Перваки

      Уставший взгляд был направлен на массивную странную люстру в виде колеса от повозки. Маленькие лампочки наполняли небольшую комнатку желтым светом; потолок покосился, и кое-где дыры были забиты новыми деревянными досками. Чонгука не покидала тревожная мысль, что эта люстра или сам потолок вместе с ней могут свалиться на голову в любой день. Но он молчал: им предоставили целый дом в полное распоряжение, будто они собирались остаться здесь жить навсегда.       Голубое свечение отражалось на его лице, и взгляд то и дело переводился с потолка или окон, занавешенных выцветшими шторами, на плавное движение рук пришедшего целителя. Тот брал из таза чистую воду, очищал ожог от грязи и переносил воду в другой, свободный таз, а теперь залечивал плечо. Чонгук никогда прежде не видел целителей — магов воды, и то, как в их руках жидкость светилась кристально голубым светом, завораживало, а больше удивляло, когда под чужими ладонями боль пропадала, а свежие ожоги зарастали новой кожей.       Десять минут назад Намсон привел Чонгука в этот дом, стены которого были покрыты старинными обоями, частично отслоившимися и обнажавшими текстуру древесины под ними, а затем сразу пригласил лекаря. Юноша был одет в традиционную корейскую одежду простого жителя, а через плечо у него висела фляга, из которой он потом и налил воду в таз. Они расположились на длинном диване, обтянутом мягкой тканью с узорами народных мотивов, и Дживон — так его звали — принялся без лишних слов за плечо, широко раскрывая глаза и укоризненно поцокивая из-за того, что рану проигнорировали, и она стала гноиться. Лиловая скула и разбитые губы в запекшейся крови излечились быстро, будто по щелчку пальцев.       — Здесь мне придется попотеть, но не переживай. Останется лишь шрам, — улыбнулся он, сощурив раскосые глаза. Короткие темные волосы обрамляли небольшой лоб, а улыбка растягивала пухлые щеки.       Чонгук лишь неловко улыбнулся в ответ, отозвавшись, что в бою не бывает без ранений. Шрамы для него были чем-то ценным — доказательством того, что он не боится отвечать на вызов врага.       За дверью раздались шаги и разговоры, а после кто-то зашел внутрь, впуская холодный осенний, пропахший дождем воздух. За окном действительно шёл мелкий дождь, отчетливо барабаня по крыше.       Внимание к себе привлекла Морико. Она была настолько громкой, что внутри нарастало раздражение. Раздавались причитания на погоду в последние дни, пока её шаги деловито приближались к круглому деревянному столу с видными царапинами; резко выдвинулся глубокий стул, на который она села, закинув ногу на ногу. Намсон нагло уселся на диване позади, заглядывая бывшему учителю за плечо и эмоционально комментируя ранение. Чимин и Юнги зашли вместе, закрывая за собой двери. При взгляде на Мина брови Чонгука неосознанно нахмурились, а взгляд осмотрел его с ног до головы. Юнги выглядел под стать своей фамилии и носил на рукаве вышитый символ своего клана. Каллиграфическая печать на белом рукаве: внутри круга был вписан иероглиф — 閔 (Мин).       Юнги остался в угловой части комнаты, рядом с деревянной скульптурой лошади, которая, видимо, использовалась не по назначению — на её голову опустилась снятая им шляпа. Волосы юноши отросли и были уложены в пучок на макушке, открывая вид на широкие скулы и острый лисий взгляд.       Хранитель воздуха так и не прошел внутрь и замер у порога, когда его взгляд встретился со взглядом целителя. Тот не растерялся: прекратив лечение Чонгука, приветливо улыбнулся и кивнул головой.       — Рад тебя видеть, Чимин.       — Вы знакомы? — тут же сорвалось с губ Чонгука, ведь весь этот час его не отпускали смутные подозрения, что он где-то видел Дживона. Взгляд Чимина тут же стал отстраненным, прикрытым тенью равнодушия, а целитель поспешил объясниться, неловко почёсывая коротко стриженный затылок.       — Ну как знакомы… Я его младший брат, который тоже покинул северный Насон.       — Да, вы похожи, — заметил Намсон, совершенно не чувствуя возникшего напряжения между братьями.       — Меня ничего не связывает с семьей целителей, кроме фамилии, — грубо ответил Чимин, сжав пухлые губы. Было очевидно, что он совсем не рад такой внезапной встрече. Морико иронично усмехнулась, запуская длинные пальцы под черные завязки на бедрах серого платья, вышитого лилиями. По лицу было видно, как её позабавила эта сцена, хотя никто особо не удивился холодному приветствию со стороны Пака.       — Юнги-я, ты меня позвал, чтобы я посмотрела на воссоединение далеких родственников? — капризно протянула она, театрально надув губы.       