В отражении прошлого

Разноцветные лампочки гирлянд на Сент-Оноре сверкали бликами в витринах дорогих бутиков, что принадлежали всемирно известным модным домам, заставляя глаза разбегаться и слезиться от своей яркости. Где-то за бесчисленными черепичными крышами, припорошенными слоем рыхлого снега, выглядывал шпиль Эйфелевой башни, что искрилась огнями в дымке вечернего Парижа, украшенного к рождеству так, будто этот сказочный праздник ждал горожан уже завтра, а не через две невыносимых недели. Елисейские поля, площадь Дофина, итальянский бульвар, да даже самые мелкие переулки города кишели людьми. Туристами и парижанами, которые выползли на променад прохладным вечером, наслаждаясь бесконечными ярмарками и завораживающими городскими пейзажами, что расцвели в это декабрьское время совершенно новыми красками. Объездив к двадцати пяти годам половину мира, я бесконечно любила в родном старом свете именно это. То, как европейцы трепетно относились к предрождественской суете, то, как с начала ноября города наполнялись праздничной атрибутикой, на площадях, малых и больших, возникали наряженные елки, и даже самые затерянные дворы колодцы не оставались без скромного рождественского дерева. За пределами Европы такое отношение к известному всем празднику было не принято, не прививалось еще совсем маленьким детям с молоком матери. Именно поэтому, приехав в любую точку на карте, я никогда не ощущала себя настолько уютно, как тут, дома. Я любила Париж всей душой еще с раннего детства, часто ездила сюда в подростковые годы, училась тут по обмену в десятом классе и жила в местной семье. В этом городе царила какая-то особенная магия, которую я никогда не могла объяснить словами, но всегда ощущала ее присутствие кожей. Раньше часто шутила, что родилась чистокровной итальянкой по какой-то глупой ошибке, потому что во Францию меня всегда нещадно тянуло. И оказаться тут впервые за долгие годы в качестве восторженной и немного наивной туристки, еще и в канун рождества, было для меня настоящей удачей. Колоритный город встретил необычайно холодной погодой по сравнению с теплым климатом Рима. Увидеть своими глазами пушистый снег было так неожиданно и приятно, потому оказавшись за пределами аэропорта, я неосознанно подумала: Моника, ты в настоящей сказке. Но сказка эта оказалась мрачной и совсем не такой доброй и счастливой, как я того ожидала. В последние четыре дня я как будто жила за пределами собственного тела. Наблюдала за собой со стороны, витая в облаках где-то над крышами старинного Парижа, и не понимала, как смогла все это допустить. Я не испытывала того удовольствия, которое так предвкушала во время сборов в долгожданную поездку, не чувствовала, что нахожусь в заслуженном бессрочном отпуске, прогуливаясь по коридорам Лувра. Не понимала, что происходит, хлопая глазами, пока мимо меня пролетали улицы, людские лица, площади, часы и сутки за сутками, которые я как будто безвозвратно теряла, съедая себя тревогой. Словно мое тело уже несколько дней находилось во французской столице, а душа так и осталась в одиночестве посреди моей кухни в квартире в Риме, метаясь от стены к стене. Я чувствовала себя так, будто за моей спиной захлопнулся капкан, из которого мне уже никогда не выбраться. Но нужно было жить дальше. Я давно приспособилась к тому, что повороты судьбы бывают действительно крутыми, но к такому мое истерзанное сердце действительно не было готово. Я пыталась, старалась изо всех сил, тонула в собственных мыслях, барахтаясь и захлебываясь, но продолжала плыть, понимая, что иного выбора у меня нет. И было так тошно и обидно, потому что моя жизнь не дала мне и недели передышки после бесконечной полуторагодовалой погони за правдой, которая едва меня не убила. А потом я узнала, что все это было зря. Что мне лгали все, кого я считала близкими людьми, все, кому я так опрометчиво доверяла. Все, кроме Итана. Но теперь я снова ему врала. С тех пор, как я столкнулась на собственном пороге с человеком, которого так долго считала мертвым, прошло почти пять дней. Я все никак не могла поверить в произошедшее, в то, что я не сошла с ума от чувства вины, начав видеть галлюцинации, и что Орландо действительно был жив все эти бесконечные месяцы. Его внезапное возвращение в мою жизнь настолько выбило меня из колеи, что я практически перестала спать, потому что каждый раз закрывая веки, я снова и снова видела его образ, его совершенно невинные серые глаза, которые вопрошали, почему я так быстро его забыла. Мне не давала покоя эта недосказанность и то, как глупо закончилась наша первая за столько времени встреча, которую я, по правде, в глубине