишком уж сильно по поводу пожиток. — А еще помни о том, что одного из нас, возможно, кокнут в конце, — мрачно добавил Юлий Дмитриевич. — Так что «мысли позитивно» — не наш кандидат. — Ой, да ладно ты… — и Виктор в момент стушевался. В комнате повисла напряженная тишина. — Нам нужно вещи собрать, — напомнил внезапно Анестезиолог. — Хозяйка обещала выслать нам по горничной в помощь, но прислуга что-то не торопится. Виктор Александрович вздохнул и сказал, что пойдет и займется этим сам, и, когда он ушел, Юлий со стоном безысходности упал на диван, крепко обняв декоративную подушку — веселого розового слайма. Дожили — его хваленая выдержка начала уже его подводить. А дальше-то что? — Юлий Дмитриевич, — и в гостиную после положенного стука заглянула Седна — немного уставшая с виду, но все еще тепло улыбающаяся. — Позвольте помочь вам собрать вещи в поездку. Анестезиолог тут же выпрямился, отложил плюшевого слайма в сторону и поправил очки. Как хорошо, что пришла именно Седна! — Да, конечно. Проходите. Рогатая горничная принесла с собой небольшой медицинский саквояж, и Юлий даже удивился — как в такую вовсе не объемную сумку поместится все необходимое? — Незримое расширение или что-то вроде? — поинтересовался он, кивнув на саквояж. Седна в недоумении приподняла брови, и Анестезиолог с легкой растерянностью добавил: — Ну, я слышал, что Никс скручивает пространство и время в бублик только так… Она ведь могла как-то расширить эту сумку? — Да, вы правы! — и горничная поставила саквояж на диван, рядом с Юлием Дмитриевичем. — Такие сумки с расширением продаются и в магазинах, кстати. Но стоят они бешеных денег… Я на такую уже полтора года коплю. — Хотите куда-то поехать в путешествие? — полюбопытствовал тот, и воспоминания о том, как он бронировал отель на Крите, снова обожгли его память непрошеным дежа вю. — Я? — и Седна печально улыбнулась. — Нет… Я хочу навестить родителей, когда будет отпуск в будущем году. Они живут на соседнем острове в коммуне фавнов. — Хорошее дело, — поддержал девушку доктор, а та прикрыла желтые глаза и покачала головой. — Не так-то это просто, Юлий Дмитриевич. Анестезиолог все понял — вопросы о деньгах и родителях режут Седну без ножа, поэтому счел нужным промолчать, чтобы не бередить ее душевные раны. Никс, несмотря на фантастическое богатство, наверняка очень прижимиста, чтобы платить прислуге хорошую зарплату, а родители Седны, судя по тому, что их дочери на вид около двадцати пяти, уже в том возрасте, в котором медицинская карточка пухнет и разрастается в геометрической прогрессии. И все это требует денег… — Извините, — сорвалось с губ Юлия. Седна оторвалась от сворачивания одной из парадных сорочек, и глаза ее изумленно расширились. Взгляды их пересеклись. — Почему? — только и смогла сказать она. — Что — «почему»? — и Анестезиолог глянул на горничную поверх очков, не понимая ровным счетом ничего. А Седна в ответ виновато улыбнулась, попытавшись скрыть свое растерянное лицо. — Вы говорите прислуге слишком добрые вещи, Юлий Дмитриевич. Из какой же вы страны, в которой все относятся друг ко другу, как к равным? Доктор опустил взгляд и снова взялся за подушку-слайма. Залакированные глаза-пуговки блеснули в кварцевом освещении, и Юлий рассеянно погладил игрушку, будто та была живой. — Как бы объяснить покороче… На самом деле и на моей родине так же, как у вас. — То есть? — и Седна даже замерла на месте. — То есть в другом мире вовсе не так, как в фантастических книгах?.. — Может, у нас другое, голубое небо и светит солнце, но в целом люди как люди — везде одинаковые, — Юлий Дмитриевич с тоской отложил в сторону мягкого слайма. — Тяжелое наследие предыдущего режима власти и триумф невежества не самое лучшее сочетание на самом деле. — Расскажите, пожалуйста, еще о вашем мире, — попросила рогатая горничная, и ее бледная кожа слегка порозовела, а сама она тут же добавила: — Если, конечно, у вас есть настроение… — Я поведаю вам историю, которая случилась со мной, когда я еще учился в медицинском университете, — молвил Анестезиолог с флером ностальгии в голосе. — Она совсем небольшая, но очень поучительная, — и похлопал по дивану, приглашая девушку взять небольшой перерыв и посидеть вместе. Седна охотно присела на диван рядом с доктором, в предвкушении сложив руки на коленях, а Юлий Дмитриевич снял очки и свободной рукой потер глаза. — Это случилось весной того года, когда я заканчивал второй курс. Мы с моим рыжим другом шли из магазина в общежитие, и тут увидели, как пожилой человек лежит на обледеневшем асфальте и силится встать на ноги — тогда после потепления вновь ударили морозы, и все снова стало скользким. В те годы я был заметно более наивным, но уже тогда знал, что такое инсульт и каковы его последствия. И я остановился и протянул руку лежащему. — Я, конечно, ничего не знаю про инсульты… Но вы спасли человека в таком юном возрасте? — с благоговением произнесла рогатая горничная и приложила руки к груди. — Вы… благороднее, чем думаете. — Я не закончил, — произнес звенящим голосом Анестезиолог, и Седна тут же умолкла, с восхищением в глазах ожидая продолжения. — Так вот… Я подошел к нему с распростертыми руками и предложил помощь, а тот человек перестал дергаться и посмотрел на меня таким взглядом, будто я буйный душевнобольной или надоедливый коммивояжер. От него разило спиртом. У него за ухом торчала мятая самокрутка. Его куртка была вся заблевана. Я стоял и ничего более не мог произнести. «Пойдем», — сказал тогда Саныч и утянул меня, ошарашенного, прочь. Анестезиолог замолчал, будто хотел что-то еще добавить, но в конечном итоге только печально усмехнулся. — Вот такие пироги. — Ужасно, — только и смогла тихо молвить Седна, и взгляд ее, прежде живой и заинтересованный, потух. — Но вы все равно стали доктором, я права? — Да, — бесцветным голосом отозвался Юлий Дмитриевич. — Я… просто стал по-другому относиться к людям. Се ля ви, как говорится. Седна печально вздохнула и сцепила руки меж собой, опустив взгляд. Анестезиолог внезапно почувствовал себя виноватым и тоже вздохнул. — Ладно, — проговорил он наконец. — Нужно закончить с вещами. Кстати, Седна, — и мужчина повернулся на рогатую горничную: — Вы ведь едете с нами? — Нет, — помотала она головой. — В этот раз госпожа Урс не