В отражении прошлого

За окном обыкновенного такси пролетали непрерывной линией ровненькие дома, все как один украшенный гирляндами и праздничной атрибутикой, знакомой любому человеку, будь тот пятилетним ребенком или вечно ворчащим снобом. Знакомая архитектура не могла не радовать глаз, и потому на моих губах цвела слегка усталая улыбка, однако, несмотря на долгий и утомительный перелет, настроение почему-то было приподнятое и расположенное к приятному препровождению одного из самых важных и сокровенных вечеров для каждого уважающего себя европейца. Кофейни, рестораны, супермаркеты и даже хлебные лавки давно закрыли свои двери для посетителей во всей стране, в витринах угас и без того приглушенный свет, а улицы опустели. На них царила абсолютная тишина, прерываемая лишь едва уловимой мелодией, услышав которую каждый ребенок знал, что сегодня особенный вечер, который принесет за собой подарки, аккуратной стопочкой уложенные под рождественской елкой. На пустынных улочках одного из самых крупных и громких городов Италии не было ни единой души, даже уличные собаки и кошки затаились, словно знали, что сегодняшний вечер принято проводить в кругу самых близких и родных. Снег, такой пушистый и крупный, кружился в воздухе снежинками невиданной красоты, а те в свою очередь, достигнув потрескавшегося асфальта в тихом и умиротворенном пригороде, образовывали тонкий белый слой. Деревья, на которых местами еще не опали листья, оказались в полной власти зимы, которая слишком редко напоминала о себе в условиях щадящего климата даже северной Италии. Но сегодня, в такой трогательный вечер, в рождественский сочельник, природа будто поддалась этому незримому чуду, которое гуляло по пустынным улицам от угла к углу, и подарила жителям Милана ту самую сказку, окрашивая все на своем пути в белоснежный бархат, словно город, запорошенный липким снегом под рождество, сошел с глянцевой праздничной открытки. Я смотрела на нее из окна такси, которое уверенно петляло по уже знакомым дорогам, и, чуть ли не впервые в жизни радовалась тому, где я сейчас оказалась. В городе, который меня вырастил, заменив родителей, что в тот момент, когда я оказалась тут в одиннадцать лет, были заняты разводом и бесконечными разборками, да чем угодно только не единственной и любимой дочерью. В городе, что стал для меня домом на долгие семь лет, в городе, который подарил мне первых друзей и любовь, что неотъемлемо повлияли на всю мою дальнейшую непростую судьбу. Милан встретил меня рождественской сказкой, и как только я вышла из дверей аэропорта, тут же почувствовала — я дома. Я не была тут едва ли пару месяцев, однако в тот раз, в октябре, мне хотелось бежать из этого города без оглядки, и я бы так и сделала, если бы не встретила в ресторане при отеле Паулинн, мою некогда старую знакомую, теперь — одну из лучших подруг, которая любезно предложила мне поехать с ней на вечеринку по случаю дня рождения ее друга, который теперь был моим женихом. Было так странно ощущать эту колоссальную разницу, ведь с тех непростых дней прошло два с половиной месяца, а по ощущениям — несколько лет, и за то время, что я не была тут, моя жизнь изменилась до неузнаваемости, повернулась на все сто восемьдесят, и сегодня, в этот предпраздничный вечер на миланскую землю ступила совершенно новая я, с новыми целями, взглядами и ценностями, счастливая, но немного грустная лишь потому, что хотела приехать сюда не одна. Этот сокровенный для каждого человека праздник я собиралась встретить с мамой, с которой у нас, сколько я себя помнила, никогда не было особенной близости, и я в очередной раз пошла ей навстречу, предпринимая, кажется, сотую попытку наладить наши отношения. Мне действительно хотелось верить в то, что это до сих пор возможно, тем более сейчас, когда я ежедневно работала над