души когда-то с замиранием сердца ждала. Но все меняется. Люди, времена, приоритеты, взгляды на жизнь и, казалось бы, нерушимые принципы, которые на практике сменяют друг друга чаще, чем прогноз погоды на ближайшую неделю. Мне было бы проще поверить в то, что все это мне приснилось, что не было никогда этого разговора с Орли у меня на кухне, что он не прижимал меня рыдающую к себе, что я не чувствовала запах его волос, будто прошло пару дней, а не мучительные полтора года, которые до неузнаваемости меня изуродовали. Я бы продолжила убеждать себя в том, что его возвращение мне почудилось, если бы не тонкое обручальное кольцо, которое я некогда с гордостью носила, а теперь денно и нощно вертела в пальцах, как доказательство того, что мой рассудок не помутился. Орландо действительно вернулся. И мне только предстояло смириться с этим и как-то дальше жить, признаться себе самой в том, что я ничего не в силах изменить. И я винила себя с новой силой за то, что выставила его за дверь, как ненужный мусор, пока он надеялся на теплый и трепетный прием своей девушки, невесты, которая должна была плясать от радости и испытать огромное облегчение от того, что ее любимый мужчина цел и невредим, вернулся, наконец-то домой. Но было одно но. У меня с той Моникой Де Сантис, что Орландо ожидал увидеть на пороге некогда нашего общего жилища, больше не было ничего общего. Новая Моника Де Сантис, что потратила долгие месяцы на принятие тяжелой психологической травмы, сейчас сидела в одном из неприлично дорогих ресторанов в центре Парижа, ковыряясь в недоеденном ужине, и боялась поднять глаза на своего нового жениха, который понятия не имел, что действительно произошло за его спиной. Я так и не нашла в себе сил рассказать Итану о том, что Орландо на самом деле все это время был жив. Не знаю почему, как только я начинала думать о том, что мне неизбежно нужно как-то поставить его в известность, мой язык высыхал и прилипал к небу, а связки переставали выполнять свою основную функцию. Я не могла себя заставить, не могла подобрать подходящих слов, боялась даже представить, какая реакция Торкио на такие сногсшибательные новости может меня ожидать. И нет, у меня не было сомнений в том, что Итан должен знать правду, также как и в том, что он будет тем человеком, который поможет мне справиться с новой реальностью, однако мне как будто не хотелось при этом рушить все, к чему мы так долго вместе шли. Нашу совместную реальность, в которой больше не должно было возникать подобных потрясений. И я понимала, что Итан вовсе не дурак, и прекрасно видел, что я сама не своя. Что я который день давлюсь вымученным безразличием, на автомате наматывая вместе с ним километры по Парижу, и без особого энтузиазма принимаю участие в нашем общем досуге. И, по правде говоря, была бы моя воля, я бы не стала даже выходить из нашего номера, закрылась бы в ванной с ящиком вина и рыдала бы там всю неделю, но я любила Торкио, и потому, как минимум из благодарности за его нежность ко мне, изо всех сил старалась не портить наш непродолжительный совместный отпуск. Но получалось у меня скверно, потому что с каждым днем продолжая хранить молчание, я только усугубляла ситуацию и накаляла напряжение между нами. Сегодняшнее утро я снова встретила глухим вздохом и распахнутыми в ужасе глазами, после того, как полночи проворочилась, коря себя за то, что оказалась такой трусихой, которая не в состоянии сказать собственному парню о том, что он уж точно должен знать. День ускользал сквозь пальцы, мы снова гуляли по городу, и я видела, как Итан из кожи вон лезет, чтобы заставить меня лишний раз улыбнуться, а мне вся эта романтика стояла поперек горла. Я вела себя отвратительно, как бессердечная сука, заставляя жениха думать, что мне не нравится отпуск с ним, в то время, как один серьезный разговор расставил бы все по своим местам. Но у меня даже не было элементарного понимания, с чего начать и как правильно преподнести ему такую информацию. Замкнутый круг, из которого я не видела выхода. А Орландо тем временем как будто вновь испарился. Не было никаких звонков и сообщений, и если бы не то злополучное кольцо, я бы почти уговорила себя поверить в собственное сумасшествие. Честно говоря, так мне было даже легче, но сердце терзало какое-то невнятное предчувствие, послевкусие беседы с Джелони, в которой он признался, что так просто все это не оставит. Но все последствия — позже. Может, когда я вернусь в Рим через пару месяцев, все же найду в себе силы поговорить с Орли на холодную голову. Объяснить, что к чему, почему все сложилось именно так, как обстояло сейчас, и мне хотелось