Перваки

      — Юнги…       Он медленно открыл глаза, болезненно щурясь от слепящего белого света. В первый миг Мин ощутил лишь пронизывающий холод и чужие прикосновения к своей голове. А затем увидел нависшее над ним женское лицо. Тонкие чёрные пряди касались его щёк, ещё сильнее оттеняя и без того бледную кожу незнакомки. Её взгляд был пронизывающим, пугающим — из тех, что въедаются прямо в сердце и заставляют кожу покрываться мурашками.       Юнги резко приподнялся, осознав, что всё это время лежал головой на её коленях. Теперь девушка предстала перед ним не фантомом, а человеком — осязаемым и живым, хоть и пугающим своей мертвенной бледностью. Она неловко расправила платье, разглаживая складки на ткани там, где только что покоилась его голова.       Юнги огляделся. Вокруг простиралась необъяснимая, бесконечная белоснежная пустошь, посреди которой застыло скованное льдом озеро. Он уже собирался без лишних вопросов развернуться и уйти обратно в поместье, но тихий голос незнакомки заставил его замереть на месте, а дыхание — перехватить.       — Ты умираешь.       Лёгкие, звонкие слова ударили в спину, и он должен был пойти дальше, проигнорировать эту сумасшедшую, но внезапно растерялся. Больше всего пугала абсолютная, звенящая тишина. Ни шума ветра, ни плеска воды, ни единого звука животных. Даже костёр, разведённый рядом с девушкой, казался ненастоящим и горевшим совершенно бесшумно.       На губах девушки дрогнула слабая, едва заметная улыбка. Наклонив голову, она взяла кустовые розы и принялась методично вплетать их в венок.       — Кто ты? — Юнги с облегчением отметил, что собственный голос прозвучал твёрдо. Это вернуло ему крупицы уверенности. Брови привычно сошлись у переносицы, а пальцы до боли сжались в кулаки.       Она подняла на него огромные глаза, под которыми залегли глубокие тёмные тени. В них невозможно было что-то прочесть, но этот взгляд буквально кричал о пережитой боли.       — Ева. А ты — Юнги.       — Спасибо, что напомнила, как меня зовут, — он сделал шаг вперёд, нависая над ней тяжёлой тенью и безмолвно приказывая не тратить его время впустую. Однако Ева даже не шелохнулась. — Где я? Что ты со мной сделала?       — Я плету подарок Марку, — тихо отозвалась она, не прерывая своего занятия. — Скоро мы будем вместе.       Юнги раздражённо выдохнул. Потеряв терпение, он бесцеремонно вырвал работу из её тонких, худых пальцев и со всей злости швырнул венок в огонь. Ева проводила безучастным взглядом брошенные в пламя цветы. Но они не горели, оставаясь абсолютно неприкосновенными для бесшумного пламени.       — Правда в огне не горит и в воде не тонет, — бесцветным голосом произнесла она.       Стоило ей потянуться к костру за цветами, как Юнги грубо перехватил её за ворот платья, силой заставил девушку неуклюже подняться на босые ноги, мгновенно утонувшие в рыхлом снегу, и резко встряхнул, вынуждая смотреть прямо себе в глаза.       — Ещё раз повторяю: кто ты такая и где я нахожусь?!       — Я Ева, — девушка мягко склонила голову набок. — А ты Юнги. Ты по ту сторону моей могилы.       Внезапно опустившаяся тишина казалась слишком тревожной, затянувшейся. В звенящем воздухе повис тяжёлый, гнилостный запах. Когда Ева посмотрела на него, Юнги разглядел в глубине её глаз затаённый ужас, тщательно скрытый под маской умиротворения, — страх, который он сам слишком хорошо знал.       — Ты первак? — прошептал он едва слышно. На губах девушки появилась слабая улыбка.       В его видении она была другой. Не странной, безумной, как сейчас, а живой, готовой сражаться до самого конца. Но за её былой решимостью Юнги вдруг отчётливо уловил отчаяние и осязаемую ненависть к этому миру. Перед глазами внезапно всплыло лицо Марка. Он ведь тоже был там. Всё видел. Юнги прошибла внезапная догадка: Ева — та самая ученица, с которой хранитель воды когда-то закрутил тайный роман.       