выстроением своей обновленной судьбы, в которой были совершенно новые люди. И более подходящего момента для того, чтобы впустить туда маму, которая клялась мне, что изменилось, я бы все равно не нашла, так что собралась с мыслями, и прилетела домой, настраивая себя на то, что в этот раз все точно не закончится бранью и упреками, как завершалось все прошлые разы, что я появлялась на отчем пороге. И я была правда счастлива тому, что мама меня позвала, предварительно наговорив мне трогательных вещей, и теперь сидя в такси, я предвкушала прекрасный вечер в кругу своей небольшой и не самой идеальной, но все же семьи. Было лишь немного грустно, потому что еще одна ее часть сейчас находилась где-то в Лос-Анджелесе и грелась на вечно теплом местном солнце, вместо того, чтобы со мной прилететь на родину в такой важный для меня момент. Но я не злилась, и все понимала, непростой гастрольный график не оставил нам выбора, и делать было нечего, так что я приехала в Милан одна. Итан очень хотел составить мне компанию, правда, и когда я сказала, что на рождество поеду в гости к маме, он сразу спросил, не против ли я, если он будет со мной. Но буквально за неделю до запланированной поездки все в очередной раз переигралось и Торкио в итоге не смог вернуться в Италию, погрязнув в интервью, выступлениях на всевозможных звездных мероприятиях и подготовках в предстоящей премии Грэмми, номинация на которую вынудила группу трудиться в усердном режиме. Конечно, я немного расстроилась, но с уважением относилась к занятости моего жениха, тем более, что улетала в Милан всего на четыре дня, а потом собиралась вернуться к ребятам в Америку и продолжить колесить с ними в туре по стране, а позже и по всему оставшемуся миру. Планов было очень много, желания и энтузиазма — еще больше, так что я не вешала нос, относясь к своему короткому отпуску в родительском доме, как к передышке перед непростыми временами, и надеялась за эти короткие дни успеть провести время с матерью и повидать отца, который, непонятно откуда прознав о том, что я еду в Милан, тоже пригласил меня в гости. Я уже предвкушала то, как мама, услышав о том, что папу я тоже хочу увидеть, будет ворчать и недовольствовать, но я самоуверенно верила в то, что раз она изменилась, то поймет и примет мое желание увидеть второго родного мне человека, которого она все еще на дух не переносила после сложного и травмирующего развода. Мне, как ребенку, которого эти жертвы неудачного брака делили между собой ни один год, было совершенно по боку, почему они развелись, кто был прав, а кто виноват, я просто любила родителей, и хотела попытаться наладить отношения с обоими, после того, как превратилась из холодной и равнодушной к родительской заботе Моники обратно в чуткую и любящую дочь, которая наконец-то была готова дать еще один шанс этим не слишком хорошим, но все же родным людям. Я все глядела в окно, с удивлением для себя обнаружив, что такси уже заехало в знакомый район, в котором прошла моя бурная ранняя юность. Я счастливо заулыбалась, отчетливо различая улочки, по которым в тринадцать гоняла на велосипеде с моими лучшими друзьями, с которыми нас связывала огромная и насыщенная история. Невольно нахлынули воспоминания о Тео и Орландо, которые в те годы заменяли мне всех и все, о том, как мы вместе сбегали из дома от строгих родителей, и мчались на великах в пролесок неподалеку, где заигрывались допоздна, а потом приходили домой все в грязи и листьях после того, как облазили весь лес в поисках сокровищ, которые сами же себе придумали. Все это было задолго до того, как мы трое повзрослели, превратившись из неугомонных детей в молодых амбициозных людей, что начали смотреть друг на друга иначе. До того, как один из моих лучших друзей стал моим первым парнем, а второй обижался на нас за то, что перестали