Перваки

      На фоне бесконечных военных конфликтов и экономических потрясений Сеул задыхался от отчаяния, а его трущобы напоминали гной, скрытый под толстым слоем макияжа. Бедность, эпидемия, голод и проституция стали реальностью для людей из низших слоёв, обитавших в самых неприметных закоулках столицы. Днём эти улицы оживали благодаря торговым лавкам и крикам торгашей, но ночью они превращались в бездонную дыру, из которой не могли выбраться потерявшие себя люди. Иностранцы иногда заглядывали в самые грязные уголки города, но лишь затем, чтобы по дешёвке купить очередную красавицу и удовлетворить свой извращённый интерес. Пропащие люди с огромными долгами и ворохом проблем любили это место, прорастая здесь корнями и устанавливая собственные жестокие правила.       Известный бордель «Красный лотос» располагался на одной из узких, извивающихся улочек Сеула. Мостовая была выстлана старинным булыжником, который после недавнего дождя переливался в тусклых отсветах ржавых фонарей. Свисая с крыш домов, они излучали грязный красно-оранжевый свет, падавший на исхудавшее, измождённое лицо женщины. В её мозолистых пальцах тлела сигарета, а другой рукой она бережно прижимала к себе маленький свёрток, который только сегодня появился на свет. Взгляд матери оставался пустым — жизнь больше не приносила ей ни радости, ни надежды. Работа в борделе давно стала для нее единственным способом выжить в этом чёрством, безжалостном мире.       Больше всего на свете она возненавидела эту ненастную ночь. Сорвав голос от мучительных схваток, женщина сидела неподвижно; редкие, мокрые волосы безжизненно облепили её плечи, а сама она не находила сил даже взглянуть на собственное отражение. Беременность стала для неё лишь очередной невыносимой ношей.       Докуренная сигарета полетела на мокрый булыжник мостовой, а следом за окурком на камнях остался и грязный сверток. Мать бросила новорожденного чуть дальше в темноту — туда, где никто не догадался бы, что этот ребенок был её несчастьем и обузой. Младенец, до этого не издававший ни звука, вдруг истошно взвыл, почувствовав себя брошенным посреди огромного, равнодушного и несчастного города.       Прохожие брезгливо морщились от детского плача и торопливо шагали мимо, спеша поскорее напиться в ближайшем кабаке. Маленький сверток казался всем лишь досадной ошибкой очередной девки.       — Кто это у нас тут такой крикливый и неугомонный?..       Когда утреннее солнце наконец прогнало туманное зловоние переулков, а ночные жители попрятались в своих заплесневелых трущобах, наружу вышли те, кто всё ещё пытался сопротивляться тьме и трудился сутками напролёт. Над брошенным ребёнком склонилась пожилая женщина в красном фартуке, нёсшая на сгорбленной спине тяжёлые заготовки для сегодняшней работы. Она без раздумий подняла младенца, посмотрела на него с глубоким сочувствием и, скрепя сердце, решила забрать с собой.       Жить ей оставалось не так уж много. Одолеваемая одиночеством, женщина всё равно оставила младенца у себя и твердо решила его выходить.       — Как-никак, а помощник мне на старости лет нужен, пусть ты пока и мал, — улыбнулась она, нежно погладив пальцем крошечное личико. — Красивый какой. Кто же бросает на эти грязные улицы такое золотко? Знаешь, вчера у меня умер муж. Время забрало своё, скоро оно заберёт и меня, но я думаю, что сама судьба велела мне встретить тебя. Его звали Тэхеном, и в молодости он был очень недурен собой…       Пожилая женщина баюкала успокоившегося ребёнка. Тот смотрел на неё так внимательно, будто понимал каждое слово.       — Тебе нравится имя Тэхен?       Свёрток снова тихо заплакал, и для неё это послужило неким знаком согласия. Сохён, несмотря на преклонные годы, оставалась энергичной женщиной. Она мастерски управлялась с огромными кастрюлями и сковородами, в которых бурлила ароматная лапша и жарилось сочное мясо. Её натруженные руки ловко переворачивали овощи, щедро сдабривая их специями. Праздничные огни, висевшие над её уличным прилавком, каждый раз привлекали внимание подросшего трёхлетнего Тэхена. Малыш часами сидел на земле, увлечённо перебирая камни и сортируя их по размерам: в одну миску он аккуратно складывал плоские, в другую — крупные, в третью — самые красивые, а после с гордостью показывал Сохён.       — Молодец, малыш. Дети должны развиваться, — она всегда хвалила его и никогда не ругала. Мальчишка рос сообразительным. Через год, когда он уже мог твердо стоять на ногах, вовсю помогал в лавке: нарезал овощи, мыл посуду и следил за лапшой в чугуне, пока женщина любезничала с покупателями.       Вечером, когда Сохён убирала прилавок после тяжёлого рабочего дня, она часто замечала, как Тэхен аккуратно складывал кораблики из бумажных обрезков с текстом, оставленных клиентами, или увлечённо рисовал палкой на земле. Его фантазия не знала границ. Старушка тепло улыбалась, когда мальчик указывал пальчиком на облака, представляя, будто одно из них — это пушистая овечка, а другое — ребята, игравшие в футбол.       Сохён жила в подпольном общежитии вместе с другими пожилыми людьми. У этих стариков никого не осталось на всем белом свете, но они держались друг за друга, делились последним и во всём помогали. Маленького Тэхена там любили абсолютно все: за его милые розовые щёчки, любопытные большие глаза, за готовность всегда прийти на помощь и, самое главное, за его редкую доброту. Старики искренне гордились им, как родным внуком, а сам Тэхен в ответ щедро раздавал свои лучезарные улыбки, согревая сердца тех, кто порой чувствовал себя полностью забытым.       — Люди похожи на озлобленных собак только потому, что никогда в жизни не знали любви, — часто говорила она ему. — Они могут быть жестокими, предавать, врать, воровать и ненавидеть просто потому, что по-другому не умеют. Им никто не показал, как можно иначе. Ребенка еще можно перевоспитать, но не взрослого. Взрослый человек должен сам прийти к этой сути, принять свои худшие стороны, а затем сознательно обратить их в хорошие. Хороший человек всегда живёт лучше, потому что не тянет себя на дно. Мы все должны быть счастливыми, Тэхён-и, даже если в жизни не всё идёт по плану.       Для своих семи лет он прекрасно понимал, что жизнь штука суровая, но и подумать не мог, как быстро всё способно разрушиться. В один день то, что казалось ему привычным и безопасным, внезапно исчезло. Их общежитие и весь нищий квартал сравняли с землёй, чтобы построить новые элитные дома. Люди вмиг остались без крыши над головой и заработка. Полиция безжалостно прогнала несчастных стариков, и большая семья окончательно распалась.       У Тэхена осталась только Сохён. Превозмогая сильную боль в ногах, она упрямо продолжала готовить лапшу для прохожих. Они часто меняли насиженные места, стоило лишь почувствовать, что их могут поймать. В таком случае Сохён неизбежно села бы в тюрьму за неуплату налогов и нелегальный бизнес, а самого Тэхена отправили бы в приют, который мало чем отличался от кошмара.       Но эта отчаянная гонка на выживание не могла продолжаться вечно. В одно серое утро Тэхен проснулся под уличным прилавком от липкого, неестественного холода. Рядом с ним лежала уснувшая навеки Сохён — на её устах застыла мягкая, умиротворенная улыбка.       Первая потеря оказалась беспощадна к маленькому, чувствительному сердцу мальчика. Грязные улицы и глухие переулки Сеула безжалостно забрали его себе, сделав своей частью. Тэхен был далеко не единственным ребёнком, выброшенным в этот голодный и холодный мир, но он не потерялся, хоть и часто плакал в темноте. Дети самых разных возрастов приспосабливались к нищете, как могли, и Тэхен твёрдо решил, что тоже сможет стать сильным и самостоятельным.       Но выживать в одиночку было трудно. Чтобы не попасться в руки опасным людям, Тэхен перестроил свою жизнь на ночной лад. Он промышлял в сумерках, собирал объедки на торговых площадях, а после стремительно бежал к себе, в тайное укрытие. Жил он прямо на дереве. Густая, раскидистая лиственница надёжно скрывала его построенное собственными руками гнездо. Мальчик радовался уже тому, что у него над головой была хоть какая-то крыша, а остальное казалось ему сущими мелочами. Настоящие испытания начинались с приходом зимы: когда листья опадали, обнажая его хлипкий домик, Тэхену приходилось спускаться на землю и прятаться среди других бездомных в подвалах.       Он никогда ни у кого ничего не отбирал, напротив — щедро делился добытым куском хлеба, даже когда сам страдал от голода. Люди, оказавшиеся на улице, далеко не всегда умели находить себе пропитание, а Тэхен, хоть и выглядел хрупким и щуплым, рос невероятно ловким и умным. Он безошибочно угадывал момент, когда можно было незаметно стащить еду, часами наблюдал за поведением толпы и патрулями полиции. Подгоняемый детским любопытством, он со временем стал уходить всё дальше от родного района, желая увидеть, как живут люди в других, более благополучных частях огромного города.       Со временем Тэхен узнал, что жил не просто в обычном городе, а в самой столице. И настоящую изнанку Сеула он увидел лишь тогда, когда переступил невидимую черту, разделявшую бедность и состоятельность. Но дни продолжали идти, а вместе с ними шло время суровых испытаний. Тэхен научился заботиться о себе, полностью адаптировавшись к новому жестокому миру. Он заучивал наизусть сложные маршруты и тщательно избегал мест, где могла скопиться полиция. Внимательно наблюдал за прохожими, быстро вычисляя тех, кто мог стать невольным источником пропитания. Он действовал хладнокровно, когда выкрадывал куски хлеба, оставленные на столиках уличных кафе или выброшенные в мусорные контейнеры.       В один из весенних дней, когда сакура буйно цвела, укрывая нежно-розовыми лепестками столичные улицы, Тэхен сидел на крыше чердака и заметил на переполненном рынке внезапную панику. Он перестал жевать чурос, который ему дали за помощь торговцы, и заворожённо уставился вниз. Недоумевающие люди поспешно расходились в стороны, пропуская магов, одетых в бордовые шинели с нашивками в виде тигра. Тэхен лишь понаслышке знал об этих грозных охотниках на опасных магов, но ни разу не видел их вживую. Имперники кого-то искали, выкрикивая приказы на всю улицу, пока напуганная толпа с корзинами и сумками жалась к прилавкам.       — Вот он! Не дайте ему уйти! — один из преследователей указал пальцем на мальчишку примерно его возраста. Тот до этого прятался за деревянными ящиками, но в ту же секунду сорвался с места. Группа охотников бросилась за ним по пятам.       Тэхен мигом поднялся на ноги. Перепрыгивая со звоном по железным крышам, он побежал следом за ними, постепенно опережая погоню. Ловко спрыгнув на старую телегу, приземлился, подняв в воздух тучу пыли, и на бегу перехватил незнакомого мальчишку за руку, утягивая за собой в глубину кривых переулков. Спасенный беспрекословно последовал за ним, позволяя тащить себя сквозь лабиринт домов. Беглец ничего не видел перед собой из-за застилавших глаза горьких слез.       Они затаились в узком проходе за домом, и только когда голоса преследующих окончательно утихли, Тэхен поднялся и снова повёл его за собой.       — Пойдём в моё укрытие, там тебя точно никто не найдёт.       Мальчики поднялись по ржавой пожарной лестнице на крышу и скользнули в один из заброшенных чердаков. Это место когда-то было грязным и затоптанным, но Тэхен сумел превратить дальний угол в уютный уголок. Внутри у него было сухо и чисто: на полу лежала плотная подстилка из сена, заменявшая постель, стояла найденная на улицах чистая посуда и таз с дождевой водой. Лишь у самого входа громоздились старые гнилые доски, из которых торчали ржавые гвозди, преграждая путь незваным гостям. На край деревянного пола сквозь разбитое слуховое окно то и дело опадали лепестки сакуры, срываемые весенним ветром.       — Садись, — Тэхен усадил его на свой мешок с вещами, а сам опустился перед ним на корточки, внимательно вглядываясь в напуганные, настороженные глаза. — Как тебя зовут?       — Ёнджун, — без запинки, на одном дыхании ответил тот, продолжая громко и прерывисто дышать.       — Где твои родители?       Но всё понял без слов по тому, как мгновенно изменилось лицо мальчика. Его губы задрожали, красный нос жалобно зашмыгал, а на бледной щеке отчётливо проступил разраставшийся лиловый синяк.       — Я сейчас вернусь. Никуда не уходи, здесь ты в полной безопасности, — мягко пообещал Тэхен.       Он ненадолго ушёл и вскоре вернулся, протянув Ёнджуну яркий фруктовый лёд на палочке. Мальчик как сидел на мешке, зажавшись в комок, так и остался в том же положении.       — Приложи к щеке, болеть меньше будет, — посоветовал, вкладывая лёд ему в ладонь.       — Моих родителей убили, — вымолвил Ёнджун и послушно прижал сладость к лицу, ощущая, как спасительный холод облегчал тупую боль на щеке.       — Те люди в красном убили? — Тэхен сел рядом с ним на сено, подобрав под себя ноги.       Ощущение того, что он наконец-то мог с кем-то поговорить, принесло Ёнджуну мимолётное облегчение. Он судорожно кивнул, а затем внезапно впился свободной рукой в собственные волосы и сжал зубы. Из его горла рвался истошный, раздирающий крик. Тэхен не раздумывая обнял его — точно так же, как всегда делала бабушка Сохён, когда ему самому бывало плохо. Он прижался к худому телу, уткнувшись лбом в содрогающуюся от рыданий спину мальчика.       Ёнджун звал маму и папу, захлёбываясь слезами, пока окончательно не выбился из сил. Тэхен всё это время не выпускал его из объятий. Сам он не ведал тоски по родителям — его сердце болело только по Сохён. Были ли у него когда-то отец или мать, он не знал, но слишком отчётливо разделял то, что испытывал сейчас этот чужой ребенок. Наконец боль затихла, и слёзы на какое-то время иссякли. Тэхен раздобыл немного холодного отварного риса и чашку с острым кимчи. Ёнджун уже лежал на мешке в позе эмбриона и что-то тихо бормотал, глядя на него опухшими от плача глазами.       — Поешь, появятся силы, — он разделил их скудный обед и протянул миску новому другу.       Ёнджун сначала не хотел есть, но в конце концов взял палочки и заставил себя запихивать рис в рот, с горькой тоской вспоминая, как часто дома отказывался от маминой стряпни.       Когда глубокая ночь окончательно накрыла город, а из подворотен начали доноситься собачий лай и пьяная ругань, Ёнджун тихо спросил:       — Как тебя зовут?       — Тэхён, — ответил он и заметил, как его новый знакомый сердито нахмурил брови.       — Я опасен. Зря ты мне помог, — мрачно произнёс Ёнджун, вызывающе глядя на него. Тэхён лишь удивлённо приподнял бровь, не замечая в притихшем мальчике ни малейшей угрозы.       — Бабушка Сохён говорила, что люди бывают злыми только потому, что им никто не показал любовь. Ты действительно злой?       Ёнджун возмущённо распахнул рот, собираясь согласиться, но в последний момент замолчал и лишь обиженно надул щёки. Тэхён улыбнулся и легонько ткнул пальцем в одну из них, заставив мальчишку сдуться.       В этот миг в холодном свете луны на его шее тускло блеснула цепочка. Ёнджун запустил руку за пазуху и достал старинный серебряный медальон. На его поверхности был искусно изображён пейзаж: солнце, возвышавшееся над острыми горными пиками. Но стоило Ёнджуну слегка нажать на металл, как картинка сдвинулась, и вместо солнца на медальоне проступил полумесяц.       — Свет следует за тьмой, и тьма следует за светом, — слабо улыбаясь, повторил он слова своей матери.       Намного позже Тэхён узнал, что Ёнджун был перваком, редким магом земли, и именно за этот имперники безжалостно убили его родителей. Тэхён тогда вслух назвал всю эту государственную систему дурацкой, а затем, без малейшего зазрения совести, обозвал дураком и самого императора, чьего имени он даже не знал и кого никогда не видел в лицо.       Ёнджун окончательно прижился у него и теперь следовал за ним буквально по пятам. Выживать вдвоём на улицах Сеула оказалось гораздо легче и веселее. Мальчики росли под одной дырявой крышей заброшенного чердака. Ёнджун рисковал выходить наружу только под покровом ночи, ведь существовала огромная опасность, что его выследят или попросту почувствуют другие маги. Сам Тэхён не обладал никакими способностями, чтобы управлять стихией и не мог ощущать ту колоссальную, циркулировавшую с небывалой скоростью энергию, которая уже тогда подчинялась воле маленького мага земли первого ранга.       И спустя годы Ёнджун так и не принёс ему никакой опасности. Но стал для него не просто другом, а названым, самым близким братом.       