верить в то, что бывший жених порадуется тому, что я на самом деле счастлива, отпустит меня, и мы пойдем каждый своей дорогой, как взрослые осознанные люди. Я ведь знала его, и была уверена, что он поймет. А сейчас мне предстоял разговор куда серьезнее, потому что я четко решила, что больше нет смысла тянуть, и стоит поведать Итану правду. Я обдумывала каждое свое слово по дороге в ресторан, в котором мы решили поужинать после долгого и насыщенного впечатлениями дня. Сидела в такси, нервно дергая ногой, пока Торкио по телефону воодушевленно рассказывал Дамиано о том, как проходит наш досрочный медовый месяц, тактично упуская подробности того, как я отстраненно вела себя с ним все эти дни, хотя я прекрасно знала — мальчик он не глупый, и все понимает. Как в избитых романтических комедиях, мы заняли самый уединенный и уютный столик в шикарном заведении, возле панорамного окна, что выходило на нарядную парижскую улочку. Заказали себе потрясающий праздничный ужин и бутылку просекко, что не лезло мне в горло, но для храбрости я хлестала его, словно волшебный эликсир, что должен был придать мне нечеловеческих сил. Я старалась держать себя в руках, не паниковать, настроиться на то, что Итан поймет все правильно, и дальше мы будем решать все проблемы только вместе, как когда-то друг другу пообещали. Мои пальцы теребили подол дорогого платья, коленки предательски дергались, а глаза избегали зрительного контакта с взором ударника, который вот уже пару минут перестал пытаться говорить со мной на обыденные темы, и теперь раздраженно пыхтел, покачивая в руке бокал с шампанским, и угрюмо глядел в окно. Я осознала — время пришло, сейчас или никогда, но ком в горле уже пустил там корни, и не позволял мне сделать лишний вдох, несмотря на то, что по ощущениям кислорода в легких как будто стало в три раза меньше. По опустошенному и совершенно потерянному лицу Итана все читалось без слов — ему надоело то, как я себя веду, и потому я чувствовала себя отвратительно, ведь понимала, сама виновата, дотянула, и теперь, пока не стало совсем поздно, мне нужно было наконец-то вытащить язык из задницы и попытаться хоть как-то поправить ситуацию. Так что я собрала всю волю в кулак, глубоко вздохнула, и впервые за несколько десятков минут, заговорила, подняв на жениха глаза. — Малыш… — мой голос предательски дрогнул, и я неловко потерла свою шею, на которой покоилось жемчужное ожерелье. — Что? — неожиданно резко огрызнулся Торкио, с грохотом опуская бокал на столешницу, укутанную дорогой скатертью. — вспомнила, наконец, что я тоже тут? Меня затрясло пуще прежнего, но я все еще цеплялась за крупицы самообладания, не ожидая от разъяренного Торико ничего другого, потому что сама нарвалась на грубость. — Нам нужно серьезно поговорить… — все также спокойно начала я издалека, поправляя аккуратный берет на своей голове. — Неужели?! — барабанщик вскинул брови, вымученно усмехнувшись, и уронил куда-то под наши ноги тяжелый вздох. — я то уж думал, что ты так и продолжишь делать из меня идиота! Он сжал губы в тонкую линию, явно закусив щеку изнутри от раздражения, а в моем животе в это время бушевала страшная тревога. Я начала злиться на себя за то, что довела ситуацию до такого, но пути назад уже не было. Мне оставалось только быть честной, и перестать делать вид, будто все нормально и ничего не случилось. — Я должна тебе кое в чем признаться. — мне все не хватало смелости говорить напрямую, и потому я топталась вокруг да около, пока мое сердце обливалось кровью от вида совершенно загнанного моей отстраненностью Торкио. — Итан, это касается наших отношений. — Могла бы рассказать сразу. — понимающе покачал головой мой жених, устало потирая пальцами переносицу. — думала, я не вижу, что что-то не так, что ты как будто не здесь, не со мной? — Я все понимаю, просто тема не простая, и я боялась ее поднимать. — зачем-то попыталась оправдаться я, нервно улыбнувшись. — я заранее предупреждаю, что все это покажется бредом, но я больше не могу молчать. — Моника. — перебил меня барабанщик, заглянув своим пристальным взором карих радужек в мои стыдливые глаза. — скажи мне честно, ты хочешь расстаться? У меня перехватило дыхание, из-за чего мои губы распахнулись и стали хватать сгустки воздуха, а ресницы на веках дрожали, пока разум формулировал достойный ответ на такой нескромный вопрос от Торико. Мне вдруг стало так смешно, и я не смогла сдержаться, судорожно расхохотавшись так, что едва не сложилась пополам, пока он смотрел на меня в полном замешательстве, теперь, наверное, совсем потерявшись в догадках, какого черта со мной происходит. — Ну что за ерунда, Итан, конечно