брать его везде с собой, потому, что на самом деле тоже был мной увлечен. И если бы не было этого глупого любовного треугольника, все могло бы сложиться иначе, Тео бы не подсел на наркотики и не наломал дров, за которые теперь мотал срок в тюрьме, Орландо бы не «умер» и не превратил мою жизнь в ад на долгие полтора года, а я бы не получила столько травм, как ментальных, так и физических, оказавшись на грани жизни и смерти из-за пули, что едва не убила меня по вине одного из моих лучших друзей. И я бы хотела сейчас вернуться на десять лет назад и все изменить, но такой блажи у меня не было, так что приходилось жить с тем, что осталось после всех этих непростых событий. Делать вид, что предательство Тео ничуть не изменило меня, и игнорировать то, что Орладно был жив, после того, как я годами оплакивала его, только и мечтая о том, чтобы однажды он ко мне вернулся. И он вернулся, но мне, увы, уже было это ненужно. От внезапно потяжелевших мыслей меня отвлек голос водителя такси, что, оглянувшись на меня с переднего сидения, сообщил, что поездка закончилась, и мы приехали на сказанный мной ранее адрес. Я встрепенулась, и, выудив из кармана пальто помятую банкноту, протянула ее пожилому мужчине, и тот, разбокировав двери, вышел из машины, открывая багажник. Я последовала его примеру и покинула салон, опуская ноги в пушистый слой мокрого снега, и спустя пару десятков секунд, после того, как шофер поставил передом мной мой чемодан, колеса такси захрустели по снегу, и машина исчезла за поворотом, оставляя меня один на один с до боли знакомым зданием, перед которым я прямо сейчас стояла посреди пустой улицы миланского пригорода. Дом моей матери, сейчас запорошенный снегом, походил пряничный домик из сказки. В окне, за которым располагалась кухня, горел приглушенный свет, и я увидела за ставнями, как женский силуэт снует по помещению, видимо, подготавливая праздничный стол. Я улыбнулась, и, оглядев потрепанную красную черепицу, под которой на втором этаже чернело окно некогда моей комнаты, шагнула на подъездную дорожку, по обеим сторонам которой томился под тонкой белой периной ровно стриженный газон. Мой чемодан застучал колесиками по выложенному из крупного камня тротуару, и уже через несколько долгих секунд я стояла на крыльце, набираясь сил для того, чтобы постучаться в выкрашенную под цвет фасада дверь. Мне почему-то было ужасно волнительно, как будто я приехала без приглашения и предупреждения, хотя прекрасно знала, что меня ждут внутри сильнее, чем кого либо, и, глубоко вздохнув холодный декабрьский воздух, сжала пальцы в кулак, несильно постучав по деревянному полотну. Я приготовилась, услышав, как за дверью тихо залаял наш уже пожилой французский бульдог по кличке Брэнди, и улыбнулась уголками губ, различая, как мамин голос, наказывающий псу не лаять, приближается все ближе и ближе. Дверь распахнулась, окатив меня потоком теплого воздуха, что чуть ли не паром вывалил из прихожей, и мои глаза встретилась с затянутым морщинистыми веками синими радужками, такими же, как у меня. Мама, одетая в праздничное платье, усыпанное крупными цветами, сжала в пальцах край фартука, будто не веря до конца в то, кого видит у себя на пороге, улыбнулась слегка подкрашенными губами, и, поправив аккуратно уложенные мелированные волосы средней длины, растянулась в счастливой улыбке. — Моника! — воскликнула она, делая шаг ко мне навстречу, и я сделала то же самое, утыкаясь подмороженным минусовой температурой на улице носом в ее щеку. — Здравствуй, мам. — коротко поздоровалась я, обнимая немолодую женщину за плечи, и та тоже меня приобняла, всего через пару мгновений неловко от меня отстраняясь. Мы молчали, таращась друг на друга будто в попытке привыкнуть к тому, что снова находимся в метре друг от друга, после того, как не общались