берет с собой прислугу. Дело… чрезвычайно секретное, даже для меня. — Вот я тоже удивился. Обычно она доверяет вам все, что касается нас с Санычем. — И не только… В безразмерный медицинский саквояж поместилось все, что Анестезиолог посчитал нужным, и Седна, закончив со сборами и поставив сумку у дверей покоев, повернулась на доктора прежде, чем попрощаться. — Ярких звёзд, Юлий Дмитриевич, — сказала она, и в приглушенном свете кварцевого торшера он увидел, как она улыбается, скромно и ласково — будто ямато-надэсико, настолько доброй и умиротворенной была ее улыбка. — Что?.. — Так… так говорят у нас перед тем, как попрощаться вечером, — смущенно пояснила Седна. — Ох… Конечно, ведь в вашем, другом мире все совсем, совсем иначе. Прошу меня извинить, Юлий Дмитриевич!.. — Мы в России говорим обычно «доброй ночи» или «приятных снов», — пояснил Юлий, чувствуя, как ему отчего-то становится неловко, будто он пришел на свидание со старшеклассницей. — А иногда и то, и другое сразу. — Мне нравится, — и горничная снова светло улыбнулась и поправила свои роскошные косы. — Тогда… Спокойной ночи? — Приятных снов, Седна, — ответил Анестезиолог и закрыл за ней дверь. Дурень, что же ты творишь! На душе отчего-то стало премерзко — и Юлий понимал, что он вляпался в такую историю, от которой ему никогда не отмыться. Еще не хватало спутаться со служанкой прямо под носом у Никс — тогда, наверняка, его не спасет даже статус Мифологического Героя. Юлий Дмитриевич решил — стоит пресечь все эти интрижки на корню, но так, чтобы не обидеть добрую горничную. Хотя, бесспорно, она очень мила с ним, а как красива — ее не портят ни рога, ни острые уши. Но все-таки… — А ну-ка перестань, — велел сам себе Юлий и грозно посмотрел на свое отражение в зеркале. Внутренняя демоница торжествующе потерла руки. И что Седна вообще нашла в нем? Женщины из его города никогда не любили Анестезиолога, с его ростом ниже среднего, длинным носом и тяжелым характером — даже его любовница. В подростковые годы это казалось концом света. И какой же бардак в голове у Седны, если она в ответ на простую человеческую вежливость и доброе отношение ведет себя… вот так. Проблем не оберешься с этими женщинами. Вскоре его позвали на ужин. В этот раз подавали темный вязкий «сергас», который оказался на вкус как двойной эспрессо, только залитый сиропом до зубной боли, а также картофельные оладьи с вареньем из нижевики — вкусно, но мало. — Юлик, — и Саныч пощелкал пальцами перед носом друга, который невидящим взглядом буравил еду, — ты чего, все хорошо? Тебе кто-то что-то сказал? — Все хорошо, — ответил он пустым голосом. — Просто эта кали-юга выводит меня из себя. Хирург коротко хохотнул и взялся за вторую картофельную оладушку. — Не бери в голову, — посоветовал он. — Все равно от нас пока ничего не зависит. — И ты согласен плыть по течению, в то время как впереди у нас большой водопад? — фыркнул Юлий. — Нет, спасибо. Виктор Александрович пожал плечами, но ничего более не сказал — вместо этого он, закончив со своей порцией, посмотрел, как Юлий Дмитриевич вилкой разломил лепешку из картофеля и обмакнул ее кусочек в сизо-голубое варенье. — Юлик, — встревоженно сказал он. — Я все-таки очень волнуюсь насчет завтрашнего дня. Анестезиолог поднял на него усталый взгляд. — Ты вообще собрал свое барахло, балабол? — Да! — заверил его Хирург. — Мисс Вильму помогла мне с этим. Такая хорошенькая! Она, конечно, скромница, но я с удовольствием познакомился бы с ней поближе… — Так, руки на стол! — приказал Юлий. Виктор Александрович аж растерялся от настолько резких слов и в непонимании поднял брови: — Чего?!. — Ты бы еще на хозяйку дома глаз положил, — сморщился его приятель. — И держи своего дружка при себе. Нам что, все еще мало проблем? — За кого ты меня принимаешь? — и Виктор Александрович нахмурил брови, отчего-то слегка покраснев. — Не собираюсь я ничего плохого делать с ней… Остаток ужина прошел в молчании, пока Саныч не вылез первый из-за стола, не дожидаясь, когда Юлий допьет сергас — а пил он его медленно, так как от сочетания крепчайшего «кофе» и слишком сладкого сиропа едва ли не трескалась зубная эмаль. «Обиделся все-таки», — решил Анестезиолог. Из-за этого он долго не мог уснуть. Зря только сорвался на друге… Не одному тебе здесь плохо, доктор. Внутренняя демоница перечислила уже шесть причин, почему Саныч мог бы послать Юлика куда подальше, и Юлий Дмитриевич чувствовал себя бесконечно виноватым. Сон, в который он провалился, был неприятен и темен настолько, что наутро, когда его пыталась разбудить служанка, не оставил ничего более внятного, чем комок спутанных мыслей с привкусом дешевого портвейна, который Юлик пил в студенчестве на дне рождения одногруппника, а потом все выпитое запросилось обратно. — Твою мать, — простонал он сиплым после сна голосом, не в силах разлепить глаза. Пробуждение было просто ужасным, но единственное было хорошо — мерзкий сон растаял, пусть и с грязными разводами на душе. — Юлий Дмитриевич, — снова встревоженно позвала его служанка, еще раз осторожно коснувшись его плеча. — Вам пора вставать. Анестезиолог с силой потер глаза. Точно… Сегодня они отплывают в паломничество в Слаймовый Рай, и Никс говорила, что вставать придется рано. Чувство было такое, будто сегодня понедельник, и в больнице его ждет множество скорбящих от болей пациентов. Больше, чем понедельники, Юлий ненавидел только вторники — когда пациенты, поступившие вчера во множестве, сегодня ложились на операционный стол. — Юлий Дмитриевич… Анестезиолог был бы рад поспать еще хотя бы минут сорок — ему и даром не нужно это паломничество, но ведь иначе Никс может перейти ко крайним мерам… Нужно пока что соблюдать правила игры — кто знает, на что вообще способна Ведьма в Мужском Платье. Отчаянно зевнув, Юлий спустил босые ноги на холодный пол, всунул их в домашние тапки и нашарил на тумбочке рядом очки. Его носа достиг аромат вкусной еды — как будто блинчики, но точно быть уверенным нельзя. — Что на завтрак? — сонно поинтересовался он у горничной, которая уже хлопотала возле манекена, вывешивая на него одежду для поездок. — Панкейки с сиреневым соусом, господин Юлий Дмитриевич. Повар очень старался. Анестезиолог рассеянно кивнул и с коротким «угу, угу» скрылся за застекленной дверью