Перваки

      Союз со стихией напоминает сделку с дьяволом. В отчаянии ты готов отдать собственное несчастье взамен на счастье. Для Чимина счастьем была тишина. Забвение души. Но в каждой сделке скрывается подвох, и Чимину этот подвох нравился. Желание оборвать жизнь исчезло мгновенно, словно утихшая головная боль, и принесло облегчение.       Любому союзу нужен посредник или свидетель. Поздно он понял: стать бесчувственной куклой и заколотить боль под крышку гроба — еще не значит обрести счастье. Доски гроба разбухли, а запертая внутри рана загноилась от соли, которую щедро сыпали люди.       «Никому нельзя доверять», — пульсировало в мыслях.       Он упрямо шёл в гору сквозь цепкие ветки, царапающие лицо и руки. Сзади тянулся кровавый след от убитой заячьей тушки. Договор со стихией обернулся настоящей пыткой. Чимин не прогнал призраков прошлого — он лишь заставил их голодать. Хотелось рыдать, заливаться слезами и кричать во весь голос. Но очередной приступ застревал в горле, душил, пока хранитель пробирался глубже в чащу. Семь лет он прятался от самого себя — от того, кто точно его погубит.       Тяжёлая капля сорвалась с хмурого неба и ударила в щеку, едва он поднял лицо. Ветер, словно почуяв перемену в его душе, забушевал сильнее; забирался под тонкую шелковую жилетку и обнимал невидимыми холодными руками. Отсюда, с высоты, открывался вид на неспящую деревню, откуда доносился шум чужого веселья. Чимин знал: ему никогда не познать, что такое настоящее счастье.       Пробираясь по тропе, он замечал узоры на коре деревьев — метки шаманов. И оставлял поверх свои собственные, выводя их чужой заячьей кровью. Ноги сами привели его к каменному изваянию с искажённым ликом. К постаменту намертво присох старый свечной воск, рядом лежали подношения — конфеты и вино. Чимин опустился на землю напротив тотема и провёл пальцами по древним буквам, которые местами уже сожрали мох и плесень.       «Дух леса и ветра…»       — Это ты меня привел сюда? — Чимин всмотрелся в уродливый неживой лик. Он возложил к постаменту мёртвого зайца, зажёг свечи и бросил рядом мешок с костями, которые украл из чужого дома. Затем вытащил из-за пояса небольшой складной нож. Вытянул руку с обручальным браслетом и без колебаний поднёс лезвие к бледной коже. — Я раб твоего отца. И я хочу, чтобы ты услышал меня. Стал свидетелем того, что я собираюсь совершить.       Деревья осуждающе заскрипели, переплетая кривые ветви и пряча небо. Над головой оглушительно прогремел гром.       — Шрамов у меня немало, как и ошибок, но я заслужил их все. Теперь же… — Чимин вздрогнул, почувствовав, как холод металла коснулся запястья. Взгляд намертво приковало к лезвию. Вокруг отвратительно пахло кровью, а из чащи доносился чей-то жуткий вой. — Я хочу… Вернуть своего ученика.       Он со смелостью в уставших глазах взглянул прямо на каменное изваяние.       — Верни ему память, вдохни в него свет. Пусть чудовище вновь станет человеком. Взамен я… Отдам себя. Ты ведь знаешь, как именно я смогу погубить свою душу.       Сердце пропустило удар и замерло. Первые капли сорвались с пореза, мгновенно окрашивая белоснежную гальку и окропляя древний постамент. В ушах поднялся плотный белый шум, сознание заполнил многоголосый чужой шёпот. В ту же долю секунды ослепительно сверкнула молния. Она ударила в стоявшее рядом дерево, мгновенно охватив его голодным пламенем. Чимин испуганно отшатнулся: обугленный ствол с грохотом рухнул совсем близко, и огонь сжирал его, обращая в пепел.       Дух услышал призыв. Браслет — его вечная окова — соскользнул с испачканной в крови руки и упал на землю. Ветер взбесился, а небо потемнело, гневаясь на этот выбор. Хранитель попытался подняться, но тело пронзила такая дикая боль, будто внутри разом переломались все кости и вывернулись сухожилия. Сдавленный крик сорвался с его губ. Он сгорбился, скованный невыносимой судорогой. В глазах стремительно потемнело, и последнее, что он запомнил, была мутная, глухая тьма, в которую он провалился — прямо в объятья огня.