Мин выпустил ворот её платья, бессильно сел прямо на снег и зарылся пальцами в волосы, пытаясь вернуть контроль над разумом. Юнги был уверен, что водная стихия вновь испытывает его, играет с эмоциями и делает из него неуравновешенного психа.       Тяжело вздохнув, он прикрыл глаза. Ева тем временем безбоязненно достала из костра сплетённые, совершенно не повреждённые розы. Она опустилась напротив Юнги, продолжая сгибать упрямые стебли с острыми шипами и переплетать их между собой.       — Имперники… Они убили твою семью?       — У меня была семья, — бесцветно отозвалась она. — И она состояла всего из одного человека.       Юнги нахмурился. Эта девчонка словно издевалась над ним, бросая обрывки фраз с таким видом, будто он обязан понимать их тайный смысл. Сейчас его интересовал лишь один ответ, но добиваться от неё правды было бесполезно. Мин уже развернулся, намереваясь бросить её здесь, как вдруг мышцы налились свинцом и отяжелели. Голову разорвало от вспышки невыносимой боли, а в груди всё сжалось так, словно из лёгких в один миг выкачали весь кислород.       — Ты умираешь, — повторила она.       — Ладно… — он до хруста сжал зубы, чтобы не поддаться слепому гневу. — Это ведь ты виновата. Ты утащила меня под воду. Зачем? Что я тебе сделал?       Ева резко перестала плести. Её пальцы дрогнули, а зрачки сузились до размеров игольного ушка.       — Зачем тебе быть живым, если тебя и твоих друзей настигнет одна участь? И эта участь — смерть.       Её слова вдруг показались осязаемыми, словно по коже провели острым лезвием. Юнги не хотел даже думать об этом. Хосок и Джин были ему дороги, он не мог позволить им погибнуть. А их наставники? Неужели они тоже умрут просто потому, что связались с носителями запретной, демонической силы?       — Может, я должен жить как раз для того, чтобы не допустить этого.       Ева начинала откровенно раздражать. Она вела себя как пиявка, намертво впившись в его сознание своими умалишёнными высказываниями и вопросами.       — Придет беда, а за ней и другая, — девушка наконец подняла на него отрешённый взгляд. — Мы рождены, чтобы страдать. Чтобы быть никем в этом мире. У нас заберут всё, что мы любим, только ради одного — чтобы обнажить наших монстров.       — Если ты всё знаешь, так, может, поможешь мне? Мы ведь оба — маги первого ранга.       Но на его вопрос Ева лишь тихо рассмеялась.       — Имперники сделали тебе больно. Я сочувствую, но мне нужно вернуться! Я не должен просто так умереть! — Юнги резко вскочил, но тут же поморщился от повторной боли, обрушившейся на него тяжёлым пластом.       — Не охотники сделали мне больно, — Ева медленно покачала головой. — А тот, кого я любила. Единственный человек, который был моей семьёй… Он вонзил мне нож в спину только потому, что я хотела, чтобы он принадлежал мне одной. И никому больше. Но ему тоже недолго осталось. Я прощу его, и мы наконец будем вместе. Так, как я всегда мечтала.       «Сумасшедшая…» — Юнги больше не стал поддерживать этот безумный разговор, раздражённо уставившись в буйно разгорающийся костёр.       В голове медленно, но чётко складывался пазл: Марк сам сдал свою ученицу имперникам. Но зачем? Если он действительно её любил? Чимин с самого начала не доверял хранителю воды, и теперь понятно, что неспроста. Этот ублюдок мог предать и их.       — Тот мальчик, который нашёл тебя… Ему уготовано великое призвание, — после недолгого молчания снова заговорила Ева. Бутоны роз в её руках будто не заканчивались, она раз за разом повторяла одно и то же монотонное движение, глядя на стебли с какой-то пугающей одержимостью. — Он добьётся таких вершин, что любой маг будет восхищаться им. Всё бы ничего, но он стал перваком не по своей воле. Он вообще не должен им быть. Неуверенный, униженный жизнью, бедный мальчик…       — О ком ты говоришь? — Юнги устало прикрыл ладонью лицо, внутренне готовясь к очередным загадкам.       — Маг земли.       «Тэхён, что ли?» — Мин задумчиво нахмурился. — «И в каком, чёрт возьми, смысле он нашёл меня?»       — Его сила станет зеркальным отражением моей. И как же сладко он отплатит этому жестокому миру той же монетой, — девушка тихо торжествующе усмехнулась. — Но ради этого ему придётся свернуть с праведного пути. Нарушить все мыслимые правила. И вот тогда он обретёт истинное могущество. Станет пугающе сильным.       — Юнги!       Мин ощутимо вздрогнул, когда сквозь плотную пелену оцепенения прорвался далёкий, едва различимый голос. Это был Чимин!       Парень через силу заставил себя подняться и лихорадочно завертел головой. Но сковавшая тело мертвенная слабость не позволяла даже издать звук, не то что сорваться с места на этот зов. До боли осознавая собственное бессилие перед иллюзией, Юнги метнул в сторону Евы взгляд, полный чистого гнева.       — Отпусти меня!       Чимин снова позвал его, и сердце испуганной птицей забилось о рёбра, оглушая собственным бешеным ритмом.       Ева оставалась безразличной. Разозлившись, Мин преодолел сковывающую тело слабость, рванулся вперёд и вновь грубо встряхнул девушку за плечи.       — Я должен жить! Ради того, чтобы добиться справедливости… Чтобы отомстить! Ева, прошу тебя… — его голос сорвался.       В полном отчаянии он опустился перед ней на колени, намертво вцепившись пальцами в подол её платья. Бессильно прижавшись лбом к её животу, Юнги беззвучно умолял о спасении.       — Хорошо, — пролепетала она. Её голос, поначалу едва различимый, вдруг обрёл потустороннюю уверенность. — Раз они тебе так дороги, я не стану тебя удерживать. Но помни: этот выбор принесёт тебе боль. Пронзительную, бесконечную боль. Особенно если ты привяжешься к тем, кто обманывает.       — Я готов бороться, — выдохнул он, готовый поклясться в этом самой жизни.       Ева ласково провела прохладной ладонью по его чёрным взъерошенным волосам. На миг в её глазах вспыхнуло желание открыть ему грядущее, но она отступилась. В этом перваке всё ещё было слишком мало истинного отчаяния. Слишком мало ненависти к этому жестокому миру.       — Будь бдителен и не доверяй никому, — это были последние слова, которые Юнги услышал перед тем, как иллюзия с треском лопнула.       Реальная ледяная вода огромным пластом хлынула в его лёгкие, оглушая, выжигая остатки воздуха и окончательно увлекая не во тьму, а на свет.

***

      Лёд трещал с оглушительным гулом, словно сошедшая лавина, готовая навсегда похоронить этот мир. Но в мгновение озеро освободилось от ледяных оков, а свирепая пурга усмирилась, превратившись в безобидную, ленивую метель.       Хранители стояли на берегу — напряжённые, раздавленные собственной беспомощностью. Ледяная тёмная вода теперь размеренно билась о кривую кромку земли. Внезапно наступившая зима окончательно успокоилась.       Чонгук уже готов был броситься в ледяную воду, чтобы спасти ушедшего на дно Чимина, но резкий, сорванный возглас Хосока заставил его замереть.       — Смотрите! Там Юнги!       Застывшие фигуры синхронно повернули головы туда, куда первак указывал дрожащим пальцем.       Вдоль левого берега, глубоко увязая в сугробах, шёл промокший насквозь Мин. На руках он бережно нёс бессознательного Чимина. Ни адский холод, ни смертельная усталость не заставили первака разжать пальцы — он крепко, собственнически прижимал к себе дрожащее тело. Слабое, едва ощутимое дыхание Чимина, щекотавшее шею, приносило Юнги странное, уловимое спокойствие. Редкие хлопья снега таяли на его лице, пока босые ноги с хрустом продавливали ледяную корку.       — Чёртов придурок! — выкрикнул Чонгук, бросаясь к ним наперерез. Его волосы были взъерошены ветром, а кулаки судорожно сжаты. Если бы не Чимин на руках первака, борец бы прямо здесь позволил своей ярости выйти наружу.       Чонгук попытался забрать бессознательного хранителя воздуха, но Юнги лишь сильнее прижал его к своей груди, наотрез отказываясь отпускать. Взгляд мага земли резко застыл и смерил его тяжёлым, предупреждающим взором, а губы сжались в опасную тонкую линию.       — Отпусти его, — процедил он сквозь зубы. — Иначе сильно пожалеешь.       Мин нехотя ослабил хватку, позволяя забрать ношу, но так и не прервал этот сцепившийся зрительный контакт. Чужое сердце билось где-то совсем близко, пока его собственное глухими, тяжёлыми ударами отзывалось в ушах. К Юнги тут же подскочил взволнованный Хосок: сорвав с себя тёплое пальто, он накинул его на обледеневшие плечи друга, который только сейчас начинал приходить в себя.       Разговор с Евой внезапно всплыл в голове, как жуткие отрывки из забытого сна. Юнги неосознанно перевёл помутневший взгляд на бледного, эмоционально истощённого Тэхёна. Однако Сокджин мгновенно загородил его собой и принялся засыпать Юнги вопросами, пытаясь выяснить, что, чёрт возьми, произошло.       Но все расспросы пролетели мимо ушей, и в следующую секунду он ощутил резкий, сокрушительный толчок в грудь.       Намджун был вне себя. Черты лица хищно ожесточились, а золотистые глаза буквально выжигали в Юнги дыру. В этом бешеном взгляде читалась не просто злость на ослушавшегося первака — это была первобытная, тёмная, ревнивая ярость человека, чьё личное, неоспоримое право на владение чем-то хрупким и запредельно ценным только что нагло и бесцеремонно нарушили на глазах у всех.       — Ты обрёк себя на смерть, — опасно низким, вибрирующим голосом произнёс Намджун, крепко удерживая Юнги за грудки. — Но хуже то, что из-за тебя чуть не погиб Чимин. Твоя эгоистичная выходка поставила нас всех под удар.       Намджун нехотя разжал пальцы, но Юнги этого почти не заметил. Его взгляд был прикован к заведённой машине, куда Чонгук бережно укладывал Чимина на заднее сиденье. Он всё ещё чувствовал фантомное прикосновение чужих ладоней на своих плечах — те самые секунды под водой, когда хранитель воздуха на грани сознания отчаянно пытался убедиться, что первак жив.       Чимин в полубреду зашевелился в салоне автомобиля. Его ресницы дрогнули, и первое, что он хрипло, едва слышно выдохнул сквозь подступающие слёзы, было имя Намджуна.       Юнги внутренне передёрнуло от этой ментальной пощёчины.       Уже дома, едва они переступили порог гостиной, на него налетел Чонгук. Но Юнги среагировал мгновенно: с бесцветным спокойствием перехватил руку борца и мощным толчком отшвырнул его от себя. Тот отлетел к столу, с грохотом опрокидывая вазу с цветами, и уже готов был занести кулак для удара, но Намджун вовремя вклинился между ними и рявкнул на борца, усмиряя его пыл лишь одним суровым, непреклонным взглядом.       Чимин уже находился в своей спальне. С ним осталась Наён, делая всё возможное, чтобы хранитель не получил осложнений после переохлаждения. Хосок преданно помогал ей, оставаясь рядом с наставником со слезами на глазах. Возможно, позже остальные будут подшучивать над тем, что самый весёлый и крутой парень плачет из-за учителя, но это будет потом. Сейчас Хосок даже не думал скрывать свои истинные эмоции.       Чонгук наконец перестал сверлить Юнги тяжёлым взглядом. Размяв затёкшую шею, он сухо бросил Намсону, что они останутся в поместье лишь на одну ночь, а завтра на рассвете окончательно уедут.       Борец ещё не знал, что Тэхён сотворил с его любимой студией.       Сам Тэхён, тихо сидевший в стороне от общей суеты, буквально разрывался на части. Наставник причинил ему слишком глубокую, неизлечимую боль; простить его казалось немыслимым, но глупое сердце отчаянно этого желало. Что-то внутри мешало ему вновь подойти и умолять Чонгука не оставлять его. Он до ужаса боялся, что в этот раз наставник снова равнодушно согласится, а после — опять бросит его, получая от чужих страданий какое-то извращённое, садистское удовольствие.       Внезапно Тэхён ощутил на себе пристальный, давящий взгляд Юнги. Маг воды смотрел словно сквозь него, глубоко погружённый в собственные мысли. Казалось, он вот-вот нарушит тишину, назовёт его никчёмным глупцом, а после безразлично уйдёт к себе.       