в ванную. После того, как он вышел оттуда, умытый, причесанный и готовый почти ко всему, его взгляд упал на медицинский саквояж. Точно, не хватало еще забыть свои вещи для поездки… Нужно только переодеться и выйти на завтрак, а там — будь что будет. Хоть злая Никс, хоть тысяча оголодавших слаймов. — Доброго утра проснувшимся, остальным соболезную, — мрачно поприветствовал он Саныча, который уже сидел в столовой и сонно обмакивал панкейки в пахнущую сиренью соусницу. — Ага, и тебе того же, Юлик, — и Хирург еле сумел подавить чудовищный зевок. — О-о-ох… — Я тоже ничерта не выспался, — его приятель со вздохом сел рядом. Прямо перед Юлием стояло расписное блюдо с плотными круглыми блинчиками, вполне похожими на те, что продавались в кулинарии у дома. А вот сиреневая субстанция в серебряной соуснице не внушала никакого доверия. — Прикинь, они делают соус из цветов сирени, — поделился откровением Саныч, будто поймав мысли своего друга. — Считается деликатесом, стоит дохрена. — Вкусно хотя бы? — поинтересовался Анестезиолог без особой надежды и взял в руки панкейк. — Как травяной жмых. Очень на любителя, мне не особо зашло. — М-да, — отозвался Юлик и отставил свою соусницу подальше. В принципе, просто панкейки без ничего тоже хорошо, даже если запивать их слаймовым чаем. — Скажу прямо — с едой тут еще хуже, чем в тайской забегаловке, в которой мы в позапрошлом отпуске отравились, — добавил он, нахмурив брови. Хирург нервно хохотнул. Да, тот совместный отпуск был омрачен такой деталью, пусть и во всем прочем был просто великолепным. Если, конечно, не учитывать еще то, что в самолете чуть ли не все двенадцать часов полета домой беспрерывно орал ребенок. — Слушай, Юлик, — и Саныч, понизив голос, внезапно заговорил таинственным шепотом: — Никс же важная шишка. Почему нам обязательно нужно плыть на пароме вместе с толпой народу? Почему нельзя поехать на личной яхте? У нее же наверняка есть личная яхта! Или вообще телепортироваться туда? Она ведьма или кто? Так ведь было бы проще! — М-м-м… Не лишено смысла… — проговорил Анестезиолог, флегматично пережевывая панкейк. — Я же все еще задаюсь вопросом, почему именно мы какие-то там герои, тогда не пришлось бы вообще ни в какой Слаймовый Рай ехать. — Наверное, конспирация, — решил Хирург и взялся за очередной панкейк. — Но лучше, конечно, если бы это было яхтой. — Закатай губу, — неодобрительно фыркнул Юлий Дмитриевич. — Быстро, смотрю, к хорошему привык. Стоило только Санычу открыть рот, чтобы возмутиться настолько неправильному порядку вещей, как дверь в столовую распахнулась, и внутрь неторопливо вплыла Никс. — Доброго утра, джентельмены, — проговорила она, проследовав ближе к обеденному столу. Юлий обернулся на нее и близоруко сощурился. Надо же! Ведьма сменила брючный костюм на длинное платье в морском стиле — аж в глазах зарябило от бело-синих полосок. Поверх нового наряда она накинула вязаную белоснежную накидку-руану, которая скрывала ее плечи и руки. Наверняка утрами тут свежо… Анестезиолог отвел взгляд, мельком успев заметить, что к банту матросского воротничка у Никс приколота уже знакомая им круглая золотая брошь с зеленым камнем-камеей — ее магический катализатор. — И вам доброго утреца… — Заканчивайте завтрак, — попросила Никс и поправила на голове шляпку с широкими полями. Надо же, случилось действительно что-то неординарное, раз она переоделась в более женственную одежду. — Нас ждет машина, а паром отходит уже через час! — Вам идет, — внезапно признался Виктор Александрович, и Никс довольно заулыбалась. — Спасибо большое, мне очень приятно, но нам пора ехать. Вы наелись? Хирург кивнул, после чего завернул недоеденный панкейк в бумажную салфетку, чтобы забрать с собой, но под строгим взглядом Никс стушевался и положил его обратно на блюдо, пряча виноватые глаза. — Я в машине доел бы… — Не позорься, — прошипел Юлий Дмитриевич. — Голова садовая. — Поверьте мне, Виктор, — сказала ведьма, строго поправив овальные очки, — на пароме есть буфет и даже бар, так что голодным вы точно не останетесь. — Так там дорого, наверное, — неуверенно протянул Виктор Александрович. Никс в ответ только высокомерно усмехнулась, и Анестезиолог поморщился. Вот кто уж точно не привык считать копейки, которые остается после оплаты счетов и услуг ветеринара для обоих котов, а также покупки продуктов на неделю. — Вопрос вообще не в деньгах, — заметила чародейка, и посмотрела на левое запястье, где блеснул круглый серебряный циферблат. — А в вашем воспитании. Лимус будет очень недоволен, если вы насорите крошками у него в автомобиле. А теперь бегом вниз, мы почти опаздываем. Водитель Лимус уже поджидал всех троих возле главных ворот, смоля «козью ножку» с крепким самосадом. Только завидев свою госпожу и ее двух протеже, он тут же затушил папироску и забрал из рук парня-грузчика чемодан Никс, поставив его в багажник автомобиля, куда отправились и саквояжи докторов. Юлий отметил, что с утра тут довольно прохладно — не зря Никс закуталась в теплую руану. Ведьма устроилась на переднем сидении, бережно расправив складки платья, Хирург и Анестезиолог сели назад. Душу Юлия Дмитриевича объяла неясная тревога, и внутренний женский голос, смакуя его страхи, только подкидывал новые причины для волнения. Взял ли он достаточно носков? Правда ли на пароме дорогая еда? А что, если там что-то случится?.. И, самое главное, что будет с ним и Санычем, когда они покинут Слаймовый Рай и вернутся обратно в столицу… — Трогай, Лимус, — велела Никс и сладко зевнула, прикрыв рот рукой в кружевной перчатке. — Поторопись, но без лихачеств. Крики чаек и шум моря… Они стали слышны тогда, когда водитель съехал с главной дороги в сторону окраины города. Тем не менее, движение было все еще большим — будто в час пик, когда все утром едут на работу. Вскоре Лимус идеально встал совсем рядом со зданием морского вокзала — прямо на парковке для инвалидов, в лучших традициях Хирурга. Когда путешественники забрали свои вещи, он получил краткий инструктаж от Никс, касающийся их возвращения через три дня, и уехал, дребезжа колесами по брусчатке. Все, назад дороги нет — и Анестезиолог тяжко вздохнул. — И сколько мы будем плыть? Часа два, наверное? — Давайте посмотрим на это с более положительной стороны, — проговорила