же, нет! — замотав головой в отрицании, затараторила я, уже собираясь продолжить, но молодой человек вновь меня перебил. — А что я должен был подумать?! — прыснул Итан, всплеснув руками. — с первого дня в Париже ты вела себя странно, не притрагивалась ко мне лишний раз, тебе было наплевать, поедем ли мы на очередную экскурсию или останемся в номере, я начал думать, что надоел тебе! — Нет, малыш, все совсем не так… — с сожалением проскулила я, осторожно цепляясь пальцами за его ладонь, что покоилась на поверхности стола, и к моему огромному облегчению, он ответил на мое прикосновение. — ты не виноват, просто перед самым вылетом сюда, кое-что произошло, и я все никак не могла прийти в себя… — Так расскажи… — смягчившись, обеспокоенно протянул Торкио, наклоняясь над столом ближе ко мне, и крепко сжал мою руку. — что случилось в тот день в Риме…? Мне снова стало трудно дышать, по гортани пополз мерзкий ком безысходности, и из головы испарились все даже самые незначительные мысли. Я должна была сказать, признаться, облегчить участь нам обоим, но из-за непонятного страха перед последствиями не могла выдавить из себя даже жалкий вздох. А Итан все смотрел в мои переполненные тревогой глаза, и я чувствовала, как он не находит себе места, пока мое сердце оставляет на ребрах крупные трещины. Между веками почему-то стало так предательски мокро, и я ощутила себя до ужаса виноватой перед ним за то, что заставила его сомневаться в собственных чувствах, мне захотелось закричать на весь Париж о том, как ударник на самом деле мне дорог, но все, что я сейчас могла, это надрывисто дышать, пытаясь подобрать разбегающиеся по углам подсознания слова. И внезапно лицо Торико, что до этого мгновения сверлил меня выжидающим взором, резко побледнело, а карие глаза смазано проскользили куда-то за мою спину, по которой от такой резкой смены его эмоций пробежались неприятные мурашки. Я нахмурилась, молчаливо ожидая от жениха хоть каких-то объяснений, но он продолжал таращиться куда-то сквозь меня, в сторону входа в заведение, которое в воскресный вечер тринадцатого декабря было переполнено людьми. Моя голова машинально повернулась за собственное плечо, прикрытое шифоном вечернего платья, а синева между веками забегала по залу ресторана в попытке понять, что так шокировало Итана, который будто перестал дышать, и всего через пару мгновений я все поняла, ощущая, как мое сердце плюхнулось от ужаса куда-то под мои ноги, обутые в дорогие ботфорты. За столиком, что находился от нашего в пяти-шести метрах, сидел мужчина, которого я бы узнала из тысяч ему подобных. Идеально уложенные темные волосы, острые скулы, и серые глаза, что сейчас встретились с моими собственными, были мне слишком хорошо знакомы, и губы, некогда слишком желанные и недосягаемые, вытянулись в совершенно добродушную с виду улыбку. Орландо Джелони сидел за соседним столиком ресторана, затерянного в пестрых улочках Парижа, и попивал свой любимый виски, совершенно невозмутимо подняв его над головой, выражая видимо свое почтение мне и моему спутнику, чье лицо из бледного в один момент стало алым, когда я снова на него посмотрела. — Итан, не надо… — предвкушая дальнейшие события, которых я больше всего боялась, только и успела пролепетать я, прежде чем все происходящее окончательно вылетело из-под моего мнимого контроля. Торкио вскочил из-за стола, даже меня не дослушав, и метнулся в сторону Орли, и я на секунду потеряла суть этой бешеной реальности, наблюдая за тем, как разъяренный ударник пулей подлетает к столику, за которым сидел привлекший наше внимание мужчина. Я не могла сдвинуться с места, но в тот момент, когда барабанщик грубо схватил Джелони за ворот рубашки, выдергивая его из дизайнерского кресла, и притянул мужчину к себе, словно тряпичную куклу, я как будто вышла из комы еще раз, и на негнущихся ногах ринулась хоть к ним как-то спасать ситуацию. — Какого хрена ты тут забыл?! — прорычал Итан, тяжело и яростно дыша, когда я оказалась рядом с ними, и за воротник дернул тело пилота на себя. — Наслаждался ужином. — перепугано ответил Орли, украдкой взглянув на меня, которая пока не придумала ничего лучше, кроме как стоять, как вкопанная, за спиной своего нынешнего жениха. — у меня встречный вопрос, какого хрена твой буйный дружок себе позволяет, Мон?! Я распахнула глаза от неожиданности, вначале не поверив, что бывший обращается ко мне, но все разворачивалось так быстро, потому даже не успела подумать об ответе. — Что ты сказал?! — пыхтя от ярости, процедил сквозь зубы Торкио, грубо тряхнув Орландо, так что тот в попытке схватится за край столешницы, снес с нее