Тэхен панически боялся перемен. После смерти Сохён он слишком хорошо осознал, как сильно страшится потерять ещё и Ёнджуна. Им обоим уже исполнилось по шестнадцать лет. Тэхен досконально выучил все улицы Сеула, знал каждую потайную лазейку и безошибочно угадывал, где можно без проблем раздобыть пропитание. О чём-то большем он даже не смел мечтать — на его плечи легла огромная ответственность в лице Ёнджуна. Тэхена он уважительно называл «хён» — и он и правда развился не по годам, но Ёнджун всё равно порой предавался несбыточным грёзам о нормальной, открытой жизни.       — Я ведь маг, — с тоской говорил он. — Я бы хотел учиться среди других магов земли, а потом приносить пользу этому миру. Но я ничего не могу сделать, вечно скрываясь здесь, в темноте.       Тэхен искренне не понимал этой жажды. Разве иметь еду, надёжную крышу над головой и человека, с которым разделяешь последнее тепло и все переживания, — это не всё, что нужно для абсолютного счастья?       Из-за постоянной тревоги и мрачных мыслей его организм ослаб, и Тэхен внезапно тяжело заболел. Он лежал на сене с высокой температурой и раздирающей болью в горле. В укрытии закончились последние припасы, и Ёнджун вдруг твёрдо решил во что бы то ни стало раздобыть лекарства или выпросить их у кого-нибудь на рынке. Ночью сделать это было невозможно, а днём — смертельно опасно для первака. Но он был готов рискнуть всем, видя, как другу с каждым часом становилось только хуже.       — Только вернись, прошу тебя… — промолвил бледными, сухими губами Тэхен, сильнее кутаясь в рваную шинель. — Не бросай меня одного.       Ёнджун молча смотрел на осунувшееся, измождённое лихорадкой лицо и ласково погладил его по тонким волосам, а после бережно поцеловал в горячий лоб.       — Я приду, хён. Обещаю тебе.       Но Ёнджун так и не вернулся. Тэхён проснулся рано утром, когда болезнь наконец отпустила его. Сам он чувствовал себя слабой ватной куклой, но собственное состояние его ни капли не беспокоило — весь мир сузился до пустой подстилки, на которой не было брата. Тэхён свято верил его обещанию, поэтому, не теряя ни минуты, бросился на поиски.       Рынок постепенно оживал, наполняясь гулом лавок и тяжёлым запахом жареного масла. Торговцы лишь равнодушно пожимали плечами, когда Тэхён запыхавшись спрашивал, не видели ли они мальчишку его возраста. Всё было безуспешно. Он бежал дальше, пока не добрался до самого конца улицы, где заканчивались последние прилавки. Мальчик резко остановился. Сердце бешено колотилось в груди, утренний ветер безжалостно трепал и без того растрёпанные волосы, а шальные от ужаса глаза казались огромными от чёткого осознания: он вновь остался совсем один.       — Эй, Тэхён? Верно? — вдруг раздался мягкий женский голос.       Он стремительно обернулся. Перед ним прямо на земле сидела женщина, окружённая тазами с тофу и рыбой, плававшей в холодной воде. На руках она держала младенца, которого кормила грудью.       — Ты ведь ищешь своего брата?       От переполнявших его чувств он едва не разрыдался. Силы мгновенно покинули его, и он рухнул на колени прямо перед ней, подняв стеклянные от слёз глаза, будто был готов покаяться за все грехи мира.       — Он вчера подходил ко мне, говорил, что его хён сильно заболел, — тихо продолжила торговка. — Я дала ему немного таволги и ромашки от лихорадки… Но…       Женщина словно прикусила язык, заметив испуг, исказивший молодое красивое лицо. Юноша впился ногтями в сырую землю и позабыл, как дышать, когда торговка резко замолчала и отвела взгляд.       — Где он?!       — Дело в том, что он не успел и двух шагов сделать… Как из ниоткуда появились имперники и забрали его. Кажется, твой брат — маг первого ранга? Я почувствовала сильный поток энергии, так как сама являюсь хранительницей. Но я всё равно отдала ему те травы… Не думала, что первак способен так сильно переживать о ком-то. Особенно об обычном человеке.       Тэхён сорвался с места, больше не слушая её объяснений, бежал изо всех сил, прекрасно зная, куда именно охотники уводили всех пойманных перваков. Ёнджун слишком долго скрывался в бегах, а значит, пощады ему точно было не видать. Он слишком долго испытывал терпение столичных магов, и те, видимо, подкараулили его в самый неподходящий момент. Чтобы быстрее пересечь проклятый квартал, Тэхён забрался на скаты крыш. Мчался без продыху, даже когда у него дико закололо в боку, а лёгкие начало выжигать изнутри. Не обращал на это никакого внимания, панически боясь не успеть. Но вдруг до его ушей донёсся знакомый, раздирающий крик боли. Тэхён резко остановился, будто его намертво пригвоздило к месту.       — Ёнджун! — закричал он, перепрыгнул через конёк крыши и бросился на другую сторону улицы. Соскользнув по старой черепице, он упал на колени и застыл.       В паре метров от него на земле лежал в крови и, кажется, уже без сознания Ёнджун. Вокруг него, сомкнув плотное кольцо, стояли имперники. Лицо парня было страшно изуродовано, но Тэхён безошибочно узнал его по серебряному медальону, запятнанному багровой кровью. К своему ужасу, заметил, что у несчастного юноши были отрублены пальцы.       Тэхён не смог даже пошевелиться, его словно обдало ледяной водой. Имперники стояли над парнем как стервятники, хладнокровно наблюдая за предсмертными мучениями Ёнджуна. Тот смиренно лежал в пыли, а чуть поодаль валялся грязный свёрток с целебными травами, которые он так пытался донести до своего хёна.       — И сколько нам ещё ждать этого учёного? — раздражённо спросил один из них. — Не доживёт этот сукин сын.       — Не смеши меня, сутки прошли, а он всё ещё дышит. И правда, дьявольская сила, не иначе.       Тэхён в ужасе зажал рот ладонью, но его нога всё-таки соскользнула с влажной черепицы. Он с шумом скатился вниз, с трудом уперевшись ногами в козырёк. Охотники мгновенно подняли головы, а Ёнджун едва разлепил один окровавленный глаз, слабо и преданно улыбнувшись Тэхёну.       — Это же тот поганец, который помогал демонёнку в бегах! — выплюнул бородатый мужчина.       Он с силой ударил кулаком по земле, пустив мощную разрушительную вибрацию вверх по стене. Тэхён не удержался, полетел вниз и тяжело рухнул на мостовую; резкая, ослепляющая боль пронзила всё его тело, распространяясь из плеча — кажется, при падении он сломал руку.       — Не трогайте его, — захлебываясь кровью, умолял Ёнджун. Он тщетно шевелил изуродованной ладонью без пальцев по земле, пытаясь приподняться.       — Те, кто помогают демонам, идут против воли Императора, — имперник схватил Тэхёна за шею обеими руками, высоко поднимая его над землей. — А значит, заслуживают лишь смерти.       — Почему?.. — прохрипел он, задыхаясь и заглядывая в ненасытный, жестокий взгляд мага земли. — Он хороший… хороший первак. Он ничего… кхм… не сделал… кх!..       — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! — истошно закричал Ёнджун. Сжав искалеченную руку в кровавый кулак, он почувствовал, как внутри него яростно разгорелась неконтролируемая энергия. Мощным толчком он сместил пласт земли в сторону, и державший Тэхёна маг, не удержавшись на ногах, повалился навзничь. Тэхён вырвался из его ослабевшей хватки, но тут же упал на булыжники от сковавшей плечо боли.       Огненный кулак мага огня уже готов был обрушиться на лицо Ёнджуна, но земля вокруг затрещала. В это мгновение первак забыл о страхе, о боли и о численном превосходстве врагов, сосредоточившись лишь на одной цели — спасти Тэхёна. Пламя пронзило воздух с ослепляющей мощью. Ёнджун успел лишь сделать резкий вдох и машинально выдвинул перед собой массивный щит из почвы, отлетев назад от страшного удара столкновения.       — Тэхён, уходи скорее! — выкрикнул он, уже отражая очередную атаку, на этот раз со стороны мага воды.       Тэхён, не в состоянии подняться, всем телом чувствовал сильную вибрацию мостовой. До ушей доносился сокрушительный рёв ломающейся почвы, которая вздымалась под ногами охотников от ловких и чётких движений Ёнджуна. Имперники едва успевали уворачиваться, когда его чистая защита переросла в разрушительное нападение.       Ёнджун заслонил хёна собой, до крови стиснув зубы. Водяной вихрь, сорвавшийся с рук другого имперника, водяными каплями, будто острыми лезвиями, царапал щеки Ёнджуна и обрушивался на него с новой силой, но все эти атаки оборачивались пустой тратой энергии. Первак упрямо выстраивал перед собой высокие земляные ограждения, чтобы в первую очередь защитить беззащитного друга. Он неотрывно следил за каждым движением врагов, окруживших их со всех сторон. Тэхён, пластаясь на земле, с замиранием сердца наблюдал, как этот юноша, которого он когда-то спас на рынке, теперь в одиночку сражался с тремя имперскими магами. Это зрелище вызывало в нём восхищение. Ёнджун был невероятно силён, но сильнее всего сердце Тэхёна трепетно замирало от его безумной, абсолютной самоотверженности.       «Три охотника… Их ведь было четверо?» — Тэхён лихорадочно оглядывался по сторонам, не замечая последнего врага. Густая пыль и пар от огненных и водных атак застилали обзор. Внезапно серая туманная тень поднялась вверх, и он заметил носки форменных ботинок, медленно приближавшихся со спины.       — Ёнджун, сзади!       Первак резко обернулся, до предела напрягая мышцы рук и ног от непосильного контроля над тяжёлыми валунами. Заметив бегущего с ножом имперника, он сделал резкий выпад. Из земли мгновенно выросли каменные выступы, стремительно направлявшиеся к охотнику, но тот ловко подпрыгнул и оттолкнулся в сторону. Из-за этого Ёнджун не заметил, как сбоку на него обрушился сильный огненный удар, откинувший его тело на камни мостовой.       Тэхён, прикусив губу от агонии в сломанной руке, с огромным трудом поднялся на колени и совершенно дезориентировался на месте, но, хромая, упрямо рвался к Ёнджуну, то и дело падая на мостовую. Видимо, у него была не только сломана рука, но и вывихнута нога. Боль в руке и лодыжке пронзала его тело при каждом движении. Но он через невыносимую муку бежал к нему. Когда на Ёнджуна понеслись все четверо магов, Тэхён в отчаянном порыве накрыл брата своим телом, а затем ощутил в спине ослепляющую боль.       Горячая кровь брызнула на лицо напуганного Ёнджуна. Тот широко распахнул глаза, оцепенело уставившись на побледневшее лицо хёна и на окровавленное острие кинжала, прошившего его грудную клетку насквозь. Ёнджун онемел, задохнулся, а его раненое сердце завыло от страшного осознания случившегося.       Тэхён прикрыл его собой, подставился под удар и теперь смотрел на него с угасающей улыбкой на губах.       — НЕ-Е-Е-Т! — он взвыл, как раненый зверь и исступлённо прижал обмякшее тело друга к себе, отчаянно желая вернуть время вспять. Тэхён хрипло кашлял кровью и морщился от нестерпимой боли, которая теперь, казалось, его совершенно не беспокоила.       Ярость, дремавшая глубоко внутри, стала мощным рычагом для его спящей энергии. Она налила мышцы необузданной силой. Это необузданное, голодное чувство полностью захватило разум, затуманило мысли и яростно кричало об одном — отомстить.       Он аккуратно уложил Тэхёна на бок и поднялся на ноги, чувствуя на лице всё ещё тёплую кровь брата и собственные жгучие слёзы. Имперники нахально улыбались, откровенно смакуя его разбитое состояние и смерть соучастника, угасающего прямо у них на глазах.       — Пора тебе и голову оторвать, первак, — усмехнулся бородач, бросаясь в атаку вместе с остальными.       