Но этого не случилось. Юнги промолчал и молча скрылся в коридоре, и вскоре Тэхён остался в столовой в полном, звенящем одиночестве, пока огромное поместье медленно погружалось в сумрачную ночную темноту.       Но одиночество длилось недолго. Чонгук вернулся быстро. На этот раз — без лишних слов. Он вцепился в грудки чужой рубашки и рывком припечатал юношу к стене. Тэхён с тяжёлым выдохом ударился затылком о холодную каменную кладку.       Ярость наставника едва сдерживалась, а кулаки ходили ходуном от острого напряжения. Тэхён от ужаса зажмурился; его ресницы мелко дрожали, а носки кед едва касались пола, пока он беспомощно пытался нащупать ногами опору. Чонгук дышал тяжело, прерывисто, его глаза сверкали в полутьме коридора.       — Ты был слабым и всегда будешь пустым местом, — выплюнул он в лицо. В презрительном тоне сквозила опасная, уязвлённая гордость, а голос едва заметно дрожал от с трудом подавляемого гнева. — Как ты вообще смеешь надеяться на что-то большее? Ты провалишь этот чёртов экзамен. Ты не первак, и давно мог это уяснить. Или ты настолько туп, что тебе нужно объяснить как-то по-другому?       Эти слова рвали Тэхёна изнутри, осколками пронзая сердце до удушающих, сдерживаемых слёз. Ким потянулся было руками вперёд, пытаясь хоть как-то противостоять, но всё, что смог выдавить из себя — это тихий, жалкий всхлип, сдавивший горло.       — Ты не смеешь больше здесь находиться, — продолжал Чонгук, и его голос упал до хриплого шёпота. — Бесполезная тряпка, которой не место среди нас.       Кровь оглушительно стучала в висках; глаза хотелось закрыть и больше никогда не открывать. Каждый раз, когда Тэхён отчаянно пытался поверить, будто всё это — лишь затянувшийся кошмар, Чонгук безжалостно швырял его обратно в болезненную реальность. Никакого понимания. Только чистая, концентрированная ненависть.       — И не трать свои слёзы на сожаление, — прорычал борец. — Они не спасут тебя. Твой путь уже предопределен.       В один миг что-то окончательно сломалось — с сухим, безвозвратным хрустом. Словно все его надежды и хрупкие мечты выбросили на помойку за ненадобностью. Алая, пульсирующая боль нарастала, стремительно перерастая в истошное отчаяние. Единственное, что Тэхён мог сделать сейчас — это закрыть глаза и отключить сознание. Сбежать от ненавистных чувств, забыть этот проклятый мир, втайне надеясь, что где-то там найдутся люди, которым будет на него не плевать. Но Чонгук — его наставник, тот самый человек, который внушал ему веру в себя и желание доказать свою ценность, — оказался точно таким же лицемерным предателем, как и все остальные.       — Зачем?.. — крупная дрожь в голосе мешала вытолкнуть наружу то, что больше всего терзало изнутри. — Зачем тогда было давать мне шанс?       Тэхён через силу поднял слабую руку. Пальцы предательски дрожали, но он нашёл в себе крупицы сил, чтобы попытаться отцепить от своей рубашки хватку наставника. От этого резкого, судорожного движения он случайно задел стоявший на тумбе массивный глиняный горшок. Тот с грохотом рухнул вниз, разлетаясь на острые осколки.       — Зачем давать тебе шанс? — красивые губы Чонгука исказились в издевательской, кривой усмешке. — Чтобы в очередной раз посмотреть, как позорно ты провалишься. Чтобы до твоей тупой башки наконец дошло: не стоит прыгать выше головы. Но потом я понял, что просто впустую теряю драгоценное время, играя с тобой.       С этими словами он брезгливо швырнул его на пол. Юноша упал прямо на разлетевшиеся острые черепки, которые больно впились в плоть, но Ким лишь сильнее прижал ладони к полу, втайне желая распороть кожу как можно глубже. Лишь бы исчезнуть прямо сейчас. Лишь бы прекратить эту пытку. Чонгук считал всё это забавной игрой, пока сам Тэхён воспринимал каждую тренировку настолько серьёзно, что готов был наизнанку вывернуться ради его одобрения. И Чонгук ведь позволял ему это. Позволял уничтожать себя и не щадить, тайно упиваясь чужими страданиями и безмолвно насмехаясь над абсолютной беспомощностью ученика.       