* * *

      Ледяные стены, отбрасывающие холодные длинные тени, привлекали к себе гораздо больше внимания, чем таз с водой. Над ним Чимин сидел часами, сгорбившись и угрюмо насупив маленький нос. Напротив устроился мальчик на пару лет младше, но его ладошки уже умело вращали в воздухе идеальный водяной шар.       В груди зудело раздражение, а зубы были плотно сжаты. Младший, почувствовав его тяжёлое настроение, робко улыбнулся, но улыбка быстро сползла, оставив лишь растерянность на пухлощёком лице. Чёрные бусинки глаз метнулись в сторону двух женщин — те стояли поодаль и молча наблюдали за детьми с задумчивым, слегка напряжённым выражением лиц.       За окном бушевала метель, и её яростный свист сливался с глухим треском дров в небольшой печи.       — Мама, — мальчик помладше позвал женщину с длинной черной косой тонким, ломающимся голоском. — А Чимин ничего не делает.       Ровные брови старшего мальчика вмиг нахмурились от этого надоедливого писка.       — Чимин! — женщина с седыми волосами и строгим лицом, на котором суровость отпечаталась, казалось, ещё много лет назад, грозно окликнула черноволосую макушку. Выдержав долгую, давящую паузу, она наконец повернулась к собственной дочери: — Луна, ему уже семь лет, а он по-прежнему не проявляет способностей. Наш род целителей — ведущий, и совсем скоро император отправит посла, чтобы выбрать самых талантливых из нас. Мы и без того едва сводим концы с концами, пока другие купаются в роскоши лучших провинций благодаря нашему общему делу.       — И что я, по-твоему, должна сделать? — тихо промолвила девушка, опуская глаза в пол. Ее руки в больших шерстяных рукавицах были плотно прижаты к груди. Мать отчитывала её каждый день, к чему-то вела, явно в чем-то подозревая, но Луна упрямо делала вид, что все в порядке.       — Дживону всего пять, а он уже управляет водой! Чимин же не в состоянии вызвать даже лёгкую рябь.       Старуха намеренно говорила это вслух, чтобы слова долетели до семилетнего мальчишки. Но тот лишь упрямо сидел на месте, сверля глазами собственное отражение. Рядом тихо и беззаботно посмеивался Дживон. Он придавал воде форму различных забавных животных, искренне желая вызвать на лице старшего брата хотя бы мимолётную улыбку.       — Значит, Чимин просто не маг, — отстранённо повторила Луна. — Разве Дживона нам мало?       Женщина хищно прищурилась:       — Такого быть не может. Вся наша семья — маги воды! Самлун — маг воды, ты — маг воды. А Дживон еще слишком мал, на него нельзя делать ставку.       — Тогда потерпим еще два года.       — Ты хоть сама понимаешь, что говоришь?!       К горлу Чимина подбирался сдавливающий ком, а за его спиной все не умолкали. Слово за словом. Он кожей чувствовал это разочарование в глазах собственной матери, которая никогда за него не заступится. Разочарование в глазах бабушки, клеймившей его за глаза лентяем и нагулышем. И этот глупый, непонимающий взгляд младшего брата, который только веселился.       Чимин до боли сжал кулаки. Он больше не видел перед собой злосчастный таз, не слышал надоедливый смех Дживона — осталось лишь удушающее ощущение неподъемной, ненужной ему ответственности. От него требовали слишком многого. Пока другие дети за окном шумно играли в снежки и катались с ледяных горок, он, скрепя зубы, часами заучивал приёмы магии под бдительным, жестоким надзором бабушки. Одна ошибка — и его ладони и уши мгновенно вспыхивали пунцовым от хлёсткого удара водяного хлыста.       Сутками он сидел около воды, до хруста ломая кисти рук, лишь бы поднять в воздух хотя бы единую каплю. Но в глазах взрослых всё это оставалось обычной ленью. Они искренне считали его бездарем, у которого на уме одни развлечения. Но Чимин давно не общался со сверстниками: запертый на домашнем обучении, он стал невидимкой — никто в деревне уже и не вспомнил бы его в лицо.       — Скажи мне правду, Луна! Перестань строить из меня старую дуру! — вдруг сорвалась на истеричный крик бабушка.       Дживон перестал дурачиться и замер, испуганно округлив глаза и приоткрыв рот. Чимин же в этот момент мысленно поджигал их ледяной дом; представлял, как стены тают, исходят паром и забирают с собой всё время, которое он впустую потратил в этих четырёх стенах.       — Он сын Самлуна! — голос матери тоже сорвался на крик. — А того мага воздуха вы сами когда-то выгнали из деревни!       Чимин уже слышал эту историю. Он помнил холодный, чужой взгляд человека, которого считал отцом. Тот всегда проходил мимо него после работы, шёл прямиком к Дживону, обнимал его и целовал. Брат хвастался примерным поведением, получая заслуженную похвалу, пока Чимин тихо сидел в углу, ковыряя пальцем стену.       — Я не хотела этого, но старейшины настаивают, — ледяным тоном заявила старуха. — Мы призовём духов Луны и Океана и выясним, в чем проблема. Если ты так уверена, что он сын Самлуна, я извинюсь и попрошу духов пробудить в нем силу взамен на часть моей собственной. Вокруг нашей семьи и без того ходят паршивые слухи, не хватало ещё лишиться статуса. Мы не имеем права подвести его величество.       Луна замолчала и медленно подошла к Чимину, беспомощно переводя стеклянный взгляд со злосчастного таза с водой на черноволосую макушку сына.       — Показывай, — ждала, надеясь, что он успел сделать хоть что-то.       — Мама, смотри! — Дживон поспешил похвастаться, ловко придавая воде форму и широко улыбаясь. Но лицо женщины даже не дрогнуло, и мальчик понуро опустил голову.       — Опять просидел без дела?! Дживон освоил этот приём всего за час, а ты продолжаешь лениться!       Чимин сжался, до боли стиснув кулаки. Внутри с каждой секундой закипала ярость. За спиной презрительно хмыкнула бабушка, ничуть не удивлённая. Мать не выдержала: в отчаянии и гневе она схватила его за шиворот меховой туники, резко дёрнула на себя и принялась трясти:       — Да что мне с тобой делать?! Когда ты наконец возьмешься за ум? Никакого толку от тебя нет!       Чимин вскрикнул и с силой ударил кулаком по воде. Брызги разлетелись во все стороны. Вырвавшись, он оттолкнул мать, но далеко убежать не успел — бабушка мгновенно выставила перед ним ледяное ограждение, перекрывая выход. Тяжело дыша, парень почувствовал, как горячие слезы хлынули по раскрасневшимся щекам. Он рухнул напол, срываясь на измученный крик.

* * *

      Когда наступила ночь полнолуния, вся деревня собралась у священного оазиса. Пламя в факелах яростно трещало, освещая сверкающий под ногами снег и любопытные лица толпы. Все ждали зрелища, объявленного старейшиной их снежного Насона.       Госпожа Пак шла впереди всех. На ее шее тускло поблескивали амулеты, а в руках она бережно несла ритуальную чашу с кровью убитого оленя. Луна стояла среди жителей деревни. Рядом замер Самлун, крепко держа за руку Дживона. На лице мужчины не было ни капли сочувствия — он лишь искоса, с презрением поглядывал на жену, а затем переводил тяжёлый взгляд на Чимина, покорно шедшего позади госпожи Пак.       Мальчик шел босиком по снегу, в одних тонких штанах. Его спина горела пунцовым: вдоль позвоночника тянулось изображение лунных фаз, которые бабушка собственноручно нанесла их на кожу чернилами. Чимин слишком хорошо помнил ту жгучую боль, но безмолвно терпел, до крови прикусив язык.       — Босой, и хоть бы раз вздрогнул, — недоуменно прошептала какая-то девушка своей соседке.       Та лишь саркастично хмыкнула в ответ:       — А ты будто не слышала? Поговаривают, он все-таки сын того мага воздуха. А они, как известно, холода не знают.       Луна крепко сжала губы, отчаянно игнорируя чужие перешёптывания. Соседка даже не удосужилась понизить голос. Самлун вновь покосился на безмолвную жену, застыв рядом с ней, словно одна из ледяных глыб, окружавших деревню.       Глухой рокот барабанов и заунывное пение старейшин разорвали тишину, едва госпожа Пак опустилась на колени перед священными синими водами. В глубине оазиса дрожало отражение полной луны, и прямо из этой зеркальной глади начала стремительно расти ледяная статуя духа. Чимин послушно стоял на самом краю льдины, смиренно подняв голову. Страх исчез. Сердце билось в унисон с тяжёлыми ударами барабанов. Мальчику было уже плевать, что с ним сотворят духи Луны и Океана. Внутри нарывала огромная рана — сплав из обиды на безразличие отчима, необъяснимой ненависти матери, зависти к брату и презрения бабушки.       