бокал с алкоголем, и тот с оглушающим грохотом разлетелся на осколки по натертому до блеска полу. — Ты жалкий трус, Тео, достань из задницы остатки своей чести и говори со мной, глядя в глаза! Какого черта ты делаешь в Париже, а не в тюрьме?! — Тео? — растянувшись в омерзительной улыбке, удивленно протянул Джелони, пренебрежительно оглядев алое от ярости лицо ударника, а после перевел свой снисходительный взор на меня. — так Мони тебе ничего не сказала… Итан в непонимании развернулся ко мне, все еще удерживая Орландо в своей хватке, и в обескуражено нахмурился. Я не знала, что делать, как исправить все то, что сейчас творилось, как влезть в схватку между двумя небезразличными мне мужчинами, и, главное, как объяснить Торкио, что перед ним сейчас совсем не Тео, а человек, которого не должно быть в живых, как я сама еще недавно считала. — Малыш, отпусти его… — соскочило с моих подрагивающих губ, которые успели высохнуть от того, как жадно я глотала воздух. Кислород нещадно обжигал мои легкие изнутри, сердце колотилось с такой силой, что было больно лишний раз пошевелить пальцем, а слов в голове по-прежнему не находилось, и я почувствовала себя настолько беззащитной впервые за двадцать пять лет, таращась на сцепившихся молодых людей. — Послушай ее и убери уже свои руки, гребаный псих! — зачем-то продолжил грубить мой бывший жених нынешнему, и мне из-за этого самой захотелось приложить его головой об стол. — если ты тот, о ком я думаю, то в шоке от того, как Моника продешевила. Я прикрыла веки всего на мгновение, уже порываясь встать между Итаном и Орландо, чтобы они друг друга не поубивали, когда у первого, видимо, закончилось терпение, и я увидела словно в замедленной съемке, как кулак барабанщика с отвратительным хрустом встречается с лицом Джелони, что от удара завалился на столешницу, хватаясь от боли за голову. Со стола с грохотом полетели тарелки с едой, я взвизгнула и вцепилась в плечо Торкио, чтобы хоть как-то попытаться остановить происходящее безумие, но он уже успел навалиться на тело пилота сверху, протащив его по скатерти, и тут же получил от него ответный удар в нос. Музыкант от неожиданности и боли ослабил хватку, позволяя Орландо пнуть его ногой в бедро, из-за чего длинноволосый отлетел на пару метров в сторону, врезаясь спиной в чей-то столик, и я, не выдержав, наконец-то встала между ними, вытягивая руки вперед, чтобы Итан снова не налетел на шипящего за моей спиной пилота. — Прекратите оба! — заорала я, не обращая никакого внимания на то, как люди за соседними столами, прикрывая свои рты, заохали, наблюдая за происходящим, а официантка бегом понеслась за охраной, что дежурила на входе в заведение. — Итан, это не Тео, успокойся! Он наконец-то услышал мои мольбы остановиться, и, держась за разбитый нос, отпрянул от лежащего прямо в тарелке с салатом Орли, к которому все это время пытался прорваться через меня, вытягивая в полном шоке свое побитое лицо. Мое тело била страшная дрожь, а по щекам непроизвольно побежали слезы, и я схватилась за голову, беспомощно глядя на двух разъяренных мужчин, каждый из которых был мне далеко не безразличен. — Что значит, это не Тео?! — вытирая рукавом кровь с губ, прошипел Торкио, судорожно переводя свой ошалевший карий взор с меня на Джелони и обратно. — кто это, Моника?! — Орландо. — почти беззвучно успела прошептать я, прежде чем к месту событий прилетела охрана во главе с управляющей заведением.

***

Крупные пушистые снежные хлопья крутились в вальсе по морозному воздуху. Было тихо, даже слишком для оживленной парижской улочки, обычно переполненной туристами и горожанами, спешащими по своим делам. Холодные пальцы, что на ледяном воздухе багровели, почти не сгибаясь, сжимали скомканные салфетки, перепачканные кровью. Я не чувствовала ни минусовой температуры, которая обжигала мою обнаженную местами кожу, не ощущала тремора в конечностях, не слышала никаких прочих звуков, кроме своего дыхания и безудержного биения сердца. Меня трясло совсем не от мороза, а от отвратительного чувства вины. Голова гудела, болела так, будто на меня упала целая фура с проблемами, хотя так оно и было, ведь прямо в эту минуту я стояла посреди пустынного ночного города, то и дело прикладывая крепко сжатую в руках салфетку к алому то ли от холода, то ли от крови носу Итана. Он сидел, скрючившись, на запорошенной снегом лавочке, и даже не смотрел на мне, исподлобья сверля напыщенной яростью нашего третьего спутника, что устроился в совершенно аналогичной позе на противоположной стороне скамейки. Орландо, чья скула сверкала в свете фонарей свежим синяком, молчаливо курил, наблюдая за