Чимин тут же ощутил, как внутри что-то кольнуло, но внешне это никак не проявилось. Юнги оставался серьезен после их разговора в саду, когда увидел то, о чем боялся рассказать хранитель. И всю дорогу это его беспокоило — взгляд то и дело возвращался к хранителю, который за секунду выстроил ледяную стену вокруг себя, хотя еще недавно был готов сломаться и довериться.       Внезапно дверь открылась с характерным скрипом, и на пороге появился Тэхён с зонтом в руках. Капли дождя осыпали его со всех сторон, оставляя мокрый след на полу. На нем было все то же пальто; сняв его, он повесил одежду на деревянную лошадь, а рядом облокотил зонтик.       Под пальто обнаружилось темно-зеленое одеяние мага земли, состоявшее из туники, золотые контуры которой обрисовывали декольте и плечи; шнуровка посередине скрывала крепкие мышцы. Сильные руки были скрыты высокими перчатками, также исписанными золотым орнаментом. Брюки того же цвета подчеркивали тонкую талию. Тэхён нисколько не обратил внимания на то, как его без стеснения осмотрел Чонгук. Тело чувствовало себя свободно без верхней одежды, пропахшей плодоносившей хурмой; маг присел на свободный стул, скрестив руки на груди. За ним с важным выражением лица вошел пожилой мужчина, которого поприветствовали легким кивком головы.       — Добрый день, господа, — он, облокачиваясь на трость, встал позади Тэхена, не снимая верхней одежды. Его глаза тут же осмотрели новых гостей острова. — Меня зовут Геён — я старейшина нашей небольшой деревни, а вы, я так понимаю, Чимин-щи и Чонгук-щи. Рад вас видеть здесь, надеюсь, наш остров принесёт вам долгожданный покой.       — Мы пришли сюда с очень важной новостью, — ответил Чимин. И всё тут же посмотрели на него, отчего в доме повисла напряженная тишина.       Геён приготовился внимательно слушать, облокотив одну руку на трость и горбясь. Но Морико тут же перебила хранителя, едва заметно закатив глаза:       — Мы в курсе того, что Ли Чонхуна убили. У нас есть свои шпионы во дворце.       — Да, это так, — кивнул старейшина. — Да и то, что этот профессор Ким Самсун сошел с ума, а его эксперименты вышли за границы дозволенного, нам тоже известно. Тэхён сообщил мне, что убил одно из созданий, которое управляло молниями — довольно сильная и опасная мутация.       — Но это не самое худшее, — вдруг раздалось со стороны Чонгука. Голос слегка дрогнул, когда взгляд Чимина отвелся в сторону. — Теперь Самсун скрещивает две необъятные силы. Точнее, двух магов первого ранга, чтобы создать непобедимое чудовище… И у него это получилось.       Лицо Юнги тут же изменилось, когда пришло осознание того, что Чимин так и не смог ему сказать, поддавшись слабости пролить слезы, которые чужие пальцы столь бережно стирали с красивого лица. Тогда не было ни настойчивости, ни требований — оставалось лишь терпеливо ждать, пока хранитель успокоится, прежде чем их потревожил Тэхён, сообщив, что нужно собраться и поговорить.       Стук собственного сердца отдавался в ушах; внезапная тревога лишала возможности дышать, а внутри вновь рождался гнев. Бывшие наставники принесли с собой не самые лучшие вести. Чонгуку тоже с трудом давались слова. Несмотря на натянутые отношения, говорить такое прямо при Юнги было тяжело. И все остальные это понимали.       — Это ужасно — то, что творится во дворце. Самозванец на престоле поощряет деятельность своего сумасшедшего деда. Неприятно, наверное, осознавать, что ваш коллега встал не на ту сторону, да еще и пошел дальше, взяв в жены мать Чонхуна. Ли Сиби — ужасная женщина, которая всегда придерживалась политических идеалов мужа и его отца. А теперь она рада, что место её сына занял тот, кто по-настоящему ослеплен алчностью и готов ради неё разменивать чужие жизни, — Геён замолчал, в раздумьях притронувшись к своей редкой бороде.       — Скоро имперники додумаются — пойдут по свежему следу и найдут наш остров, — нахмурилась Морико. — Не нужно было их приводить, Тэхён. Она одарила его долгим тяжелым взглядом, но Ким ответил ей тем же.       — Мы не можем все время прятаться, зная, что происходит в столице, — ответил он и посмотрел на старейшину, а затем на остальных. — Всем великим переменам предшествует хаос, и это факт. Маги первого ранга этого острова очень сильны, и они защитят свой дом. А мы будем противостоять. Я приложу все силы, чтобы защитить перваков и не отдать их в руки Намджуна.       — Мы дали вам обещание, что защитим остров, — раздалось со стороны Юнги. — Вы дали нам дом и возможность быть такими, какими мы являемся по природе.       