Деревня замерла на выдохе. Никто не смел нарушить священный ритуал. Стоявший рядом мужчина слегка подтолкнул Чимина к воде. Он сделал шаг и опустил ноги в полынью. Зубы свело от пронизывающей стужи, он шумно задышал, но продолжил погружаться. Тело на мгновение сковало судорогой, но Чимин сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться — точно так же, как делал долгими ночами, замерзая в своей постели. Тотчас от живота к самым кончикам пальцев разлилась волна спасительного тепла.       Оказавшись в воде по шею, он послушно лёг на спину, как учила бабушка. Ледяная глубь на удивление легко удерживала его худощавое тело на плаву. Госпожа Пак резко полоснула ножом по собственной ладони, с ритуальным призывом обращаясь к духу. Но Чимин больше не слышал ее слов. Он лишь удерживал внутренний жар и неотрывно смотрел на сияющий диск полной луны.       Луна зачаровывала его, полностью отрезая от внешнего мира. Чимин прикрыл глаза, вытянувшись до кончиков пальцев, и просто ждал, когда всё это закончится. Он был смышлёным мальчиком и всё прекрасно понимал. Конечно, он не сын Самлуна — они даже внешне не имели ничего общего. Единственное, что их связывало с отчимом — это удивительное сходство самого Чимина и его младшего брата с матерью. Но мальчик никогда не верил в родство с названым отцом, да и мама вела себя слишком странно, пока бабушка без стеснения клеймила его нагулышем.       Он потерял счёт времени, пока лежал на воде. Но в какой-то момент интуиция подсказала: пора открыть глаза и плыть к краю полыньи. Ему помогли выбраться на лёд. Тотчас вокруг раздались испуганные женские вздохи, а глаза бабушки округлились от ужаса. Старуха рухнула на колени, принимаясь исступлённо молить духа о прощении, пока в бессилии не повалилась навзничь прямо на снег.       Толпа ринулась к ней. Чимин больше не мог удерживать внутреннее тепло — ледяной холод прошил тело тысячами невидимых игл, сдавливая грудь так, что стало трудно дышать. Отыскав взглядом семью, он увидел, что мать снова рыдает. Отчим больше не злился, но его взгляд стал пугающе чужим. И тут Дживон ткнул в сторону старшего брата пальцем, звонко прокричав на весь оазис:       — У хёна белые волосы!       Эта ночь казалась нескончаемой. Бабушка больше не дышала, и для суеверных жителей Насона это стало страшным знамением: они впустили в священные воды чужака. Чужаком был он — носитель иной, враждебной для них энергии.       А белоснежные волосы стали предупреждением. Позже, вернувшись в дом, Чимин неотрывно смотрел на своё отражение в воде, касаясь локонов цвета свежевыпавшего снега. Дживон сидел на полу рядом и с детским любопытством тоже потянул руку к его голове.       — Не трогай! — резко отдёрнул его он, оборачиваясь и яростно шипя на брата.       Дживон обиженно надул пухлую губу, из последних сил сдерживая слезы, не хотел, чтобы старший брат снова назвал его слабаком. Они сидели вдвоём в своей маленькой комнатушке, где помещались только две постели, а на бревенчатых стенах висели их нехитрые деревянные поделки: самодельные свистульки и корявые побрякушки. А за ледяной стеной отец яростно кричал на мать.       — Что с бабушкой, хён? — боязливо спросил малыш. Он потянулся, желая обнять брата, но Чимин застыл, словно утыканный невидимыми иголками, и близко его не подпускал.       — Умерла, — тихо ответил он и отвернулся от таза с водой.       Дживон вновь сдержал подступившие слезы. Видимо, это было у них семейным — терпеть, когда невыносимо больно и обидно.       — Почему папа так зол на маму? — вновь прошептал он.       «Почему?»       «Потому что бабушка была права. Я не маг воды. Я попусту терпел все эти издевательства».       За стеной что-то с грохотом разбилось, и Дживон всё-таки разрыдался.       — Я не хочу, чтобы мама плакала… — сипел он, давясь слезами, пока Чимин безразлично смотрел в стену. Под ногами будто провалился пол — он летел в какую-то необъяснимую, пугающую пустоту.       — Шлюха!       Раздался глухой удар, мать вскрикнула и отчаянно взмолилась о пощаде, умоляя прекратить.       — Я не хочу больше видеть этого ублюдка в моем доме! — ревел Самлун. — Он не мой сын, и больше не твой. Ты меня поняла?!       Что ответила мама? Но на этот вопрос не было ответа — за стеной стояла звенящая, томительная тишина.       Чимин рассеянно перевел взгляд на брата. Он плакал, обнимая собственные колени и мерно покачиваясь всем телом, чтобы хоть как-то успокоиться.       — Знаешь, я никогда не любил тебя. Ты раздражаешь меня.       — Не говори так, хён! — Дживон рванулся к нему, желая закинуть руки на шею, обнять и изо всех сил прижать к себе старшего. Но Чимин грубо оттолкнул его.       — Я тебе не хён. И вообще никто. Я не маг воды, я никогда не стану целителем и не собираюсь гнить здесь в ожидании, пока меня заберут во дворец.       Дживон в силу возраста не мог понять, какая страшная буря бушевала сейчас внутри брата. Ему всегда казалось, что Чимин просто одинок и потому так часто злится. Но сейчас перед ним сидел совершенно чужой человек.       В этот миг дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвался Самлун, дышащий первобытной яростью. Окинув его презрительным взглядом, он рванулся вперёд, собираясь схватить, но Чимин успел увернуться. Мальчик вжался спиной в бревенчатую стену, не отводя от мужчины повзрослевшего взгляда:       — Только тронь меня. Когда я вырасту, я найду тебя и убью, — отчеканил он, не моргая.       — Ах ты, чертов сученыш! — взревел Самлун и занёс тяжёлый кулак.       Чимину больше некуда было бежать. Но в долю секунды Дживон бросился вперёд и вцепился в ноги отца, не позволяя ему совершить задуманное.       — Папа, выгони его! Выгони, я не хочу больше его видеть!       Чимин мгновенно уловил этот секундный шанс. Пока Дживон удерживал отца, содрогаясь всем телом и провожая старшего брата полным слез взглядом, он тенью выскользнул из комнаты.       Опираясь о ледяную стену в коридоре, стояла мать. Она прижимала к лицу испачканные в крови ладони и беззвучно морщилась от боли. Чимин замер. Внутри у него всё сжалось, из груди вырвался судорожный вздох. Но Луна одарила его таким холодным, переполненным ненавистью взглядом, словно этот мальчик был главным проклятием ее жизни.       — Мам… — он сделал робкий шаг в ее сторону.       — Проваливай! — прикрикнула она, резко махнув окровавленной рукой в сторону шкуры, служившей входной дверью.       Омерзение, застывшее на ее лице, подействовало на него как хлёсткая пощёчина. Оно мгновенно заставило его замолчать. Сердце пропустило удар: в эту секунду мать безжалостно перерезала невидимую нить, связывавшую его душу с её материнским сердцем. Женщина тяжело дышала, глядя на его белые волосы, на лицо, едва заметно напоминавшее черты того единственного человека, которого она по-настоящему любила до замужества. Но от ошибок нужно избавляться — так всегда говорила её мать. И Луна избавилась, но слишком поздно. Она родила эту ошибку и растила её до тех пор, пока чужая кровь не стала очевидной для всех.       — Я не хочу, чтобы ты меня бросала! — заикаясь от рыданий, закричал Чимин.       Но мать больше не смотрела в его сторону.       — Тебе лучше уйти. Ты больше не мой сын.       Мальчик из последних сил цеплялся то за её меховую обувь, то за подол тяжелой шубы. Луна ожесточённо отцепляла его маленькие пальцы. Обернувшись, снова закричала на него, и Чимин в ужасе уставился на страшную, наливающуюся багровым гематому на её лице, которую оставил Самлун.       Давился слезами, пока они полностью не иссякли. В тот момент он физически ощутил, как боль в груди разрывает его нутро на части. Он поднялся и пошёл прочь, упрямо следуя за редким зимним солнцем, пока не набрел на побережье и не увидел корабль рыбаков. Все последующие дни превратились в мучительную, пыльную слепоту, забиравшую последние силы. Чимин перестал ощущать самого себя — казалось, его больше вовсе не существовало в этом мире. В глубине души ещё теплилась крошечная капля надежды, что мама передумает, умоет лицо от крови и отыщет его. Но этот день так и не настал. И тогда, замерзая на чужом корабле, он поклялся себе, что навсегда забудет эти семь лет, прожитые в Насоне в качестве презираемого чужака.