Под ладонь оказалась просыпанная холодная горсть чёрной земли, которую от невыносимой боли он сжал в кулаке.       В ту же секунду по венам, словно бешеный разряд тока, пронёсся мощный магический импульс. Чужие мысли и пугающие образы обрушились на Кима снежной лавиной, сквозь толщу которой он мгновенно потерял связь с реальностью. Это были не его воспоминания.       Собственное тело больше не подчинялось Тэхёну. На глазах у опешившего борца первака начало судорожно колотить. Глаза закатились под веки, обнажая белки, а из груди вырвался сиплый, свистящий вздох — лёгкие сковало спазмом, и воздуха критически не хватало.       — Тэхён? Эй! — Чонгук испуганно присел рядом, грубо схватил его за щёки, пытаясь силой привести в чувство.       Но первак его уже не слышал. Он лишь сильнее сжимал пальцы, в кровь растирая землю в кулаке, а второй рукой намертво, судорожно вцепился в пиджак наставника.       — На помощь! Кто-нибудь, сюда! — впервые за всё время по-настоящему запаниковав, закричал Чонгук во всю глотку.       Он метнулся к тумбе, схватил хрустальный графин и разом выплеснул воду в лицо юноши. Холод мгновенно привёл Тэхёна в чувство, и он судорожно подорвался с пола, тяжело дыша и широко распахнув полные ужаса глаза. Маг земли, застигнутый врасплох собственной вспышкой страха и волнения, едва не выронил опустевший сосуд из дрожащих рук.       — Что это было?! — сорвал голос он, но Тэхён уже не слышал его. Губы едва шевелились, парализованные вместе с языком, а голова раскалывалась на части от того, что он увидел. В то, что не мог сейчас осознать и поверить. Но то, что он увидел, было настоящим ужасом. Кошмаром. Было так больно и холодно. Всё, что он чувствовал к Чонгуку сейчас, быстро заглушила внезапная вспышка осязаемой боли.       Рука медленно, скрывая дрожь, потянулась к медальону, сжимая вещь, которая была отголоском предыдущего хозяина. Лицо, которое он видел, расплывчато, но сердце изливалось от боли.       «Я был мертв… Я занял чужое место.»       На висках выступил холодный пот.       Тэхён резко повернул голову: земля под ним была раскидана в разные стороны, изображая рисунок, но, приглядевшись, среди комьев грязи проступали очертания букв, он успел прочитать лишь одно:       «Марк… Смерть перваку».       Пытался встать, но его сильно повело в сторону, и он рухнул бы обратно, если бы Чонгук вовремя не перехватил его за плечи. Тэхён испуганно уставился на него. Сердце колотилось так бешено, словно застряло где-то в горле и мешало дышать.       Кончики пальцев до сих пор мелко подрагивали от фантомного, невидимого щипка магии, который его разум всё ещё отказывался принимать.       — Ты в порядке? — неожиданно вымолвил Чонгук, надломив брови на переносице. Он не отпускал его, а на глазах Тэхёна вновь навернулись слезы.       — Марк… Марк убьет кого-то из перваков.       Чонгук нахмурился, заметив, как побледнел юноша; его колотило, и всё, что оставалось думать — то, что он бредит после припадка.       — Хватит нести чушь, — он резко отпрянул и отпустил его. Ким ловил руками воздух, пока не упёрся ладонями в холодный край стола.       — Имперники… Я видел имперников. Они идут сюда.       Перед глазами, точно всполохи пожара, появились новые, ослепляющие картинки. А следом пришло фантомное ощущение того, насколько невыносимо и страшно было умирать. Осколки чужих воспоминаний никак не складывались в общую мозаику с только что увиденным.       Но слова так и остались неуслышанными. Тэхён готовый разрыдаться лишь от одного взгляда борца, в котором не осталось ничего, кроме разочарования. А затем его оставили вновь одного, наедине с хаосом. Лёжа на полу, среди разбитых осколков, Тэхён чувствовал, как его душа медленно сжималась в комок. Он хотел вернуться в то состояние изоляции, где мог бы игнорировать мир вокруг. Но теперь его страх стал явным и не позволял ему забыться.       Он был уверен, что сейчас произойдёт что-то плохое.