тем, как я, судорожно поливая салфетки в руках водой из пластиковой бутылки, купленной в ближайшей круглосуточной забегаловке, пытаюсь стереть с лица ударника уже замерзшую за морозе багровую жидкость. Как мы втроем оказались поздним вечером посреди холодной парижской улицы, догадаться не трудно. Нас с позором выставили из респектабельного заведения, после того, как Торкио и Джелони устроили там драку, словно два мартовских кота, не поделивших территорию. И мне было так стыдно, потому что я знала, что могла бы легко предотвратить весь этот кошмар, будь я с Итаном по-настоящему честной. Я уговорила администрацию ресторана не вызывать полицию, пообещав, что мы просто уйдем, и теперь мне оставалось только расхлебывать последствия своих ошибок, которые так скоро не заставили себя ждать. Но при всей той злости на саму себя, что я испытывала в это мгновене, я также не могла понять, как так совпало, что Орладно оказался в том же ресторане в центре Парижа, что мы с Итаном выбрали наугад для ужина, как и то, какого черта он вообще забыл в этом городе, в то время, как должен был восстанавливать свою потерянную жизнь в Риме. Одно было ясно всем участникам этой драмы — появление Орли тут было вовсе не случайным, и, если честно, я даже жалела, что вместо меня ему по лицу со всей силы заехал мой жених, что в это миг обиженно поглядывал на мое перепуганное и заплаканное лицо. — Моника, все, довольно. — когда я в очередной раз потянулась к носу возлюбленного, чтобы стереть с него остатки крови, огрызнулся ударник, отталкивая мою ладонь с зажатой в ней салфеткой. Я обессилено опустила руки, роняя под ноги тяжелый вздох, и укоризненно взглянула на невозмутимого Джелони, что все также молча за мной наблюдал, цедя сигаретный дым. — Ну простите меня, оба! — оглядывая побитые лица мужчин, взвыла я, падая на холодную скамейку между ними. — это все — моя вина… Ни один из молодых людей мне не ответил, и улочка, на которой, мы, трое, зависли, наполнилась напряженной тишиной. Я прекрасно понимала, что ответственность за то, как теперь будут развиваться события, лежит только на мне, но как правильно начать разговоров, по-прежнему не знала. Я исподлобья поглядывала то на Итана, который был мрачнее тучи, и тоже безучастно закурил, то на Орладно, что был настолько спокойным, будто ничего страшного и вовсе не произошло. — Итан… — не выдержав, позвала я, но он и глазом не повел, лишь вскинул подбородок вверх, выпуская изо рта дым вперемешку с паром от дыхания на морозе. — я должна была сказать тебе раньше… — Я бы скорее поверил в то, что ты тайно спала с Тео за моей спиной. — усмехнувшись, бросил Торкио, мельком на меня повернувшись. — чем в то, что, что твой погибший в авиакатастрофе бывший на самом деле живее всех живых… — Я вообще-то еще здесь. — язвительно ухмыльнувшись, подал голос Джелони, наклоняясь вперед так, чтобы видеть сидящего справа от меня барабанщика. — «меня зовут Орландо, очень приятно! А я Итан, взаимно!» — театрально улыбаясь, разыграл маленькую сценку он, глядя музыканту в почерневшие от ярости глаза. — вот как обычно знакомятся воспитанные люди, а не сразу же налетают с кулаками… Мои глаза непроизвольно закатились, пока барабанщик в ответ на колкости со стороны пилота лишь язвительно усмехался, и я укуталась сильнее в свое пальто, впервые с того момента, как мы пару десятков минут назад оказались на морозе, ощутив холод. — Ты мог бы предупредить меня, что тоже в Париже, вместо того, чтобы следить за нами, как какой-то маньяк. — не выдержав, отчитала я Орли, который, уловив мой взор, стыдливо спрятал свои серые глаза. — я же попросила тебя оставить меня в покое на какое-то время… — Я лишь хотел закончить тот наш разговор и познакомиться с тем, кого ты предпочла мне, Моника. — вздохнув, как-то равнодушно протянул Джелони. — я же не думал, что он сразу же мне врежет… — Слушай, без обид, но я вообще не зал, что ты — это ты! — возмутился внезапно Итан, через меня наклоняясь к Орландо, что сложив руки на груди, недоверчиво посмотрел на него исподлобья. — я принял тебя за твоего психованного братца, кто ж знал, что теперь у нас мертвые восстают из могил. — Мони неплотно закрыла гроб. — ядовито улыбнувшись, съязвил пилот, на что я вновь закатила глаза, устав от этой утомительной и глупой перепалки. — Прекратите оба! — опять вклинилась между ними я, пока эти двое снова не затеяли драку. — я знаю, что ситуация, мягко говоря, необычная, но давайте решим все как подобает воспитанным людям, а не австралопитекам. На несколько секунд между мужчинами наступила тишина, и я, облегченно выдохнув, поднялась со своего места, встав четко