Никс. От нее не укрылось то, что оба ее спутника были как минимум взволнованы: даже балабол Хирург умолк, беспокойно стреляя глазами по сторонам, будто ища пути отступления. Юлий Дмитриевич только фыркнул. Новые путешествия? Нет, путешествия он любил, но точно не такие, которые могут кончиться летальным исходом. — Пока что ничего положительного я не вижу, — буркнул он. — Только пока что, — загадочно улыбнулась Никс. — Ну, знаете… — и Хирург зябко повел плечами: в сорочке и жилете было не так тепло, как хотелось бы. — Нашего мнения так-то никто не спрашивал. Может, мы не хотим туда ехать. — В любом случае, — добавил Анестезиолог, — мы никогда не хотели быть героями пророчеств, особенно тех, что касаются локального Апокалипсиса. — Охотно вам верю, — неожиданно легко согласилась с докторами Никс, — но нам пора на посадку. Юлий Дмитриевич чуть не плюнул с досады. Несмотря на ранний час, в холле морского вокзала было многолюдно — чрезмерно даже для столичного порта. Пассажиры всех мастей, от зажиточного среднего класса с Медной Горы и заканчивая наполовину нищими работягами из Города Червей, тянули за собой ревущих детей, несли чемоданы, торопились что есть мочи, то и дело норовя пролезть без очереди в кассы. Шум и гвалт стоял, будто на народных гуляниях в честь майских праздников — первая ассоциация, пришедшая Анестезиологу в голову. Через репродуктор приглушенный женский голос объявил посадку на паром с труднопроизносимым названием, что отправлялся от третьего причала на остров Асода, и люди хлынули к выходу на причал лавиной — так, что даже такие бывалые путешественники, как Юлик и Саныч, опешили. — Это наш паром, — прокричала Никс через людской гомон, сверившись с наручными часами. — Держитесь подле меня! Атмосфера была точь-в-точь как рано утром на автобусной станции в мегаполисе, где жили доктора — когда жители пригородов дружно, но вразнобой лезут в битком набитый автобус к сущей радости озолотившегося «водятла», который считает деньги и кричит «продвинетесь в салон дальше, еще есть места». Ошалевшая и прущая вперед без разбора толпа, стремящаяся поскорее сесть на паром, Виктору Александровичу не раз наступила на ногу в суетливой толкотне, а Юлий Дмитриевич в дополнение к этому чуть не остался без очков, их едва не сшиб идущий напролом к выходу на причал сударь в мятой шляпе. — Осторожнее! — рыкнул ему вслед Анестезиолог, еле удерживая в руках свой саквояж. Не хватало еще стать жертвой карманников! В этой давильне такое наверняка в порядке вещей. Сумбурная посадка, в процессе которой Виктор потерял пряжку с туфли, а Анестезиолог едва не вступил в острый конфликт с портовым работником с пьяными глазами, который наступил ему своей лыжей на уже отдавленную прочими пассажирами ногу, перетекла на причал. С глотком свежего воздуха после спертости в самом здании морского вокзала стало гораздо легче, и праведный гнев Юлия Дмитриевича несколько поутих. Люди валили валом, и Анестезиолог уже было подумал, что он попросту помрет в этой Ходынке, но хитрая Никс ухватила обоих докторов за манжеты рубашек, и неожиданно они очутились в самом начале очереди, оставив за собой невесомый шлейф цветущего жасмина. — Готовим билеты, на линии работает проверка, — раздался сразу же усиленный мегафоном гнусавый голос возрастной женщины. — Не задерживаем очередь! — Трое на палубу А, — невозмутимо проговорила ведьма, протягивая контролеру билеты, отпечатанные на сиреневом картоне, с треугольной печатью морского вокзала Бригитты. — Багажа нет, только ручная кладь. Возрастная женщина резко выхватила из тонких пальцев волшебницы билеты, посмотрела через них на свет фонарей с ядром из светоносного кварца, после чего с хрустом оторвала по перфорации полоску «контроля»: — Добро пожаловать на борт. Проходите поживее! — Можно было бы и вежливее, — фыркнула вполголоса Никс, когда все трое поднялись по трапу на пароход-паром. — Грязный плебс. На что только не пойдешь ради Королевы. Анестезиолог промолчал, все еще переводя дух после мгновенного перемещения — немного кололо в левом боку, словно после быстрого бега. Он подумал — какой бы «шухер» поднялся на посадке, узнай этот плебс, что видная волшебница-аристократка, особа, приближенная к Королеве, плывет с ними на одном пароме! Юлий перебрал несколько вариантов развития событий и не смог остановиться на чем-то одном: он предрекал весь спектр реакций, от благоговеющих взглядов и падения ниц до гнилых помидоров включительно. — Эх, ладно, — и Никс прикрыла глаза и поправила на плечах сбившуюся руану. — Самое противное уже позади. Пройдемте в бар нашей палубы, джентльмены, я желаю утолить свои печали чем-нибудь выдержанным. Толпа действует на меня исключительно негативным образом. — Сколько нам вообще плыть до Слаймового Рая? — поинтересовался Хирург — он всецело поддерживал идею Никс немного выпить, это было видно по его предвкушающему и очень довольному лицу. Юлий тяжело вздохнул, но никак не прокомментировал это. — Время пролетит быстро, джентльмены. Сейчас можно заслуженно отдыхать. Два часа у вас точно есть. Палуба А была самой верхней — ультра-люкс с небывалыми для простого люда удобствами и невероятным обзором со смотровой площадки. Пока они поднимались, Никс объяснила пребывающим в шоке докторам, что она не согласилась бы ни за что даже на палубу B — ведь там нет кондиционеров в каютах и бесплатного бара. Весь ее вид говорил, что только благодаря ее заботе и расторопности доктора могут наслаждаться двухчасовым путешествием в более приятном обществе, чем в компании с трудом протрезвевшей утром черни на палубе С и плачущими от морской болезни детьми на всех палубах, кроме их супер-люкса — все-таки это места повышенного комфорта, кто бы что ни говорил. Когда Никс, закончив свою тираду, отошла к барной стойке делать заказ у симпатичного круторогого бармена-фавна, Анестезиолог слегка нахмурил брови и, подойдя к ограждениям смотровой площадки, устремил свой взгляд вдаль, в морские просторы. Сизо-фиолетовая дымка кружилась над водой, и в небе с двулунным восходом медленно таяли незнакомые созвездия. Что там, за сиреневым горизонтом? Ему даже показалось, будто он видит очертания незнакомых ему земель, парящих над водной гладью. Может быть, это и есть легендарный остров Асода, место, где