Старейшина сдержано кивнул, ощущая их поистине превосходный контроль над собственной энергией. Им не нужны печати, не нужны блокаторы. Перваки — свободны и знают, как обращаться со собственными силами, каждый это ощущал физически. Плавно пульсирующие потоки, исходящие от магов первого ранга. Чимин прикусив губу, не сразу заметил изменения, но теперь собственной чувствительной энергией ощущал первородную силу, сплетавшуюся с его, и его энергия покорно отступала, признавая лидера.       — Мы бы хотели поговорить с Юнги наедине. Это касается его друзей, — он отвлекался от осязания чистых потоков, наконец набравшись смелости — не было смысла оттягивать то, что нужно было рассказать. Юнги обязан был знать.       Морико громко хмыкнула, но встала с места, оставив стул выдвинутым, и направилась к выходу. Перед тем как уйти, её губы неожиданно коротко коснулись губ Мина, а пальцы поправили на юноше шелковый воротник, после чего фигура скрылась за дверью. Чимина быстро отвернулся: пришло ясное понимание, что эта сцена не для чужих глаз. Вслед за Морико комнату покинули Дживон и Намсон. Целитель порывался что-то сказать Паку, но слова замерли на губах, стоило наткнуться на стену чужого отчуждения. Хлопок закрывшейся двери оставил этот разговор на потом.       — Мы будем ждать вас на общем ужине, — старейшина не стал спорить с волей хранителя. Сказанное адресовалось Чимину, после чего серьёзный взгляд Геёна скользнул в полумрак, где Чонгук сиделс перебинтованным плечом.       Рука Тэхёна, потянувшаяся было к брошенному на деревянную лошадь пальто, замерла от лёгкого, едва ощутимого прикосновения к плечу.       — Ты можешь остаться, — негромко прозвучало со стороны Чимина.       Тэхён, за год превратившийся в статного юношу и переросший хранителя почти на голову, застыл напротив Юнги. Между ними протянулся долгий, полный немого понимания взгляд.       — Останься.       Тень Чонгука окончательно отделилась от темного угла, соединяясь с остальными. Пространство вокруг поцарапанного круглого стола сузилось, замыкая четверых магов вместе.       — Я расскажу все с самого начала, — глаза Чимина осторожно опустились. Так словам было проще даваться — без необходимости смотреть в лицо тому, кому сейчас будет сделано больно.

* * *

      — Зачем?! Зачем ты все рассказал Чонгуку? А?! — Намджун не был похож на себя. Вечно сдержанный маг огня теперь буквально взорвался: чужие ладони трясли Чимина за плечи, пока глаза, наполненные безумной яростью, лихорадочно бегали по его лицу. Руки были раскалёнными и нестерпимо обжигали сквозь тонкую ткань рубашки, но Пак терпел, беззвучно прикрыв глаза, не в силах ничего сказать. Настоящим шоком стало осознание: Ким нисколько не жалеет. Ему не совестно лгать, и мотивы его эгоистичных поступков были предельно ясны.       Намджун исполнял волю императора, который вознаградил бы его сполна за верную службу. Но теперь… Всё рухнуло. Чимин позволил уйти двум первакам, и Ли Чонхуну это определённо не понравится, как и его умалишённому деду.       — Моя семья приняла тебя, Чимин! Дала все для того, чтобы ты ни в чем не нуждался и не беспокоился о будущем. Мы с тобой стали бы частью высшей знати, а ты так трусливо отступаешь назад! И все потому, что тебе вдруг стало жалко этих демонов!       На глазах Чимина вновь слезы — те редкие, которые трудно пробудить. Нужно было залезть глубоко в душу, чтобы потревожить таившиеся под замком эмоции, и Намджуну это удалось. Как никто другой он знал его лучше всех, как никто вечно вытаскивал из передряг. Хранитель огня всегда был опорой и силой, но теперь это обернулось против него. Он встряхнул его еще раз, чтобы опомнился и свободной рукой сильно схватил за щеки, заставляя смотреть на себя. Ему хотелось видеть именно это — желанный страх и повиновение. И взгляд Чимина действительно стал таким, лишь бы Ким успокоился и убавил свой обжигающий пыл.       — Черт с ними. Я скажу деду, как все было, и верну демонов. Пускай делает то, к чему мы шли. Хосок и Сокджин накопили достаточно энергии, чтобы отдать её ради новой силы.       — Джун… — слова давались Паку с трудом, сильные пальцы больно сжимали челюсть. Ким ничего не хотел слышать, ему требовалось лишь безоговорочное послушание.       — Чонгук больше ничего не узнает. А если и сунет свой нос, его ссылкой отправят в Китай. Ты только представь: скоро мы заживем в роскошном поместье, будем пробовать лучшую еду, заведем красивых наложниц и станем наслаждаться светскими приемами. Нам не придется работать. Мы станем признанными хранителями, как мой дед, который внес огромный вклад, подавив революцию перваков.       