месяцами, и моя мать неловко мялась на пороге, будто подбирая правильные слова для того, чтобы поприветствовать свою блудную дочь. — Ну что же ты стоишь, как не родная, проходи скорее! — с замиранием сердца пролепетала она, отходя в сторону, пока на ее лице сияла взволнованная улыбка. — на улице такой холод, простудишься еще! Я послушно прошла в прихожую, поставив чемодан возле банкетки с вешалкой, и, неподдельно удивившись внезапной материнской заботе, ухмыльнулась, освобождая свою шею от теплого шарфа. И пока я снимала с себя верхнюю одежду и обувь, аккуратно оставляя свои сапоги на коврике у двери а пальто на крючке, мама все продолжала лепетать что-то о том, что я одета совсем не по погоде, и если буду в таком виде щеголять по улице, то точно загремлю в больницу с воспалением легких. Я натянула на ступни тапки, и теперь, оставшись в длинной шелковой юбке и свитере крупной вязки, неуверенно прошла вперед по коридору, и, увидев Брэнди, который приветливо побежал ко мне навстречу, присела на корточки, принимая собаку в свои объятия. — Привет, малыш! — умиленно протянула я, почесав пса за ушком, и он благодарно проскулил, тут же падая на спину и подставляя мне свое мохнатое пузо. Я погладила его, и, вздохнув, поднялась на ноги, осматривая знакомые стены родительского дома. Казалось, что тут совершенно ничего не изменилось, на стенах были все те же обои потертые обои в мелкий орнамент, на которых весели бесчисленные семейные фотографии. На них светили лицами мои всевозможные родственники, мама, ее друзья и знакомые, и, как и всегда, не было ни единого фото с моим отцом, и я облегченно вздохнула, понимая, что все в этом доме осталось по-старому. Я не стала задерживаться в холле, и, зная в этом доме каждый уголок, прошла в светлую просторную гостиную, которая переходила в кухню. В комнате стоял наш мягкий и широкий диван, усыпанный подушками, а за ним, прямо возле наряженной рождественской елки, расположился уже практически накрытый обеденный стол с красной скатертью, на который мать приносила все новые и новее блюда. — Давай я тебе помогу! — подойдя на кухню, предложила я, а мама в ответ лишь отмахнулась, растянувшись в счастливой улыбке. — Нет, доченька, сегодня ты у меня в гостях! — ласково отказалась она, расставляя по столу бокалы. — можешь пока подняться наверх и отдохнуть от дороги, столько часов на поезде, ты наверное сильно устала! Я усмехнулась, тут же напрягшись, потому что совсем забыла о том, что мама не знает, что я ехала к ней не из Рима а из Соединенных Штатов Америки, и задолбалась гораздо сильнее, чем она себе думала, но вопреки здравому смыслу, сейчас мне совсем не хотелось отдыхать. Я почему-то промолчала, и, согласно кивнув головой, вернулась из гостиной в прихожую, и прихватив свой чемодан, поднялась по лестнице на второй этаж, оказываясь лоб в лоб напротив потертой коричневой двери. Я, в очередной раз за сегодняшний предпраздничный вечер, тяжело вздохнула и неуверенно нажала на хлипкую ручку, толкая преграду перед собой во тьму пустеющего уже больше семи лет помещения. Я на ощупь щелкнула по стене, с первого раза попадая на выключатель, и комнату залил тусклый свет потолочной люстры, позволяя мне разглядеть обстановку вокруг. Ничего в этой небольшой комнатке не изменилось. У стены справа все также стояла идеально застеленная кровать с кованным изголовьем, заплетенным гирляндой с крупными лампочками, и даже постельное белье и покрывало было такое же, как и пару месяцев назад, когда я ночевала тут в последний раз. На стенах висели пожелтевшие плакаты с разными знаменитостями и старые фотографии, на которых я была еще совсем маленькая, а где-то, уже подросшая, позировала вместе с Орли и Тео. В углу стоял небольшой шкаф, который когда-то был забит моей одеждой, а теперь в нем лежал всякий хлам, который