каждый слайм попадает в Рай? — Красиво, да? — и на его плечо легла рука Виктора — во второй он держал хрустальный бокал, полный вина. Юлий не повернулся — только тяжело вздохнул. — Красиво-то красиво… — отозвался с тоской в голосе Анестезиолог. — Но судьба наша меня не радует. Нет, ничего не говори про «мысли позитивно». Я все это уже знаю. — Ну вот что ты сразу так, — и Хирург с тенью сомнений тоже повернулся туда, куда смотрел его приятель. — Нагнетаешь атмосферу. Юлий Дмитриевич только поморщился. — Посмотри вдаль. Что ты видишь? — спросил он у коллеги. Виктор напряг зрение и с неуверенностью сказал: — Фьорды какие-то… Это же Асода? Слаймовый Рай? — Это место, где наша старая жизнь разрушится до основания. Нужно срочно что-то придумать, чтобы избежать такой… незавидной участи. — Звучит сложно… — протянул Виктор Александрович и пригубил свой напиток. — Но ты же не собираешься сигать за борт и вплавь двигать отсюда? Давай хотя бы на слаймов посмотрим, пока мы там будем решать этот вопрос? Говорят, они милые. — Говорят, в Москве кур доят, — мрачно ответил тот, всем видом показывая, в каком гробу он видал приятеля с его любовью к склизкой живности. — Ну ты и нахал, Юлик, — и Хирург с манерной обидой поджал губы. — Я же как лучше хочу сделать. Анестезиолог промолчал. В его очках сбликовали светоносные кварцы фонарей порта. Где-то играл живой оркестр — скорее всего, тут можно не только выпить чего-нибудь горячительного, но и потанцевать. Музыка напомнила Юлию Дмитриевичу старые соло на трубе в стиле джаз, который года три назад ему нравился до умопомрачения и аж до покупки проигрывателя и виниловых пластинок с записями последователей Луи Армстронга и самого «короля джаза». Он не пошел туда, откуда звучала музыка — но обернулся назад. В кожаном кресле-шезлонге возлежала Никс — все еще закутавшаяся в руану, хотя утро становилось все теплее, с большим стаканом с чем-то темным, и вид у нее был в точности как у статуй китайских бодхисаттв, которые только что познали просветление. Заметив взгляд Юлия, она помахала ему рукой. — Я не хочу быть ни Героем, ни Злодеем, и я не связан ни одной клятвой, кроме клятвы российского врача, — сказал он тихо. — И никому больше клясться я не собираюсь. — Так я тоже, — и Хирург поежился от набежавшего ветра. Люди внизу все еще толпились на посадке, и Анестезиолог перевел взгляд с моря на эту давку, еле как удерживаемую контролершей — всем бы такую стальную выдержку. — Но, понимаешь, Юлик, — добавил Саныч, неожиданно раскрасневшись, — мне тут даже немного… Нравится, что ли… Хотя я и понимаю, что дело у нас табак. Юлий Дмитриевич только фыркнул. Что за бред? Как может нравиться жизнь содержанца? То же мне, голодранцы-аристократы на полном пансионе у всемогущей Ведьмы в Мужском Платье. — Дело твое, Саныч. Но я вытащу нас отсюда, чего бы мне это ни стоило. Послышались шаги по металлической лестнице, и мимо докторов прошла респектабельная на вид семейная пара, громко смеясь и без капли стеснения заигрывая друг с другом, после чего устроилась на резной деревянной скамье прямо за их спинами. Анестезиолог, внезапно почувствовавший липкую брезгливость от такого соседства, оторвался от ограждения. — Я пойду в бар, — сказал он самым нейтральным тоном, чтобы не сквозить отвращением. — Посмотрю, чем там можно спиться на халяву. Респектабельная на вид семейная пара после пары сальных шуток принялась звучно целоваться по-французски, да так, что Хирург тоже встревоженно последовал за приятелем, не в силах смотреть на душевные порывы влюбленных. — Знаешь, там особо не напьешься. «Егермейстера» твоего любимого нет, — сказал он. — Ничего интереснее вина туда не завезли. — Я согласен даже на забродивший компот, — бросил Юлий Дмитриевич. — Весь вид портят, романтики хреновы. — Какой ты нетерпимый, Юлик… — вздохнул Виктор Александрович. — Сразу видно — у тебя нет жены. Анестезиолог в ответ только скривил лицо, выражая все свое отношение к активно лобызающимся в людных местах парочкам, и спустился по железной лестнице вниз, в кафешантан. Джазовая музыка играла в разы громче, и в лицо только вошедшего Юлия едко пахнуло сигарами. Как и сказал Виктор, все многообразие спиртного в баре сводилось исключительно к вину и сидру. Симпатичный фавн с бейджиком «Сеун, ваш бармен» покачал головой на вопросы Юлия и про бальзамы, и про коньяк, и про виски. В баре не было ничего крепче 40 градусов — как сказал бармен, эта мера принята ради благополучия и комфорта пассажиров палубы А. — И даже водки у вас нет? — скептично спросил Анестезиолог. Бармен Сеун со вздохом подтвердил и этот факт. — Могу предложить коктейли, — сказал он и протянул доктору винную карту. — У меня на них как раз особый упор. Юлий медленно, но верно закипал по мере погружения в алкогольное меню. На раскрашенных фотографиях блестели всевозможные стаканы с цветным содержимым, но сопровождавшие их слова на малознакомом языке… Проклятый люксорский хангыль! И Никс, конечно же, учила их с Санычем детскому саду в духе «мама, папа, доктор», а не названиям горячительных напитков. Нет, ее вины в этом нет — но Юлия Дмитриевича все равно взяла досада. — Могу посоветовать что-то от себя, — робко сказал бармен, видимо, сильно смущенный озадаченно-злым видом клиента. — Если, конечно, вы не против. — Мне любой лонг-дринк, — наконец сдался Анестезиолог после пяти минут сосредоточенных попыток разобрать хотя бы одно слово. — Но с гренадином. — Ни слова больше, — заверил Сеун, и в руках у него тут же возник шейкер. Спустя положенное время бармен поставил перед Юлием высокий стакан с металлической многоразовой трубочкой и долькой экзотического розового цитруса, сияющий оранжевыми отблесками. Стакан, будто выточенный из цельного куска индийской падпараджи, светился по-настоящему, что озадачило доктора не на шутку, и он только титаническим усилием воли удержался от глупых вопросов. Этот напиток цветом и подачей напоминал классический «Текила Санрайз» или, на худой конец, «Отвертку», но Юлий не замечал, чтобы бармен добавлял туда какой-либо сок. — Как называется? — спросил он из внезапно зачесавшегося любопытства, взяв в руки коктейль. — «Поцелуй бывшей», господин. Абсолютный хит сезона. Анестезиолог сделал понимающее лицо и, трубочкой пошевелив лёд в стакане, с