Но в этих словах слышалась лишь слепая жадность, отчего внутри всё скручивалось в водоворот отчаяния. Нет, отдавать Хосока на опыты, как и Джина, не хотелось. Это было бесчеловечно, и только сейчас пришло ясное понимание этого. Хотя изначально Пак тоже был настроен превратить перваков в послушное оружие, но в какой-то момент всё пошло прахом. Где-то он свернул не туда. И виной этому стал лишь один человек, который оказался сильнее всех остальных.       Чужая сила затронула внутри бездушного прежде сердца что-то сокровенное, отчего Чимин впервые за столько лет снова научился чувствовать слезы. Горькие, облегчённые, непрекращающиеся, бессильные… Пришло осознание, что он может быть человеком, а не бесчувственной машиной.       Но сейчас тело сковало бессилие. Намджун больше не являлся опорой. Под ногами словно разверзся край обрыва, принося полное незнание, что делать дальше. Ведь он был чертовым хранителем, которому самому отчаянно требовалась защита. Намджун предусмотрел всё. И когда со стороны Чимина прозвучало упрямое заявление, что перваков он не отдаст, Киму не осталось ничего другого, кроме как запереть его в глухой темнице — чтобы у того было время ещё раз всё обдумать.       Чимин остался один в четырёх серых стенах, наполненных сырой темнотой. Тело без сил сползло по камню на пол; пальцы зарылись в белоснежные волосы, а пухлые губы искривились от рвущей изнутри горечи сожаления. Пришло чёткое осознание: попрощаться с учеником ему уже не позволят.       На руинах этой лжи воцарилась глухая, выжигающая душу непоправимость.

КРАХ

      — Первый этап проекта «Z» дал нам чистые сосуды — неразумные дитя с аномальным потенциалом. Но проект Z — Бинар — это триумф. Мы взяли память тела умершего первака и принудительно соединили две чужеродные энергии в другом перваке уже с врождённым иммунитетом к этой силе. Сосуд больше не пуст. Силы не просто суммировались — они вступили в реакцию… — по мрачной лаборатории из стороны в сторону размашистыми, поспешными шагами ходил пожилой мужчина. Напротив стоял император в алом одеянии, а рядом — Намджун со скрещёнными на груди руками. В воздухе повисло недоумение: никто не понимал, к чему клонит профессор. Какое бы озарение на него ни нашло, по искажённому выражению лица становилось ясно — задумано нечто безумное.       Ли Чонхун поддерживал каждую его идею и находился в нетерпении, омрачённом скверным расположением духа из-за новости, что один из приближенных совершил предательство и упустил двух перваков, которых ему так опрометчиво доверили. Намджун долго раскаивался перед правителем: не смея поднять головы, он сидел, сгорбившись у чужих ног, и умолял простить за то, что недоглядел. Император понимал, что здесь сыграло роль никому не нужное любопытство матери, наславшей имперников на Андон. Сиби не нравилась весть о том, что собирается армия из перваков, в то время как её покойный муж и зять наводили свой порядок — порядок, который теперь собирались осквернить, позволив демонической крови находиться при императорском дворе. Но на самом деле женщина ничего не знала. И это раздражало.       — Энергия первака — это неконтролируемый поток атомов, которые хаотично ищут свободу, — заговорил профессор, и его голос эхом разнесся по комнате. — Это связь с настоящей природой. Это дети стихийных бедствий. Такая энергия способна убивать и может воскрешать. Но что если мы поместим силу одного первака в потухшую оболочку другого первака? Да, под удар ставятся сразу две жизни, но это наука!       Взгляд замер на них в ожидании реакции. Император оставался задумчив, а Намджун выказывал чистый скептицизм.       — В последнее время у тебя получаются неразумные экземпляры. Сильные, свирепые, но глупые.       — Их нужно еще обучить! У них мозг был мертв, а сердце вдруг ожило от бешеного потока чужой энергии. Z-т номер один и номер два воспитывались под моей рукой. Я сделал их слишком человечными, и вот к чему это привело: одна отплатила неблагодарностью, когда к ней вернулись воспоминания вашей сестры. Решила убить своего бога и сбежать — благо мне удалось спастись. Второй же оказался чересчур слаб и труслив, но тоже сумел вырваться из рук Намджуна. Лучше превратить их в бездушные машины для убийств, чем в людей. Им незачем становиться человечными, чтобы проливать кровь.       — У нас осталось всего два первака с прокаченной энергией. Ты хочешь рискнуть ими? — решил уточнить Ли Чонхун.       Плотоядная ухмылка выросла на лице старика, исказив его глубокими морщинами.       — Пусть выбирают: кто из них умрет, чтобы воскреснуть, а кто умрет… но только навсегда.       Намджун безразлично кивнул. Каждый звук в тишине лаборатории — от тяжелого стука шагов профессора до шороха дорогой ткани императорских одеяний — казался оглушительно громким.