В Ёнджуна со страшной скоростью полетели атаки всех трёх стихий. Но юноша лишь сделал лёгкое, едва заметное движение ногой по земле. Родная стихия мгновенно отозвалась каждой своей частичкой, каждой крупицей материи, содрогаясь от его праведного гнева. Он сжал изуродованные кулаки, ощущая эту неконтролируюмую мощь. С яростным криком Ёнджун буквально срезал часть массивного здания, поднял новый мощный поток удушающей пыли, застилавший врагам обзор, а затем обрушил на них огромный кусок здания.       — Отходим! — успел выкрикнуть один из магов, когда гигантская тень легла на его лицо.       Весь квартал мигом всполошился. От страшного столкновения стен с землёй во всех домах повылетали окна, почва содрогнулась в сильном землетрясении. Ёнджун раздраженным толчком направил обрушившуюся часть здания вперёд, желая заживо похоронить бежавших охотников под многотонной грудой камней. Каменная волна настигла их в один миг, они успели только в ужасе обернуться, прежде чем их навсегда поглотила беспросветная тьма. Сбежавшийся на хаос народ звал на помощь, испуганно тыча пальцами в Ёнджуна с пугающим презрением. Но всё это больше не имело значения. Едва волоча ноги от невыносимого опустошения, он бережно поднял Тэхёна на руки и поспешил убраться подальше от проклятого места. Под обломками рухнувшего здания выжил лишь один охотник, но он переломал себе абсолютно все кости и не мог преследовать сирот.       Над головой небо, казалось, горело в адском огне, пока Ёнджун нёс хёна в их тайное укрытие. Горькие слёзы застилали глаза, мешая смотреть на бездыханную ношу. Красивое лицо Тэхёна превратилось в мёртвую, чужую маску, а тепло постепенно покидало его грудь. Ёнджун не чувствовал боли в искалеченных руках и сломанной ноге. Он упрямо шёл вперёд, похрамывая и приваливаясь к грязным стенам домов, оставляя на них смазанные отпечатки крови и дорожной пыли. Гул бьющегося в ушах сердца полностью лишил его слуха. Потеря близкого острой иглой колола каждую часть тела, укрывая леденящим, могильным холодом. Но Ёнджун до последнего отказывался верить, что Тэхён мёртв. Только не из-за него. Снова, опять он ничего не успел сделать! Не успел защитить того, кто когда-то спас его от неминуемой гибели.       Он не смог отплатить ему тем же, не вернул долг. Обессилев, юноша не сумел сделать больше ни шагу и привалился спиной к стене какого-то здания и громко, навзрыд зарыдал. Прижимая к себе бренное тело, Ёнджун отчаянно молил духов, чтобы брат проснулся и не оставлял его в этом жестоком мире. Страшно было даже осознать эту смерть — то, что Тэхёна больше никогда не вернёшь. Ёнджун так и не успел отдать ему всю свою любовь и наивно думал, что у них впереди целая вечность, но всё обернулось горькой иллюзией.       В уцелевшей руке он крепко сжимал серебряный медальон, подаренный когда-то матерью. Он давно хотел отдать его Тэхёну как знак признательности за спасение. Хотел показать этим, что он стал для него единственным, по-настоящему родным членом семьи.       «Перваки долго привязываются, но если привяжутся, то эта связь будет приносить лишь боль», — он помнил эти слова, сошедшие с её уст, ещё с тех пор, как только начал говорить и осознавать мир.       Они изначально знали, что обречены на смерть, но всё равно позволили себе привязаться друг к другу. И теперь Ёнджун чувствовал во всей красе страшную расплату за эту запретную близость.       В собственном оглушительном вопле он не услышал чужих тихих шагов. Человек, облачённый в тёмный плащ, навис над ним непроглядной тенью.       — Как думаешь, что лучше: жить монстром или умереть человеком?*       Испугавшись, что у него попытаются отобрать тело хёна, Ёнджун уцелевшей рукой прижал его к себе ещё крепче, встретившись со строгим взглядом незнакомца. Лицо исказилось от горя, всё его существо крупно дрожало.       — Кто вы?.. Убирайтесь!       Мужчина хмыкнул и неторопливо снял капюшон, пристально осматривая бездыханного юношу.       — Сожалеешь, что он умер из-за тебя?       Вместо ответа Ёнджун лишь сильнее стиснул зубы и в эту секунду безумно желал размозжить голову старика о камни мостовой, чтобы тот навсегда исчез. Буйная энергия земли внутри него не утихала — от этого резонанса ярости стены домов вокруг затряслись, вызвав удивлённый свист незнакомца.       — Я знаю, как вернуть всё назад. Если ты готов пойти на жертвы, первак.       Ёнджун, совершенно обезумевший от горя, готов был пойти на любые условия, лишь бы спасти Тэхена. Этот мужчина пробуждал в нём только жажду убийства, которую было почти невозможно контролировать, но он сумел совладать с собой. Дрожащими пальцами ласково погладил Тэхена по бледной щеке и был готов сам броситься в пасть смерти, согласиться на любые муки, только бы жил Тэхен, а не он.       Мужчина увёз их к себе, в самое сердце столицы. Ёнджун даже не подозревал, насколько близко он оказался к своим злейшим врагам. Он нёс безжизненное тело хёна, полностью опустошив душу от сожаления, горя и лютой ненависти к самому себе. Мужчина усадил их в разные кресла в тёмном, мрачном помещении, насквозь пропитанном странным химическим запахом формалина.       Тугие кожаные ремни намертво стянули конечности Ёнджуна. Учёный, словно окончательно обезумев, непрерывно бормотал что-то себе под нос, подключая массивную установку. Машина тут же угрожающе загудела от колоссального притока энергии. Ёнджун и сам чувствовал себя живым трупом и безвольно смотрел из соседнего кресла на Тэхёна, точно так же прикованного к металлическим поручням. Младший бережно запоминал каждую поблёкшую родинку на лице брата, воспроизводил в памяти его тёплую, запомнившуюся улыбку и слабо улыбался ему в ответ.       — Всё готово. Есть ли у тебя что сказать на прощание? Твоя самоотверженность переворачивает абсолютно все стереотипы о перваках, и я обязательно зафиксирую это в своём научном дневнике! — учёный склонился над ним, плотоядно обнажая зубы.       Ёнджун, не сводя угасающего взгляда с Тэхёна, лишь тихо произнёс:       — Отдайте ему мою фамилию.       — Ким Тэхён! Так и запишем. Но ты даже не представляешь, что помимо своей фамилии ты даруешь ему не только жизнь, но и всю свою проклятую магическую энергию. Без неё ему просто не воскреснуть!       Мужчина быстро ввёл ему сильное снотворное, чтобы первак умер спокойно и безболезненно, а сам сразу ринулся к аппаратуре. Ёнджун, с трудом проглотив горький ком в горле, молящими глазами беззвучно просил у Тэхёна прощения за всё.       Мощный разряд тока, вырвавшийся из огромного поршня, с силой впился в его грудь. Но Ёнджун больше не чувствовал физической боли. А когда его сердце окончательно перестало биться, по бледной щеке скатилась последняя слеза сожаления о том, что вся их жизнь пошла совсем не так, как им когда-то мечталось.       Машина наконец перестала гудеть. Самсун тут же выключил установку, на ходу надевая резиновые перчатки и снимая защитные очки. Он взял со стола тяжёлый блокатор энергии и крадучись направился к креслам. Мёртвый первак его больше никак не интересовал — всё внимание учёного было приковано ко второму мальчишке. В кармане халата старик нащупал флакон нашатыря, щедро смочил им грязную тряпку и грубо приложил её к носу Тэхёна. Багровый свет красных фонарей, плывущие в небе облака причудливых форм, доброе лицо Сохён и спасительное тепло Ёнджуна в ледяные штормовые ночи — всё это промелькнуло яркими вспышками перед Тэхёном и мгновенно стёрлось, словно киноплёнка, сгорающая под прямыми лучами солнца. А в следующее мгновение невидимые, могучие руки подхватили его за плечи и рывком вынули из глубин тёмных, беззвучных вод.       Он резко распахнул глаза и глубоко, судорожно задышал. Едкий, удушливый запах коснулся его ноздрей, обжигая лёгкие изнутри, а перед лицом возник силуэт незнакомого мужчины в белом халате, который от радости чуть ли не пел. Всё вокруг казалось чужим, пугающим и незнакомым. Нахлынувшие чувства и возвращённые ощущения накрыли его мощной волной, возвращая первобытное желание жить. Он слегка склонил голову набок и увидел в соседнем кресле незнакомое лицо юноши с навеки застывшей слезой на щеке.

* * *

      Тёмные воды океана безжалостно атаковали скалы, орошая брызгами обременённое мыслями лицо. Влажные волосы путались от неспокойного ветра в туманном мраке, осевшем этим вечером на берегах их острова. В ладонях покоился старый серебряный медальон. Тэхён сосредоточенно щёлкал скрытым механизмом, меняя образы внутри — от глухой ночи к ясному дню. В голове было непривычно пусто, будто там зародился штиль, смывавший всё ненужное. Сердце наконец-то освобождалось от долгой зимней спячки, стучало и разносило по венам первые искорки тепла.       Чонгук нашёл его быстро. Он двигался по зову чужой энергии, как по невидимой нитке, прочно связавшей их жизни. Переступая по большим валунам, он вышел на побережье и увидел Тэхёна, который в полном одиночестве сидел на краю скалы. Люди, как правило, никогда не замечали, как жили чужие одинокие души, пока сами не оказывались в объятиях их бесконечной пустоты.       Шагая тихо, Чонгук широко улыбнулся, не в силах оторвать от него взгляда. Тэхёну невероятно шёл этот мрачный пейзаж сумрачного вечера, эти беспокойные волны и холодные, бездушные камни. Скрипя под ногами сухими ветками, то и дело попадавшими под подошвы, Чонгук запрыгнул на валун рядом с ним и устроился поблизости, уперевшись ногами в кривые выступы, и привычным жестом спрятал руки в карманы. Тэ, поглощённый медальоном, лишь на секунду бросил на него мимолётный взгляд, а затем снова вернулся к своему украшению.       — Тебе не холодно? — борцу отчаянно хотелось коснуться его растрёпанных волос, бережно убрать их за ухо и поймать на себе его глаза. Но он вовремя сдержал себя, заметив, как крепко первак сжимал медальон в руках.       — Я вспомнил того, чья энергия теперь течёт во мне, — тихо сказал он и всё-таки повернул голову к Чонгуку. Чёрные глаза борца, полные наивного сочувствия, проникали ему прямо в душу, до сбитого дыхания. — Как я мог забыть его?       Мучительная вина накрыла его быстрее, чем океанские волны — их валун. Костяшки пальцев побелели от того, с какой силой он сжимал медальон.       — Ты не виноват, Тэ, — Чонгук мягко, но уверенно пытался убедить его в этом. — От нас не может зависеть всё на свете. Иногда жизнь обременяет нас последствиями, и мы терпим, ждём, но потом обязательно приходит затишье, и становится уже не так больно.       — Я часто раздумывал над словами Юнги-хёна. О борьбе, — каждое слово теперь давалось с огромным трудом, буквально застревая в горле. — Я тогда не смог ощутить гнев или ненависть, когда имперники поймали Ёнджуна. Был только страх потерять его. Настолько сильный, парализующий страх, что я рискнул собственной жизнью и отдал её, чтобы спасти брата… А потом… потом я просто забыл его и ту, кто вырастил меня, как собственного сына.       Губы задрожали, и он больше не мог разыгрывать равнодушие ко всему происходящему. Перед Чонгуком больше не хотелось крутить эту идиотскую, фальшивую комедию. Он всё это время чувствовал невидимую, непреодолимую связь с этим борцом, потому что Чонгук до ужаса напоминал ему Ёнджуна.       