* * *

      Его разбудил резкий толчок — некий импульс, бесцеремонно выдернувший его из глубокой, вязкой темноты наружу. Жёлтый свет больно ослепил глаза, в горле пересохло. Чимин судорожно подорвался на матрасе, далеко не сразу осознавая, где находится. Промокшие от пота белые пряди прилипли ко лбу, тело била крупная дрожь, а щеки горели лихорадочным румянцем.       Вокруг был совершенно незнакомый интерьер. Внезапно в дверном проёме показался встревоженный, повзрослевший Дживон. Он с ходу рванулся к постели, упал на колени и зачерпнул ладонью воду из стоявшего рядом таза — она мгновенно окутала его пальцы мягким целебным свечением.       Но Чимин тут же наотмашь оттолкнул его руку, не позволяя магии коснуться своего тела. Брат смиренно опустил ладонь, гася свечение воды, но отступать не стал, искренне боясь, что его состояние ухудшится.       — Где я?..       — У меня дома. Мы нашли тебя вчера в лесу. Молния ударила прямо в священное дерево, начался сильный пожар. Мы едва успели вытащить тебя из огня и потушить пламя.       Чимин с тяжёлым стоном обхватил голову руками — она была настолько свинцовой, будто к затылку привязали мешок, набитый камнями. С трудом преодолевая дурноту, он медленно поднялся на непослушные, ватные ноги, твердо намереваясь немедленно уйти. Дживон тут же поднялся следом, преграждая путь:       — Тебе нужен покой, хён. Лучше останься здесь.        Опираясь одной рукой о стену, он долго и безмолвно всматривался в лицо тяжёлым взглядом Дживона, пока тот, тревожно изломив брови, ждал хоть какого-то ответа. Они оба давно выросли, но, едва заглянув брату в глаза, Чимин вновь ощутил ту самую детскую боль. Обида, зависть, горечь — всё это мгновенно смешалось в ядовитый коктейль, вызывая раздражение. Не контролируя себя, он резко замахнулся и ударил Дживона кулаком в лицо.       Тот отшатнулся назад, ухватился за ушибленную щеку и недоуменно вскинул брови.       — Чимин, мы больше не дети! Я искренне хочу помочь тебе! Я думал о тебе каждый чертов день. Ты не представляешь, какой радостью для меня было узнать, что ты жив, из разговора с господином Мином. Но ты спустя столько лет продолжаешь вести себя как обиженный ребёнок!       — Просто не лезь ко мне, — съязвил старший, криво усмехнувшись. — Та женщина вышвырнула меня на мороз, потому что у нее был ты. Великий маг воды. — Он намеренно выделил последние слова ядом. — Тебя ведь отдали во дворец, как и мечтала покойная бабушка. Живёшь с серебряной ложкой во рту и вряд ли помнишь, что у тебя вообще был брат. Ты понятия не имеешь, каково это — быть отвергнутым. Каково это — сжигать себя дотла на каждом шагу, лишь бы заслужить хотя бы каплю фальшивой любви…       — Да не хотел я этого! — голос Дживона сорвался на крик, переполненный годами копившейся боли. — Не хотел я быть целителем, не хотел уезжать так далеко от дома! Единственное, что давало мне силы — надежда, что я отыщу тебя, мы поговорим как взрослые люди и наконец помиримся! Я был счастлив сбежать из дворца, я сознательно свернул с указанного старейшинами пути и… И встретил тебя!       Он дышал тяжело, его буквально разрывало на части от нахлынувших эмоций. Готов был вывернуть душу наизнанку, лишь бы Чимин наконец поверил ему. Поверил, что всё это время он отчаянно переживал за него и никогда не забывал.       — Я возненавидел мать за то, что она выгнала тебя, — уже тише и спокойнее произнёс младший Пак, отводя взгляд в сторону. — И я высказал ей всё, когда повзрослел. Теперь, после смерти отца, она осталась совсем одна в Насоне. Я больше с ней не общаюсь, да и она, думаю, в этом не особо нуждается. Я просто не хочу воевать с тобой, Чимин. Ты по-прежнему мой брат.       В памяти внезапно вспыхнул тот ночной кошмар. Он вспомнил, как маленький Дживон пытался защитить его от гнева Самлуна и нарочно соврал, будто больше не хочет его видеть. Вспомнил, потому что…       Пак машинально поднял руку и замер, не обнаружив на запястье обручального браслета. «Вот почему так разрывается грудь, а голова раскалывается от старых воспоминаний…» Дживон заметил его жест. Глаза целителя округлились от ужаса — в его голове детали мозаики мгновенно сложились в единую, страшную картину. В коридоре громко хлопнула входная дверь, но Дживон даже не повернул головы, потрясенно вскрикнув:       — Ты совершил сделку с Духом леса и ветра?!       — Не твоё дело, — Чимин резко опустил руку, собираясь немедленно убраться отсюда, но так и застыл на месте, столкнувшись лицом к лицу с вошедшим.       В дверном проёме стоял Чонгук. На его лице запеклась свежая кровь, губа и бровь были разбиты, а под глазом набухала тяжёлая, синяя гематома.       — Что с тобой произошло?       — Я не понял… — борец нахмурился.       В два широких шага он оказался вплотную к нему, грубо перехватил его руку и выставил перед собой. Чонгук мгновенно почувствовал, как изменилась, стала чужой и надломленной энергия коллеги. А когда до его ушей долетел эхо выкрика Дживона, он опустил взгляд на запястье старшего. Увидев пустую кожу без привычного венца, Чонгук побелел от ярости:       — Что ты наделал?! Убить себя вздумал?       — Да отвалите вы от меня! — Чимин с силой вырвал руку, не понимая, что им всем от него нужно. — Это было моё решение. Я разорвал связь с Духом ветра! Хочу захлебнуться в этих гребных чувствах и помереть, вам-то что?!       Хлёсткий удар пощёчины эхом разнёсся по комнате. Чонгук огрел его наотмашь, чтобы тот наконец пришёл в себя и перестал нести этот суицидальный бред.       — Обычно нельзя просто так попросить Духа о расторжении договора. Ему всегда нужно отдать что-то равноценное взамен, — подал голос Дживон, хмурясь ещё сильнее. Он не ожидал, что старший брат окажется настолько опрометчивым.       — Чимин… — Чонгук пристально посмотрел на него, отчаянно надеясь воззвать к его разуму.       Но хранитель лишь отстранённо встретил его взгляд, в котором не осталось прежней жизни.       — Я отдал в жертву тушу зайца. Лучше не говорите об этом остальным, — тихо попросил он.       Чимин боком обошёл застывшего борца и решительно направился к выходу. Вскоре в коридоре вновь оглушительно хлопнула входная дверь. Чонгук со смесью тревоги и бессилия смотрел на пустое пространство, где еще секунду назад стоял маг воздуха, а затем перевёл тяжёлый взгляд на Дживона.       — Он явно что-то недоговаривает, — целитель обречённо опустился на пол около таза и принялся лениво перебирать пальцами воду, запуская целебное свечение. Он глубоко ушёл в собственные мысли, больше не проронив ни слова.       Чонгук до треска в суставах сжал кулаки. Всё полетело к чертям, совсем не туда, куда должно было. А ведь всё началось с того самого момента, когда он, глупый и амбициозный, захотел стать наставником, банально гонясь за славой. Теперь борец отчётливо понимал: назад ничего не вернуть. Мир вокруг менялся кардинально и слишком быстро, а он даже не успевал опомниться.