напротив моих женихов, которые вполне были готовы возобновить мордобой, но из уважения ко мне неподвижно сидели по разные стороны скамейки, скрестив руки на груди, и выжидающе на меня смотрели. — Да, Итан, Орландо жив, и я сама до сих пор в шоке. — обратилась я к Торкио, вымученно опустив лицо в ладони, и виновато на него взглянула. — он заявился ко мне домой в тот день, когда мы улетали в Париж, именно это я и хотела тебе рассказать, но так боялась твоей реакции, потому молчала и места себе не находила всю неделю! — я медленно подошла к ударнику, что глядел на меня снизу вверх, и осторожно смахнула с его плеча, укутанного в теплое пальто, тонкий слой снега. — знаю, мне нужно было признаться тебе во всем сразу, но и ты меня пойми, я просто не была готова. Мои пальцы карабкались по воротнику на одежде Итана, пока ледяной воздух монотонно, то заполнял, то опустошал мои легкие, и мне все же удалось слегка успокоиться, когда мой жених поднял на меня тяжелый, но уже не такой разъяренный взгляд. Я мельком ему улыбнулась, понадеявшись на то, что все-таки у меня еще остался шанс разрулить эту непростую сцену, что развернулась в зале дорогого ресторана двадцать минут назад. — А ты? Зачем нужно было делать все исподтишка? — мой взор упал на Орли, по выражению лица которого я все же уловила, что ему немного стыдно за свой необдуманный поступок. — как ты вообще узнал, где я? — Посмотрел сторис в инстаграмме. — буркнул он в ответ, зарываясь носом в шерстяной шарф. — это было даже легче, чем я думал. Я раздраженно цокнула, нехотя отпрянув от Итана, чьи руки к моему облегчению уже расположились на моей талии, и теперь нависла над мрачным Джелони, что боялся поднять на меня глаза. — И чего ты этим добился? — развела руками я, после сложив их на груди. — получил по морде, при чем за дело? Если ты хотел с миром прийти поговорить со мной и познакомиться с Итаном, а не провоцировать его, мог бы сначала спросить меня, хорошая ли это идея… Орландо согласно покачал головой, и, уронив под ноги короткий вздох, встал, теперь поравнявшись со мной. — Извини меня. — тихо сказал он, закусывая губы. — я, действительно, действовал, не подумав, потому что не был готов к тому, что у тебя теперь совершенно другая жизнь. Я опешила, распахнув рот в удивлении, потому что, по правде, не ожидала, что до Орли так скоро дойдет, как глупо и опрометчиво тот поступил, выслеживая меня в другой стране по постам в социальной сети. — Моника, я ведь все еще тебя люблю… — надавливая пальцами на свои веки, прошептал пилот, и мы с ним синхронно бросили взор на Торкио, что неподвижно сидел на прежнем месте, не пытаясь никак вмешаться в нашу беседу. — но я понимаю, что те полтора года так просто не стереть, и что ты хотела жить дальше. Он подался вперед, и, неожиданно, обойдя меня, подошел к Итану, что поднял на него недоверчивый взор карих радужек. — И если ты действительно счастлива с ним, я не стану вам мешать. — Орландо осторожно протянул ладонь барабанщику, чьи брови от удивления поползли вверх, а спина вмиг выпрямилась. — я люблю ее, и потому отпускаю. Но если ты ее обидишь, Итан, ничего личного, я сброшу тебя с самолета где-нибудь над Атлантикой. Торкио поджал губы и понимающе покачал головой, обдумывая видимо слова своего «соперника», который стоял перед ним с протянутой в примирении рукой. И музыкант встал со скамейки, слегка возвышаясь над пилотом, из-за чего я на мгновение испугалась, что они сейчас снова начнут драться. Но к моему огромному облегчению, Итан с осторожностью пожал Орли ладонь, а я упала на скамейку радом с ними, чувствуя, как от пережитых эмоций подкосились мои ноги. — Я клянусь тебе, что никогда не причиню ей боль. — тихо ответил на предупреждения Джелони мой жених, отпуская его руку. — ты можешь быть спокоен за нее и ее выбор. Орландо согласно покачал головой, и, вздохнув, отпрянул от ударника, что впервые за этот бесконечный вечер посмотрел на меня с нежностью в карем взоре. Я украдкой улыбнулась ему уголками губ, и, прошептав пилоту тихое «спасибо», медленно встала и приблизилась к Итану, что тут же по-хозяйски взял меня за руку, переплетая наши пальцы. — Наслаждайтесь этим прекрасным вечером. — растирая носом ботинка снег по асфальту, печально бросил Джелони, опустив голову, и, развернувшись на пятках, направился прочь, всего на мгновение задержавшись, обернулся ко мне. — доброй ночи, Мон. — Доброй, Орли. — интуитивно ответила я ему в спину, наблюдая за тем, как он удаляется от нас с Итаном все дальше и дальше. Снова повисла мучительная тишина, и всего через пару минут Орладно исчез за поворотом пустынной парижской улицы. Я вскинула