Чонгук не выдержал: не мог больше смотреть на обречённого, раздавленного виной юношу. Протянув руку, он зарылся пальцами в его спутанные, мокрые волосы, чтобы крепко прижать к себе и больше никогда не отпускать. Тэхён поддался, словно слепой котёнок, утыкаясь лицом в щедрое, спасительное тепло. Его уже очень давно никто так не обнимал. Это ощущалось так, будто над ним бережно строили надёжный дом, в котором он сможет дожить до самой старости с человеком, готовым разделить с ним любое бремя. Объятия Чонгука были похожи на тепло его собственной пострадавшей души, и какой бы плохой Тэхён её ни считал, он принимал её полностью, без остатка.       Тэхён крепко сжал его талию в ответ, жадно вдыхая мятно-яблочный, свежий аромат борца, позволил ему ласково гладить себя по спине и позволил себе впервые стать перед ним по-настоящему слабым. Что бы ни говорили окружающие о сокрушительной силе первака, в эту минуту Тэхён больше всего на свете хотел побыть самым слабым человеком на земле.       Вместе они просидели в безмолвии, пока беспокойный шум прибоя окончательно не прервал эту звенящую тишину. Тэхён медленно отстранился и заглянул Чонгуку в глаза. Тот был абсолютно открыт — и душой, и телом, а твёрдая серьёзность на его лице выдавала непоколебимое намерение забрать себе все обиды и боль, защитить его от всего мира. Тэхён потянулся к его сжатым алым губам, дрожащими пальцами касаясь щеки. Чонгук покорно прикрыл глаза, трепеща ресницами и полностью растворяясь во вкусе этого солёного, полного отчаянной нужды поцелуя. Оба застыли в моменте, мягко соприкасаясь губами. Накрывая ладонью его холодную кожу, Чонгук глубже и требовательнее целовал дрожащие пухлые губы. Ким прижался к нему ещё ближе, в полубреду шепча чужое имя в приоткрытый рот.       — Если тебя убьют, я отдам за тебя свою жизнь, — решительно заявил он, ласково поглаживая Чонгука по щеке.       Это отчаянное заявление сорвало с губ борца тихий смешок. Он, удерживая лицо Тэхёна в своих ладонях, ласково посмотрел на него.       — Не своди меня со счетов раньше времени, — негромко возразил Чонгук. — Я силён, и даже очень. Ради тебя я готов разорвать в клочья любую императорскую шавку.       — Великий патриот своей страны пойдёт против Императора и добровольно откажется от славы?       Лёгкое недоверие Кима задело Чонгука, который до этого столь самоуверенно заявил о готовности пойти против всего, чего так страстно желал раньше. Но взгляд его не ожесточился — напротив, подернулся дымкой застарелой боли.       — Мне больше не нужно это признание. У меня появилось нечто гораздо более ценное, чем деньги и слава. Это твоё присутствие в моей жизни.       Чонгук перехватил руку Тэхёна, переплетая их пальцы, и устремил взор на бушующие волны. Шум прибоя словно вскрывал пласты памяти, которые он годами хоронил внутри себя.       — Я ведь никогда не рассказывал тебе, почему так рвался к этой славе, — тихо, почти беззвучно произнес Чонгук, и в его голосе прорезалась непривычная хрипота. — С самого детства я бредил перваками. Для меня они не были чудовищами или злодеями, какими их представляют окружающие. Я до дрожи в коленях восхищался их могучей силой. И проклинал себя. Проклинал за то, что родился всего лишь жалким магом третьего ранга. Клеймо неудачника. Вот кем я себя считал.       Он судорожно вздохнул, и Тэхён почувствовал, как напряглось чужое тело.       — У меня был… друг. Дядя Дохён. Он был перваком и часто приходил к нам, приносил сладости, катал меня на плечах и учил базовым техникам. Он казался мне воплощением величия. До того дня, пока он не узнал, что моя мать любит моего отца — обычного человека, не мага. Для первака эта любовь была оскорблением. И дядя Дохён… он хладнокровно убил её. Прямо у меня на глазах. Тот, кем я восхищался, уничтожил мой мир.       Пальцы Чонгука судорожно сжались, побелев в суставах. Тэхён затаил дыхание, видя, как по лицу борца пробежала тень разочарования.       — В тот день я поклялся. Поклялся, что стану самым сильным магом третьего ранга в истории. Тем, кто сломает систему и встанет на один уровень с перваками, чтобы больше никто и никогда не посмел забрать у меня то, что мне дорого. И когда я встретил тебя… — Чонгук наконец повернул голову, и в его глазах блеснули непролитые слезы. — Твоя уязвимость, твоя мягкость… Они пугали меня. Я видел в тебе ту же беззащитность, что была у моей мамы. Я злился, грубил тебе, пытался оттолкнуть, потому что боялся. Боялся, что если подпущу ближе, история повторится, и я снова окажусь тем беспомощным ребенком, который ничего не смог сделать. Мне так жаль, Тэхён… Прости меня.       Тэхён смотрел на него и ласково погладил Чонгука по груди сквозь плотную ткань куртки, безмолвно разделяя его многолетнюю ношу, а после медленно разжал пальцы, в которых лежал серебряный медальон. Чуть отодвинувшись, он бережно надел его на его шею.       — Я хочу, чтобы это украшение отныне принадлежало тебе.       — Ты уверен? — Чонгук широко распахнул глаза, не в силах отвести от него потрясённого взгляда.       Тэхён молча кивнул, коротко коснулся его губ своими и покорно опустил голову ему на плечо.       — Спасибо, что пришёл.       Чонгук бережно коснулся пальцами прохладного серебра на своей шее и крепче обнял Кима за талию. Тот отрешённо смотрел куда-то вдаль, в бушующий тёмный океан, а Чонгук неотрывно созерцал только его профиль. В эту секунду он окончательно решил для себя, что обрёл того, кого обязан уберечь от любой опасности. И он был бесконечно благодарен Тэхёну за то, что тот наконец-то позволил взять за себя ответственность.