опаской отпил, не замечая, как бармен-фавн вытянулся струной в ожидании вердикта. Сеун смотрел на гостя без всякого стеснения, а Юлий тем временем еле как подавил подступившую тошноту, явившеюся сразу же, стоило только сделать глоток. — Как вам? Анестезиолог только кивнул головой, не в силах выпить еще даже капли. Коктейль оказался сладким до невозможности, настолько, что еще одна порция этого бырла — и сахарный диабет не за горами. Хотя Лере бы понравилось, она та еще сладкоежка. Название напитка было оправдано на все сто. А тем временем в морском кафешантане было людно и весело. Вовсю играл бодрый мотив, особенно старалась певица — пусть даже Юлий краем уха улавливал, что она не достает «верхи» в лирической балладе о запретной любви аристократки и простого рабочего, но это было не так критично. Танцующие пары двигались очень умело, без капли стеснения. Юлий стараниями Никс внешне теперь почти ничем не отличался от высокородных мужчин Люксоры, но ему и в голову бы не пришло забраться на танцпол. Это ведь не бесплатный летний концерт в парке с песнями своей молодости, где можно беззаботно подрыгаться под ностальгическую музыку. А вот Виктора со слегка замутненным дурманом разумом эти проблемы волновали меньше всего — и он, пока Юлий делал заказ, весь отдался веселому танцу в своем стиле среди дам и кавалеров. «Будто надрался в жопу, вот честное слово». Ядовито-сладкий коктейль неприятно холодил руку сквозь перчатку, а потом внезапно всколыхнулся, чуть не выплеснувшись Анестезиологу на брюки, и из внешнего мира донесся оглушительный свист — а затем тройной гудок. Пароход пришел в движение. Анестезиолог оставил поддатого приятеля и дальше эпатировать кафешантан своими зажигательными плясками, а сам выбрался из душного и шумного зала на свежий воздух, в коридор недалеко от смотровой площадки. «Поцелуй бывшей» без всяких церемоний отправился прямиком за борт, и доктор оставил пустой, потухший стакан с трубочкой на столике для грязной посуды, а затем посмотрел назад. Порт со столпившимися на причале провожающими отдалялся, волны бились о стальные бока парома, и в репродукторе радиосвязи невнятный голос капитана приветствовал путешественников, отправляющихся в «хадж» в Слаймовый Рай, попутно перечисляя то, что строго запрещено на борту судна во избежание несчастных случаев. Так началась двухчасовая скука. Анестезиологу не были интересны ни песни, ни танцы, не хотел он и нежиться в лунном свете, как Никс, так и не покинувшая свой шезлонг. Он решил немного обследовать пароход — и, пройдя правым бортом, Юлий спустился вниз по лестнице и очутился на палубе B. По правилам парома пассажирам палуб В и С было запрещено подниматься на места пассажиров более комфортабельных палуб, но Анестезиолог ничего не слышал о невозможности обратного. Усвоенное еще в школе правило «что не запрещено — значит, разрешено» вспомнилось как нельзя кстати, и Юлий, не чувствуя себя виноватым, двинулся вперед. Его, в отличие от Ведьмы в Мужском Платье, не волновали ни платный бар, ни отсутствие кондиционеров в каютах. Он простой российский врач, а не зажравшийся буржуй, и его таким не испугать. Пропустили его без проблем, даже не потребовалось показать билет, заранее припасенный в жилетном кармане, и доктор прошел дальше левым бортом. Люди, что окружали его, почти не отличались от него самого — добротно одетые, в меру серьезные, зажиточный средний класс, к которому он причислял и себя, когда получал на работе квартальную премию и шиковал где-то неделю-полторы. Анестезиолог остановился на носу парома и поправил очки. Гуляющие по палубе не мешали ему любоваться морскими пейзажами. За ним сейчас не следит ни Ведьма в Мужском Платье, ни ее прихвостни, а это значит, что можно позволить себе перевести дух и заняться своими делами, пытаясь убить скуку. На скамье рядом с ним сидела небольшая семья — неожиданно мощный для своих седин старик и девочка лет восьми на вид, одетые не по последнему писку моды, как их с Санычем обрядила Никс, но все равно приятные на вид. Шум волн и гуляющий ветер частично заглушали их речь, но Анестезиолог из праздного любопытства вслушался в детскую болтовню — в отличие от дедушки, говорила девочка очень громко. — Деда, а мы купим сиреневый слаймовый чай? А почему? А-а-а-а… Дорого… Рико тоже делает слаймовый чай. А наш Рико не сиреневый, а белый… Анестезиолог не смог удержаться от улыбки, слушая это все. Он не слышал, что отвечал внучке дед, но атмосфера на палубе B была совсем другой, не такой, как среди пустившихся во все тяжкие богачей на палубе A. И даже на Саныча, слишком быстро вжившегося в роль аристократа, пусть и картонного, смотреть стыдно. Решив не смущать маленькую семью своим присутствием, Юлий Дмитриевич двинулся дальше. Обрывки разговоров людей, мимо которых он проходил, были для него что детали сложного пазла, и доктор впитывал их в себя, как губка. — «Седе ваканте» в Мирании скоро закончится. Оппозиция победит, зуб даю. — Упаси Сирень! Тебе Циннобер мало было? Сынок ее по той же кривой дорожке пойдет, запомни мои слова. — Папа, купи мне слаймовое мороженое… — Как же качает… Я в каюте прилягу, пожалуй. — А Эркигонс, прошлый-то президент… Его же убили неспроста. Это все семейка Ригор Мортис. Циннобер только и рада свое отродье пропихнуть в Белое Кресло, раз сама не может больше. Вот, в газете написано. — Па-а-ап… — Да он еще молокосос треклятый. Его «Пандемониум» — так, поиграться в политику на мамашины деньги. — Ага, мне бы столько денег! — Да куплю я тебе мороженое, уймись! Греть уши было весьма неприлично, но Анестезиолог не мог упустить свой шанс узнать что-то действительно полезное, а не только то, что считает нужным сказать им Никс. В голове сложилась очень странная картина жизни за проливом, в неизвестной Мирании, и Юлик почувствовал, что они с Санычем влипли не на шутку. — А представьте, что будет, если этот дурачок Реальгар таки-дорвется до власти? Политические «эксперты» разразились гомерическим хохотом, после чего под нытье ребенка ушли вглубь палубы, к киоску с мороженым, а Юлий уселся на освободившуюся скамейку, после чего подобрал оставленную ими газету. На передовице сияла светловолосая девушка с прической «бабетта», милующаяся с небольшим, но очень счастливым зеленым слаймом. Анестезиолог