взор к небесам, и, впервые за несколько мучительных дней, свободно вдохнула в легкие холодный декабрьский воздух. Мне вдруг стало так зябко, так, что я было задрожала всем телом, но меня продолжала греть крепкая мужская ладонь, что продолжала сжимать мои пальцы. Я украдкой повернулась на Торкио, улавливая слухом, как зашелестела только что зажженная сигарета, и вымученно прикрыла уставшие веки. Итан молчал, не пытался меня отчитать или задать какой-то вопрос, которых у него наверняка было с дюжину, и я была так до одури благодарна ему за то, что позволил мне насладиться тишиной и хотя бы отдаленным спокойствием, о которым я уже успела позабыть. — Прости меня. — неожиданно для самой себя, выпалила едва различимо я, заглядывая в карие омуты своего возлюбленного. — я не была с тобой достаточно честна… Ответом мне послужил лишь глубокий надрывистый вздох, после которого теплые мужские руки окольцевали мою талию, и я оказалась в таких необходимых мне объятиях, вцепившись ногтями в массивною спину ударника, укрытую шерстяным бежевым пальто. — Я не злюсь, не подумай. — прошептал куда-то в мои растрепанные волосы Итан, нежно поглаживая ладонями мои плечи. — просто к такому невозможно быть готовым. — Именно поэтому, я не знала, как тебе сказать. — я мягко отстранилась от теплой груди Торкио, настойчиво запуская свои руки под его пальто в попытке спастись от холода. — сама не до конца во все это верила… — И что будет теперь? — осторожно взяв мое лицо в ладони, задал свой первый вполне ожидаемый вопрос мой жених. — с нами. — Ничего не изменилось, Итан, я все также тебя люблю и хочу выйти за тебя замуж. — твердо ответила я, невинно наматывая прядь его длинных волос на палец. — появление Орландо никак не повлияло на мои чувства к тебе… Я хотела бы, чтобы мои слова оказались правдой, готова была как мантру повторять их по сотни раз в день, чтобы самой себе их внушить, но не была настолько наивной, чтобы не понимать, что мои жизнь в очередной раз разделилась на «до» и «после». Но сейчас, в это позднее мгновение, я просто хотела успокоить Итана, да и себя, чтобы хоть как-то снизить градус произошедшего несколько десятков минут назад. Он удовлетворенно покачал головой, вздохнув, и опять прижал меня к себе, чему я была несказанно рада, кутаясь в его руках как в пуховом одеяле. Мы стояли посреди опустевшей парижской улочки, обнимаясь, пока каждый из нас понимал, что в нашей общей судьбе наступили непростые времена. — Моника… — тихо позвал меня мой возлюбленный, и я нехотя оторвалась от его разгоряченной груди, с жалостью рассматривая его разбитый в кровь нос. — Да…? — нежно погладив пальцами его щеку, отозвалась я, заглядывая ударнику к глаза, что переливались темными оттенками в свете фонарей. — Я рад, что Орладно жив. — как-то чересчур серьез бросил он, прикрыв уставшие веки, усыпанные черными ресничками, на которые плавно ложились мелкие снежинки. — по крайней мере, я надеюсь, что тебе стало от этого легче. Я не ответила, лишь лениво покачала головой, вновь утыкаясь замерзшим носом в шею Торкио, который снова обнял меня, оставляя на моей макушке смазанные поцелуи. Пока что было непонятно, полегчало ли мне от возвращения Орли в мою жизнь, потому что было очевидно, что этот факт слишком все усложняет. Но я была тверда в своих намерениях и чувствах, знала, что при любом раскладе выбрала бы Итана среди сотен самых лучших мужчин. Потому что чувства к нему позволяли мне ощущать себя живой, и пока он был рядом, я была уверена, что способна пройти через любые трудности. Я вяло подняла голову немного вверх, потеревшись носом о подбородок ударника, и виновато улыбнувшись, осторожно прикоснулась губами к его холодным устам легки поцелуем, и к моему огромному облегчению, ответ не заставил себя долго ждать. Итан нежно сжимал мою талию и так трепетно целовал меня, что я не смогла сдержать скромной улыбки, поглаживая пальцами его крепкую грудь, спрятанную за тканью рубашки. Мы стояли, прижимаясь друг к другу, посреди пустынной улицы, запорошенной тонким слоем снега, целовались, и я впервые за бесконечные пять дней вновь ощутила себя самой счастливой. А свет фонаря так навязчиво сочился сквозь прикрытые веки, и я нехотя оторвалась от желанных губ, зарываясь носом в темные волосы музыканта, который устроил свой подбородок на моей макушке. — Все будет хорошо… — одними губами прошептала я, оставляя на шее Итана влажный поцелуй. А пальцы в кармане моего пальто продолжали теребить ювелирное украшение, которое я так и не нашла в себе сил вернуть человеку, что когда то мне его подарил. Потому что иногда осознанного выбора бывает недостаточно.