МАТЕРИАЛ

«Меня могила не страшит: Там, говорят, страданье спит В холодной, вечной тишине; Но с жизнью жаль расстаться мне. Я молод, молод… Знал ли ты Разгульной юности мечты? Или не знал, или забыл, Как ненавидел и любил; Как сердце билося живей При виде солнца и полей…» (Отрывок из поэмы «Мцыри» М.Ю. Лермонтов)       Звук его слов разнёсся по камере глухим эхом и закрался в сжавшееся сердце Сокджина. Жалобно звенели тяжёлые цепи, заковавшие их в неволе. За решёткой безмолвно сторожили имперники — любое проявление магии здесь жестоко каралось избиением. Мощные блокаторы, как чистый наркотик, истощали и делали тело ватным, непослушным. Но ни Хосок, ни он сам больше не предпринимали попыток что-либо изменить. Чужие руки и ноги были намертво прикованы к полу и сырым стенам. Разум не видел смысла даже пытаться, и никто из двоих не представлял, что ждет впереди. Ведь теплилась хрупкая надежда на то, что в скором времени из плена их освободят Намджун и Чимин. Они обязательно вернутся в Андон и продолжат готовиться к экзамену, чтобы получить звание императорского воина.       — Не знал, что ты любишь стихи. На тебя это совсем не похоже, — промолвил Джин сухими, потрескавшимися губами. Волосы черной волной спадали на одно плечо, наполовину закрывая лицо.       — За неделю до своей казни один молодой первак за соседней стеной камеры плакал и читал один и тот же стих, — отозвался Хосок, и перед его глазами отчетливо всплыл тот самый день. — Строки были длинными и такими грустными, что, когда прозвучал финал, на мою щеку даже упала скупая мужская слеза. Этот первак сильно провинился, не желая мириться со своей неволей. Смерть не пугала его, но было заметно, как жадно он желал жить.       — У тебя речь стала лучше, приятно слушать. Особенно когда с этих уст звучат такие красивые слова.       Тонкие губы слабо улыбнулись, а голова повернулась к магу воздуха. Хосок был смертельно бледен, на виске запеклась темная кровь — результат недавней драки, когда не удалось стерпеть грубое отношение охотника. Именно тогда главный охотник наотмашь ударил его хлыстом воды по лицу. На секунду в глазах потемнело, а после что-то горячее и мокрое скатилось к подбородку.       — Конеш. В такой компании знати и умных наставников как не научиться, — усмехнулся он, но мимолетная грусть во взгляде быстро сменилась смирением.       На лице Сокджина появилась ответная улыбка, от которой все тревожные мысли на миг исчезали. Хосок и правда был хорошим человеком — искренним в отличие от прежнего столичного окружения, добрым и смелым.       Удивительно для первака. Но кто поверит в это, когда глаза застилают людские предрассудки?       Неподалеку раздались тяжелые шаги, скрипнула дверь, а после на камеру упала длинная тень. Сокджин облегченно выдохнул, едва за решеткой показалась фигура Намджуна.       — Наконец-то! — Хосок чуть ли не смеялся, так долго велся этот мучительный счёт минутам. — А где Чимин-щи?       Намджун переступил порог и приказал имперникам оставаться на местах. Движения его были медленными, неспешными; плечи расправились под дорогой алой тканью одеяния. Длинная золотая серьга блеснула тусклым светом, когда голова склонилась к плечу. Радость медленно сползла с лица, едва Сокджин уловил пугающую перемену со стороны наставника. Таким видеть его еще не приходилось. Намджун бывал серьезным магом огня, требовательным и ворчливым, но этот Намджун смотрел так, словно вовсе не был знаком с ними. Холодно и пренебрежительно.       — Когда нас выпустят? — сорвался с губ Джина тихий вопрос. Руки и ноги затекли от неподвижности. Тяжелые цепи и действующие блокаторы держали тела, точно безвольных, застывших восковых кукол.       — Наша учеба подошла к концу, — вдруг ровным тоном сообщил хранитель огня, и голос его казался столь же чужим, как и выражение лица. — Вы послужите на благо империи, пожертвовав собой ради науки. Вы оба умрете, это лишь вопрос времени. Кто-то сейчас, а кто-то позже, но только для того, чтобы один из вас потом жил.       — Эй! Хватит нести чушь! Где Чимин-щи?! — оскалил зубы Хосок, отказываясь принимать этот бред.       — Мой Чимин-и оказался трусом, но я надеюсь, что он опомнится. Сейчас он наслаждается скрипучей койкой, дырявым матрасом и сквернословием надзирателей.       — Намджун, что происходит? — серьезно прозвучало со стороны Джина, пока ровные брови хмурились.       Наставник подошел вплотную, нависая над ним темной тенью. Чужие пальцы легли на холодное железо, сковывавшее шею пленника.       — Один из вас скоро станет новым рангом. Я даю вам право выбора, кто это будет. Один умрет навсегда, а второй спасётся, но пожертвует собой.       — Что ты, блять, несешь?! — взвыл Хосок, и цепи натянулись от яростного порыва. Намджун иронично вскинул бровь.       — Ваш друг Мин Юнги бросил вас, а ведь мог спасти. Странно, что ваши пути разделились.       — Потому что мы верили вам! — вспыхнул Сокджин, и в широких карих глазах загорелась та самая скрытая энергия. — А незнакомым людям…       — Но не доверились лучшему другу, — усмехнулся маг огня, отнимая ладонь. Вдруг выражение его лица сменилось притворной жалостью. Пальцы мягко огладили щеку Кима — нежную, чистую, тронутую бледным румянцем. — Ты был своенравным учеником. Наглым, заносчивым. Я понимаю, в тебе течет голубая кровь, во мне её нет, но я всегда вел себя достойнее всей вашей разукрашенной аристократии. Кстати, обрадую тебя напоследок — твои родители мертвы. Сдохли как позорные шавки. Клана Ким из Аняна больше нет.       — Всему, чему ты научил меня, я оберну против тебя. Вот увидишь, — голос Сокджина повысился, но глаза выдали внезапный страх. Сердце наивно сжалось, впитывая жестокие слова наставника.       Уголки губ Намджуна опустились. Он пренебрежительно похлопал его по щеке и развернулся спиной, собираясь уходить. За спиной Хосок матерился и яростно требовал привести сюда его наставника, но Сокджин не смог больше вымолвить ни слова. Пришло страшное осознание: в этот раз Намджун не врал.       — Я дам сутки на раздумья, завтра утром вас ждет ваше предназначение.       Решетка захлопнулась, лязгнули ключи, и Сокджин утонул в громком молчании собственных мыслей. Хосок не унимался, заваливал его вопросами, но голос больше не долетал до слуха. Слой плотного вакуума не позволял расслышать ни слова. Оглушило так, что внутренности выворачивало наружу от удушливого послевкусия предательства.       — Хосок, — вдруг позвал Сокджин, желая проверить: здесь он еще сам или всё вокруг уже окончательно рухнуло.       — А?       — Тот отрывок… Прочитай его до конца.       — Что? — недоумение на лице мага воздуха быстро сменило ярость.       — Пожалуйста, — просил Сокджин, а на глаза видели мутную пелену.       И Хосок растерял весь пыл, стоило взгляду наткнуться на чужие слёзы. Чужое лицо было исписано смиренной горечью. Злость на хранителя огня взросла вдвойне: за брошенного Юнги, за запертого Чимина и за сломленного Сокджина. Но порыв ярости удалось сдержать, когда в памяти всплыли напутствия Чимина о контроле.       «Мы маги воздуха. Это не зависит от ранга. Мы придерживаемся одного: того, что мира можно достигнуть без войны. Если только избавиться от мирских забот, которые ослепляют и подталкивают…»       Чимин часто говорил ему правильные вещи. Слушать наставника получалось легко, ведь внутри жила удивительная способность запоминать всё до последней мелочи — особенно тогда, когда родной отец называл его лишь глупцом и ублюдком.       — Хорошо, — со стороны Хосока донесся глубокий вдох, после чего строки стихотворения тихо зазвучали в сырой темноте. И только под самый конец Сокджин, едва слышно выдохнув, произнес:       — Герой хочет закончить свои дни в окружении близких друзей и родных. Он принял судьбу со спокойной душой…       — Знаешь, я не против умереть рядом с тобой, — честно признал Чон. — Раньше я тебя не выносил, но сейчас ты стал мне настоящим братом. Умереть, чтобы жил хотя бы один из нас. Эти слова произносились со слабой улыбкой на лице, пускай она больше и не была той прежней, широкой и наполненной жизнью.       — Ты мне тоже дорог, Хосок. Дружить с тобой для меня большая честь. Я был бы рад служить с тобой в паре — мы отлично нашли общий язык.       