мама прятала там, чтобы не мозолил глаза, а у окна расположился письменный стол, на котором до сих пор, покрывшись слоем пыли, лежали мои тетради с лекциями по журналистике, которую я бросила после года обучения, чтобы начать новую взрослую жизнь в Риме в восемнадцать лет. Я прошла глубже в комнату, и, оставив чемодан у шкафа, осторожно присела на кровать, разглядывая немного обветшалые стены как будто впервые. Невольно вспомнила, как будучи восьмиклассницей, зависала тут с лучшими друзьями за просмотром фильмов или прослушиванием музыки, а позже, когда была уже постарше, тайком впускала Орландо в комнату через окно, под которым располагался выступ на крыше, куда было проще простого забраться с забора, потому что мама была против наших с ним ночевок, которые мы все равно проводили вместе, целуясь, и познавая первые запретные плоды подростковой любви. Я не смогла сдержать трогательной улыбки, увидев, что на моем столе неизменно стоит узкая вазочка с засушенной белой розой, что Орли подарил мне на заре наших отношений, и вновь уронила под ноги надрывистый вздох. Казалось, дух еще совсем юной и местами наивной Моники все еще обитал в стенах этой детской спальни, не заставших того, что произошло с восемнадцатилетней девочкой позже. Как жизнь ее надломила, исковеркала, вывернула наизнанку, и та девочка думала, что становится сильнее, хотя сейчас, оглядываясь вниз с высоты жизненного опыта и прожитых лет, я понимала, что это было не так. Нелегкая судьба уничтожила в Монике Де Сантис собственное «я», и теперь она восстанавливала его по кусочкам, ища себя заново после того, как прошлая жизнь не задалась. Я хлопнула ладонями по коленям, и, встав с кровати, вышла из своей прежней спальни, тихо прикрывая за собой дверь. Мне стало не по себе из-за нахлынувших воспоминаний и внезапной ностальгии по прошлому, которое было совсем беззаботным и счастливым. Я неожиданно поймала себя на мысли, что скучаю по той еще совсем юной себе, в жизни у которой все было идеально. Учеба в престижном университете, теплый уютный дом, близкий друг, которому не страшно было доверить все, что угодно, и первая, еще зеленая и трогательная любовь к человеку, что сделал меня уверенной в себе женщиной, которой сейчас я все еще являлась. Я спускалась по лестнице, скрепя старыми половицами, и подумала о том, что скучаю по Орландо, и тому, что было у нас тогда. До всей этой истории с наркотиками и картелем, до его смерти и бесконечной погони за справедливостью, когда я еще не ведала горя, и собиралась выйти замуж за любимого мужчину. Мне стало дурно от таких мыслей, и я встряхнула головой, как мантру повторяя в голове о том, что в прошлое мне не вернуться и ничего в нем не изменить, что у меня новая жизнь, новые друзья и новый жених, которого я все еще очень люблю. По моему горлу неожиданно пополз неприятный ком, и я, спустившись со второго этажа, вновь оказалась в гостиной, где мама все еще хлопотала возле стола, а наш пес нежился среди подушек на диване. В комнате пахло медовым воском от свечей, что уже горели, расположившись в центре стола, и еловой смолой, что дурманящим шлейфом исходила от декоративного венка на стене в светлой кухне. Мать как раз расставляла по столу тарелки, и я, удивленно нахмурившись, отодвинула стул, тут же на него присаживаясь, и стала наблюдать за ее движениями. — Мам. — вдруг подметив кое-то необычное, позвала ее я, и она подняла на меня взор, оживленно улыбнувшись. — а почему тарелки четыре? — я ухмыльнулась, недоуменно вскинув брови, еще раз на всякий случай пересчитав комплекты посуды, что стояли на праздничном столе. — разве мы не должны были отмечать сочельник вдвоем? Немолодая женщина протяжно вздохнула, словно ждала от меня этого вопроса, и, оторвавшись от сервировки, уселась четко напротив меня, теребя в морщинистых