немного прищурился, чтобы расшифровать люксорский хангыль, и оказалось, что на обложке — Королева Полярис Третья собственной персоной, и на страницах 6-8 «Отражения Люксоры”она рассказывает об особенностях содержания декоративных слаймов. Декоративные слаймы интересовали Юлия Дмитриевича в самую последнюю очередь. Гораздо важнее были статьи про семейство Ригор Мортис — пусть даже и статья про них наверняка проплачена люксорским правительством. Впрочем, за газетой могли в любой момент вернуться «эксперты», оттого Анестезиолог, свернув ее в трубочку, торопливо пошел дальше. Он просто обязан показать это Санычу, когда тот протрезвеет и уймется. По возвращению на палубу А он разыскал своего приятеля. Виктор Александрович обнаружился развалившемся на шезлонге со стаканом простой воды, забросив ногу на ногу — видно было, что зажигательные танцы среди леди и джентльменов его очень утомили. — Привет лунатикам, — и Анестезиолог уселся на соседний шезлонг. — Ты чего, уже все? Поплыл? — Ой, Юлик, — и Хирург лениво приоткрыл один глаз. — Ты вообще не вовремя… Я… Я приближаюсь к просветлению… Непонимающий взгляд Юлия Дмитриевича упал на стоящий рядом выточенный из оранжевого камня высокий стакан с металлической трубочкой и долькой розового цитруса. — Вот не умеешь пить — не пей вовсе. — Ой, перестань, — взмолился Виктор, и вода в его стакане закачалась, рискуя оставить на одежде доктора темное влажное пятно. — Ты мешаешь мне вознестись на тонкие планы мироздания… и вообще мешаешь. Анестезиолог вздохнул с отвращением. К серьезному разговору его друг был совсем не готов — но времени было не так уж и много. — Где Никс? — спросил он раздраженно. Еще не хватало, чтобы Ведьма в Мужском Платье застала своих подопечных за чтением политических новостей. Конечно, всегда можно перелистнуть страницу на Королеву и ее слаймов, но все же… — Ее укачало, — ответил Хирург после внушительной паузы и внезапно икнул. — Она в каюте, отдыхает. Просила зайти за ней, когда прибудем на Асоду. — Хорошо. Так… Виктор закусил губу, будто ребенок, пойманный за кражей леденцов в супермаркете. А Анестезиолог, неотвратимый, как бьющиеся о борта волны, серьезно посмотрел в лицо другу. — Мне плевать, что ты под градусом, у меня есть, что обсудить с тобой, — и Юлик продемонстрировал приятелю газету. Глаза Виктора Александровича неприлично расширились, будто он в этот момент чудесным образом протрезвел. Юлий Дмитриевич торжествующе усмехнулся. — Ты где это взял?.. — одними губами прошептал Хирург, отставив стакан с водой в сторону. — Где взял, там уже нет, — невозмутимо ответил Анестезиолог. — Буквы-слоги мы выучили уже, пусть медленно, но читаем. Вот, просвещайся, — и вручил приятелю газету. — «Они мне как дети», — прочитал Виктор большие желтые символы-“чамо» на передовице. — «Советы бывалым слаймоводам от Королевы Полярис Третьей»… Слушай, а ведь красивая у них королева… — Да не слаймы, — вскипел Юлий и выхватил из рук растерянного Саныча газету, отлистал куда-то в середину, после чего всучил ему ее обратно. — Вот теперь правильно. Читай давай. Хирург, сощурившись, погрузился в чтение, с трудом разбирая слоги люксорского хангыля и устало вздохнул. Анестезиолог пристально посмотрел на озадаченное лицо приятеля и подпер рукой голову. — Чем ты опять недоволен, Саныч? — Опять про «седе ваканте», — скривился Виктор и отложил газету. — Лучше бы я про слаймов почитал. Я дома политики наелся на всю жизнь, ты уж извини меня. Юлий Дмитриевич поправил неприятно блеснувшие очки. — Вот когда будешь ныть, что мы попали в реальную жопу, и начнешь голосить «Юлик, я политикой не интересуюсь», я тебе подтирать сопли не буду. — Это ведь даже в другой стране, Юлик… Анестезиолог глубоко вдохнул и закрыл глаза. Как же хочется врезать этой пьяни гидролизной, но нельзя — на вопли приятеля сбегутся все жандармы, поддерживающие порядок на судне. — Мы в фэнтезийной Северной Корее, дружище. Тут может случиться абсолютно что угодно. — Кстати, я когда-то читал в Интернете, — таинственным шепотом заговорил Виктор, — когда у одной северокорейской семьи случился пожар, их всех потом казнили за то, что в первую очередь они выносили из горящей хаты свои пожитки, а не портреты Кимов из красного уголка. — Вот тут тебя ждет то же самое, — фыркнул Юлий Дмитриевич. — Если будешь умничать. Анестезиолог забрал газету себе, после чего осторожно вырвал из нее листы, посвященные «седе ваканте». Их он свернул в несколько раз, пока они не стали размером с ладонь, и положил в жилетный карман. Остальная газета полетела за борт. — Ты что творишь! — воскликнул Хирург с напуганными глазами. — Не учили выкидывать мусор в урну? — Ты тоже вечно бросаешь шарики мимо таза, — парировал тот. — А Люська подбирает. Не стыдно? — Это ее работа, — нахмурился Саныч. — И вообще, мы не в операционной. — А, по-твоему, лучше, чтобы Никс отыскала эту газету? Она, ты думаешь, дурнее паровоза? Виктор Александрович замялся, и его приятель скептично изогнул бровь, мол, что ты на это скажешь. Хирург, впрочем, не стал тянуть с ответом. — А как ты планируешь повлиять на ситуацию? — спросил он со скепсисом в голосе. — А в газетах про нас ни слова, ты заметил? — Сейчас бы вопросом на вопрос отвечать, — бросил Юлий. — Просто признай, что ты не знаешь ответа. — Знаешь, почему про нас не пишут в газетах? — сердито продолжал Анестезиолог. — Никс не хочет «кормить» журналистов ничем жирным. Я удивлен, как нас еще не поймали папарацци. — Ой, хорош переливать из пустого в порожнее, — поморщился Хирург. — Ни к чему мы так и не придем, если будем сраться друг с другом, а не с внешним врагом… Ой… Аж стихами заговорил… — Ладно, ладно, — сдался наконец Юлий Дмитриевич и уселся на соседний шезлонг. В конце концов, стоит хотя бы немного остыть — а иначе это будет выгодно только Ведьме в Мужском Платье, но никак не ему и не Санычу. Неожиданно Анестезиолог ощутил, будто чьи-то тонкие пальцы легли ему на плечи, и за спиной зазвенел женский смех. Что за шуточки?.. Как выкрутишься из этих тисков, доктор? Юлий Дмитриевич крепко зажмурился и помассировал виски. Опять мигрень разыгралась, наверное, во всем виновата качка… Еще и мерещится всякое. Тонкие пальцы вскользь прошлись по его шее нежным касанием, и вниз по спине пробежали колючие