Одним лишь взглядом затронул чужую душу. Сокджин всегда считал себя закоренелым эгоистом и одиночкой. Ранее жила уверенность, что, кроме Юнги, в сердце больше никто и никогда не будет подпущен близко. Но Хосок стал исключением. Грубый, невежественный, некультурный крестьянский мальчик, безжалостно покоривший своей смелостью и абсолютной искренностью.       — Наши энергии уничтожили бы всё здесь, но почему-то внутри не чувствуется той демонической сущности, которую мне приписывали с самого детства… Я бы очень хотел показать тебе поместье в Японии, посидеть в цветущем саду, попить сакэ…       — Обсудить местные байки, — добавил Хосок.       И на губах Сокджина вновь заиграла улыбка.       — Но завтра уже будет поздно.       — Не говори глупостей. Мы выберемся отсюда. Никто из нас не умрет, — пообещал вдруг маг воздуха, даже не подозревая, как сильно эти слова сыплют соль на рану. Сокджину отчаянно хотелось бы верить, но попросту не мог.       Глубокой ночью сон так и не пришёл. Взгляд неотрывно смотрел на умиротворённое лицо Хосока. Разница в возрасте была небольшой — всего четыре года. Но Чон никогда не называл его хёном. Намного важнее было другое, внезапно осознанное: рядом с этим человеком жило абсолютное чувство комфорта. Теперь понятно, почему закрытый Юнги так легко нашел общий язык с этим магом воздуха.       Такой человек не должен был умирать раньше времени. И когда наступило утро, внутри воцарилось смиренное ожидание прихода Намджуна. Хосок просыпался, тревожно спрашивал, всё ли в порядке, но Сокджин лишь тихо уверял, чтобы тот продолжал спать. Намджун явился в тот же час, серьёзнее некуда.       — Я пожертвую собой.       — Удивительно с твоей стороны.       — Ты хочешь сказать, будто моя кровь обязывает всегда ставить себя на первое место? — страх исчез: больше не пугал ни Намджун, ни сама смерть.       — Это было бы логично. Но мне плевать, кто из вас двоих умрет.       — Намджун... Я глубоко сожалею, что стал твоим учеником.       Взгляд хранителя на мгновение хмурится, выдавая едва заметную злость, но контроль тут же возвращается. Нужно как можно скорее со всем этим покончить. И в этот миг со стороны Сокджина звучит единственная просьба, в которой Намджун почему-то оказывается не в силах отказать:       — Можно я напишу письмо своим друзьям?

ЖИЗНЬ

      — Зачем ты привел меня сюда? — Чимин упирался, когда имперники затолкнули его в знакомую мрачную комнату с массивной железной дверью, бросив связанным на пол. Намджун встретил его холодным выражением лица, оценивая состояние, но Пак ничуть не изменился с того момента, как его лишили воли.       — Разве ты не желаешь попрощаться со своим учеником?       Чужие пальцы грубо вздёрнули его за узел верёвки, заставляя подняться на ватные, ослабевшие ноги, и толкнули вперёд.       — Смотрю, ты так и не передумал? — врезался вопрос в спину.       Взгляд Чимина метнулся из-под бровей, выражая всё, о чем сейчас было на душе:       — Я не понимаю только одного… Почему, Намджун? Разве деньги для тебя ценнее, чем чужие жизни?       Чужое лицо, на котором отражалось всё от глубокого непонимания до скрытого страха, безжизненно освещали флуоресцентные лампы.       — Я тоже не понимаю, почему ты отказался от всего, выбрав не себя, а чужие жизни, — отозвался маг огня. — Потому что ты хранитель? Тот, кто должен сохранять баланс между энергиями и беречь ценные знания, данные самой природой? Мы кажемся безликими слугами, родившись вторым рангом. Нам не дозволено нести вред другим, используя дар. Но я понял одно: я — человек. Жадный, эгоистичный, выросший в тех условиях, которые поселили во мне упрямое желание ни в чем не нуждаться. И я уже у цели. Как горько осознавать, что ты сошел с этого пути и предал меня.       Облик мага выражал холодное, непроницаемое лицемерие. И, возможно, оно всегда жило в Намджуне, только Чимин слепо верил ему и никогда не замечал, что в его душе может таиться подобная гниль.       — Ты становишься безумцем.       Он хмыкнул, и его губы изогнулись в ироничной усмешке.       — Я не тот, кто продолжит старые традиции хранителей. Я стану новым началом. Настоящим, — и сделал шаг вперёд. В тусклом свете ламп его тени показались гораздо длиннее, чем были на самом деле. — Мир требует жертв. Ты ведь понимаешь это?