пальцах край кухонного фартука. Она неловко улыбнулась мне уголками губ и наклонила голову, из-за чего прядь ее пшеничных волос упала на ее лицо. — Мони, в общем, я не хотела сообщать такие новости по телефону, и потому ждала твоего приезда, чтобы рассказать тебе кое о чем… — будто оправдываясь, заговорила она, глубоко вздыхая. Я снова сдвинула брови на переносице, по понимая ее неуверенного тона, и в недоумении на нее посмотрела, в мыслях уже догадываясь, о чем может идти речь. — Мам…? — коротко улыбнувшись, снова окликнула ее я, заерзав на своем месте. — неужели это то, о чем я подумала? — я на мгновение обрадовалась, засияв в улыбке, и легко покраснела, не веря в то, что моя догадка окажется правдой. — к нам приедет папа? Я задышала чаще, действительно обрадовавшись своей мысли, несмотря на то, что она была практически безумна, ведь моя мать ненавидела моего отца с тех пор, как они расстались, но мне так хотелось поверить в рождественскую сказку, в которой мы всей семьей, впервые за десятки лет, соберемся вместе за одним праздничным столом. — Милая, нет, папы не будет. — нервно заулыбавшись, развеяла мама мои мечты, обреченно поджав губы. Она явно не хотела меня расстраивать, потому нехотя отвечала, большую часть времени храня молчание, а я, собственно, и не питала особых надежд на то, что она зароет бессмысленный топор войны с моим отцом только ради того, чтобы угодить их единственной и любимой дочери. — Тогда кого мы ждем? — не выдержав, задала вполне конкретный вопрос я, вновь вскидывая брови так, что те исчезли за моей растрепанной челкой. — Моника, у меня появился мужчина. — скромно опуская глаза на свои колени, наконец-то ответила мне мама, будто боясь, что я наброшусь на нее за такие новости и разорву на части. — и я очень хочу, чтобы вы с ним сегодня познакомились. То, как сильно я удивилась таким новостям, было отчетливо заметно по моему вытянувшемуся в мгновение лицу. Я действительно не ожидала, что мама когда-нибудь скажет мне эти слова, как в принципе и те, что говорила пару неделями ранее во время нашего телефонного разговора, в ходе которого она и пригласила меня на Рождество. И если честно, я испытала такое облегчение, узнав, что у матери кто-то появился, потому что боялась, что из-за обиды на отца она так никогда не найдет в себе сил завести новые отношения и останется в одиночестве до конца своих дней. А теперь, когда я узнала о том, что ее сердце, оказывается, растопила любовь, все стало на свои места, и я наконец-то поняла, к чему был тот неожиданный звонок и этот резкий порыв наладить со мной отношения. — Мама, ну наконец-то! — озвучила свои мысли я, действительно искренне радуясь за эту принципиальную женщину, которая была готова на всю оставшуюся жизнь отказаться от отношений из-за страха повторить неудачу брака папой. — я так рада за тебя, господи, давно было пора найти себе кого-то, ты же у меня еще молодая! — Ох, спасибо, милая, я так боялась, что ты разозлишься! — облегченно проскулила мать, поднимаясь со своего стула, и, обойдя праздничный стол, обняла меня за плечи, обвивая руками шею. — будто камень с души упал! — С чего ты вообще взяла, что я буду злиться, я же все прекрасно понимаю. — удивилась я, пожимая плечам, и мама чмокнула меня в щеку, после чего отпустила, и вновь занялась сервировкой стола. — я все эти годы твердила тебе, что тебе пора перестать злиться на всех мужчин мира из-за отца! Она согласно покачала головой, даже не думая со мной спорить, и продолжила расставлять на скатерти посуду и столовые приборы, тараторя что-то о том, что очень счастлива, и мне невольно тоже захотелось ей рассказать о своих новых отношениях и перестать прятать за ладонью кольцо на безымянном пальце. — Стоп. — внезапно опомнилась я, прерываясь на середине мысли. — с третьей тарелкой понятно, а