мурашки. Душа Юлия замерла. Наверное, если это игнорировать, оно пройдет само? Саныч беззаботно прикрыл глаза — он даже не подозревал, что с его другом творится что-то неладное. Я буду всегда за твоим плечом, доктор. Анестезиолог насторожился. Сердце застучало как сумасшедшее, и липкий пот скатился по затылку. Почему голос внутренней демоницы стал более четким? Чужое хищное дыхание обожгло его спину, и он поежился. Что за бес? Лучше, наверное, не оборачиваться… — Нет смысла игнорировать меня, — внезапно сказал Виктор Александрович, не открывая глаз, но совершенно чужим голосом — едким, утробным, будто у чревовещателя. Юлий Дмитриевич отпрянул в сторону. А тот улыбался самой доброй из своих улыбок, недвижимый, холодный. — Саныч… Твою мать… Заканчивай… — Вот на что мне приходится идти, раз ты не желаешь меня слушать, доктор. Юлий не мог назвать себя трусом — но ситуация уже вышла за рамки пранков, которые уважал его товарищ, и ему стало откровенно не по себе. Анестезиолог встал и сделал пару осторожных шагов назад, к металлической лестнице в кафешантан, а Саныч внезапно засмеялся, легко, с носовыми призвуками — будто у него был запущенный гайморит, хотя Юлик знал — Хирург отличался богатырским здоровьем при на первый взгляд не солидной внешности. — Что ты хочешь? — просевшим голосом спросил он, не отводя глаз от лежащего на шезлонге друга. — Что я тебе сделал? Какое зло? Изыди! — Тебе было семнадцать, когда ты бросил мне вызов. Думаешь, я прощу тебя за такую дерзость? — Ну нахер… — пробормотал тот, чувствуя спиной мокрую рубашку, после чего заторопился вниз. В своем мире он бы давно отвесил Санычу подзатыльник, чтобы тот перестал маяться дурью, а здесь это уже не пахнет дружеским розыгрышем — учитывая, что флюиды Сирени повсеместно витают в воздухе, если верить Никс. Что ж, неведомой твари, завладевшей телом Виктора, удалось напугать его, она может быть довольна. Юлий зашагал правым бортом, злой и встревоженный. У него не было никакого желания играть в игрульки и решать эти головоломки, будто без этого проблем мало. Кому это он бросил вызов в семнадцать лет? Дедушке, который хотел видеть его инженером, как он, а не врачом? Да ладно, это уже не смешно. Почему ты делаешь вид, что мы не знакомы, доктор? Юлия бросило в пот, и он прибавил ходу, почти не разбирая дороги, а вслед ему звенел торжествующий хохот. — Изыди, — пробурчал он, чувствуя, как воздух вокруг заметно потеплел — он вышел на залитую двулунным светом корму и устало опустился на пустую скамью, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Внутренний женский голос молчал — будто бы ничего и не произошло. Юлик тяжко вздохнул. Нет, тут определенно нужно лечить голову, а не «мир спасать» и прочие подростковые глупости. Нет, кому все-таки он бросил вызов в семнадцать? Аж самому интересно, как он это умудрился, будучи сопливым абитуриентом, вчерашним школьником без друзей и девушки. — Юлий Дмитриевич?.. Анестезиолог дернулся на месте, решив, что пугающая тварь вернулась — но, разобравшись, остыл и нахмурил брови. К нему подошла Никс — бледная до синевы, слегка пошатывающаяся, измученная качкой. Вот уж бы не подумал, что такая могущественная ведьма страдает от обычной морской болезни… — Госпожа Урс, — чуть дрогнувшим голосом отозвался он с долей тревоги. — Вам бы вернуться в постель. — Н-нет, — мотнула головой Никс и села рядом с Юлием Дмитриевичем, бессильно опустив голову. — Через пятнадцать минут войдем в порт Асоды… Как только мы сойдем с этого корыта, мне сразу станет легче… Доктор промолчал. — А где ваш приятель, Виктор? Он ведь был рядом с вами… — Виктор злоупотребил коктейлями и танцами и теперь страдает от этого, — ответил Анестезиолог прохладно. Ну не говорить ведь ей про мистический голос, вовсю издевающийся над ним… Словно проблем мало. — Он на смотровой площадке, — добавил он нехотя на вопросительный взгляд Никс. — Нежится в лунном свете. — Хорошо… — и ведьма запрокинула голову назад, будто желая избавиться от тошноты таким нестандартным образом. — О-о-ох… Послышался могучий свист — и пароход заметно сбавил ход. В репродукторе раздался невнятный голос капитана, приглашающий готовиться к выходу заранее. Анестезиолог было встал, но Никс неожиданно взяла его за запястье. — Подождем, пока все выйдут, — сказала она слабым, но решительным голосом. — Такая давка… До слуха Юлия донесся людской гомон с нижних палуб, и он вздохнул с отвращением. Что гора Афон в оставленном в осени в привычном мире, что Слаймовый Рай в Царстве Сирени — одно и то же, поменялись только декорации. А так все по-прежнему: полно народа, ревущие в толпе дети, везде религиозные фанатики. — Вы думаете о чем-то плохом, Юлий Дмитриевич, — внезапно молвила Никс, подняв голову, и Анестезиолог в раздражении поднял брови. — Умеете еще и мысли читать? — Нет, нет… Вас выдало ваше лицо. Вы слишком сильно задумались. Юлий в ответ только пренебрежительно фыркнул, и Никс заулыбалась белоснежной, почти винировой улыбкой. Было бы хорошо взять эмоции под контроль, но как будешь держать себя в руках в неизвестном мире, в котором происходит всевозможная чертовщина? В книжках Леры все было гораздо более предсказуемо и приятно, и Анестезиолог печально вздохнул. Ведьма в Мужском Платье может сколько угодно хвалиться своим спокойствием и сумасшедшими волшебными навыками, но это далеко не повод верить ей, равно как и тем вырванным страницам из «Отражения Люксоры». Приближались очертания порта и галдеж чаек, и Юлий Дмитриевич поднял голову наверх, рассматривая парящие над водой желтые, будто пластмассовые, фьорды острова Асода. Сердце доктора пропустило удар при виде надвигающихся на паром каменных глыб — но судно миновало узкие каменные ворота, и теперь можно было увидеть город с яркой иллюминацией в сиреневом полумраке и разноцветными силуэтами дворцов-храмов — тоже с подсветкой. Добро пожаловать на Асоду, доктор. Анестезиолог скривился, после чего закусил губу, сдержав крепкое ругательство, и это не укрылось от Никс — она встревоженно посмотрела на своего протеже с немым вопросом на губах. — Это нервное, — пояснил он. — Первый раз все-таки здесь. Место силы, лей-линии, ну вы понимаете. Ты можешь обманывать себя сколько угодно, доктор. Но я все равно возьму своё, как забираю всегда.