      Но Чимин больше ничего не мог ответить — это было бесполезно.       В самом центре каменного помещения высились больше не пустовавшие кресла. Два бессознательных тела были плотно пристегнуты ремнями к опущенным сиденьям. Половина лица каждого первака скрывалась за глухой маской на случай непредвиденного применения магии. К ним тянулись многочисленные провода, уходящие в массивные электрические приборы, которые заполняли всё пространство вокруг. Дисплей управления был усыпан множеством циферблатов и индикаторов, пылавших яркими тревожными цветами.       — Они ещё не мертвы. Дед усыпил их на случай, если они вздумают использовать магию. Намджун вышел на тусклый свет в середине комнаты и замер рядом с Сокджином, плавным движением убирая тёмные волосы со лба ученика, и задумчиво всматривался в подрагивающие веки.       Чимин застыл на месте, не в состоянии сдвинуться с точки и воочию убедиться в том, что на втором сиденье находится Хосок. Пошевелиться не получалось, и внутри всё выжигала яростная ненависть к себе — за бездействие, за слабость, за трусость. Ведь была возможность открыть всю правду вовремя и спасти их.       Безнадежное смятение охватило душу, а сердце невыносимо сжалось от отчаяния, лишая Чимина последних сил, когда в лабораторию вошли император и дед Намджуна. Алое одеяние шелестело по каменному полу, а серьезный взгляд Чонхуна был устремлен исключительно на перваков. Самсун пребывал в крайнем возбуждении — учёному не терпелось совершить задуманное.       — И кого мы сегодня сделаем беспощадным оружием?       Намджун, холодно улыбаясь, указал рукой на Хосока. От этого жеста тело Чимина самовольно шагнуло вперёд, и он чуть не рухнул на колени, и только тогда Ли Чонхун обратил на него внимание.       — Нет! Пожалуйста, Ваше Высочество, не делайте этого! — голос дрожал от удушливой тревоги.       Император с глубоким презрением взглянул на него, после чего обратился к хранителю огня.       — Зачем ты привёл предателя, Намджун? — этот хриплый, но требовательный тон не терпел никаких возражений.       — Он вложил много сил и знаний в того, кого мы собираемся превратить в свое оружие. И он должен до конца осознать свою причастность.       — Эта кукла предала мои идеи и не усмотрела за еще двумя перваками, один из которых являлся Z-том! За подобное я бы лишил головы на месте. Что и сделаю сразу после того, как завершу создание чудовища, — произнёс император, зловеще сверкая глазами в полутьме. — Намджун, отдай его имперникам.       Брови хранителя тут же сдвинулись к переносице. Он крепко сжал кулаки, неотрывно смотря в спину Ли Чонхуна, отчего рядом стоящий Самсун мгновенно ощутил волну обжигающего жара вокруг и вовремя положил ладонь на плечо внука, чтобы одним лишь предупреждающим взглядом дать понять: Чимин сейчас не стоит такого риска.       Намджун шумно фыркнул и в мгновение ока оказался около Пака. Грубо ухватив его за веревки и одним резким движением увёл его из лаборатории.       — Нет, Джун! — Чимин отчаянно пытался поймать чужой взгляд, но натыкался лишь на глухую преступность в глазах мага огня.       И последнее, что ему удалось увидеть до того, как захлопнулась дверь, — это то, как Самсун под внимательным взором Ли Чонхуна заносит нож над сердцем Хосока. И прежде чем Пака под руки перехватили безмолвные имперники, ухо уловило тихий, хриплый шепот:       — Я не позволю ему делать всё, что ему вздумается, и трогать то, что мне дорого.

ОДЕРЖИМОСТЬ

      — Я не придал тогда значения этим словам, — Чимин перевёл взгляд на безмолвно слушавших. — Но на следующий день всем стало известно о смерти Ли Чонхуна. И никто не выказал скорби. Меня не казнили: Намджун снова привел меня в лабораторию, где открылась правда — гибель императора была делом их рук. А первой жертвой Хосока стал император. Намджун уверял, что мне больше нечего бояться. Но именно тогда пришло ясное понимание: бояться стоит сильнее прежнего. Я не узнавал его. А прямо предо мной предстал Хосок. Он не помнил ни себя, ни меня, ни Намджуна. Всё окружающее казалось ему чуждым, отчего дикая злость заставляла реагировать подобно зверю. Но сколько в этом теле было энергии…       Глаза вновь застлали слезы. Чимин не сдержался: ладонь судорожно прижалась ко рту, скрывая беззвучный всхлип, а взгляд устремился прямо в глаза Юнги.       — Я виноват в этом…

ВИНА