четвертая для кого? Мать, что стояла спиной ко мне, ковыряясь вилкой в противне с запеченной картошкой, от которой исходил умопомрачительный аромат, выпрямилась как струнка, вздрогнув, и повернулась на меня с новой порцией тревоги, застывшей на ее лице. Теперь у меня не было не единой догадки о том, кого еще мы ждем в гости, и почему-то стало не по себе, а в животе заныло от тревоги. Мама хлопала ресницами, будто подбирая подходящие слова, пока я выжидающе на нее смотрела, надеясь услышать достоянное объяснение. — У него есть взрослый сын, как раз твой ровесник, которого он тоже приведет знакомиться со мной. — на одном дыхании выпалила она, закусывая краешек накрашенной перламутровой помадой губы. — знаю, надо было предупредить, просто я боялась, что если скажу по телефону, ты передумаешь и не приедешь… Вот уж не думала, что мать настолько не хочет меня разочаровать, что побоялась признаться в том, что у нее появился мужчина, у которого тоже есть ребенок. Хотя для меня эта информация не представляла никакой угрозы, и я снова обескуражено пожала плечами, думая о том, что по большому счету мне все равно, с кем у нее отношения, лишь бы эта глубоко травмированная женщина наконец-то стала счастливой. — Ладно. — развела руками я, даже не думая злиться. — пусть приходит с сыном, только давай договоримся, что ты не станешь меня ему сватать. Я строго заглянула матери в глаза, и она судорожно закивала, соглашаясь, кажется, будучи готовой на все, лишь бы я сейчас же не встала и не ушла, услышав неугодные мне хоть как-то новости. — Кстати об этом. — понимая, что раз разговор сам плавно вывел меня на подходящую тему, начала я, приготовившись рассказать маме о том, что в моей личной жизни тоже произошло неплохое такое обновление. — у меня тоже есть для тебя новость, о которой я не хотела сообщать по телефону. Мать заинтересованно улыбнулась, пытаясь показать мне, что вся во внимании, но по ее лицу почему-то все еще читалось необъяснимое волнение, что подтверждалось ее нервными движениями, хотя я только что четко дала ей понять, что и близко не против ее новых мужчин и их детей за этим столом. И я, собравшись с мыслями, хотела было рассказать ей об Итане, уже открыв рот и вздохнув, когда уютную тишину в гостиной разрушил лай Брэнди, что сопроводил громкий стук в дверь. — Это они! — взволнованно воскликнула мама, засуетившись, и, судорожно развязав фартук на своей талии, опустила его на спинку своего стула. — я уверена, ты будешь немного удивлена! Она быстрыми шагами вышла из комнаты, исчезнув за стеной, отделяющей гостиную от прихожей, и я, приготовившись удивляться, развернулась на стуле в пол оборота, вслушиваясь в то, как скрипнула входная дверь, и холл, что не был доступен моему зрению, наполнился приветствиями и возгласами матери, что сыпалась радушием и гостеприимством перед дорогими гостями. Я, понимая, что всего через пару десятков секунд меня будет ждать новая порция знакомств и вежливой учтивости, встала со стула, и, положив руки на его спинку, натянула улыбку, стараясь порадовать маму своим дружелюбием по отношению к еще незнакомым мне мужчинам, когда помесь из голосов начала свое движение по коридору. — Проходите, мальчики, не стесняйтесь! — лепетала мать, вновь оказавшись в гостиной, и за ней, все еще погруженные в полутьму коридора, возникли два высоких силуэта. Она зашла в комнату спиной, поворачивая на меня свое внезапно обеспокоенное лицо, которое снова вынудило меня напрячься, а вслед за ней зашли двое мужчин, которых я наконец-то увидела в ярком освещении люстры на потолке, и улыбка, что еще мгновение назад растягивала мои губы от уха но уха, начал медленно сползать, а сердце забилось со скоростью света. Мои ноги подкосились, и я с трудом удержалась в горизонтальном положении, хватаясь за спинку стула так крепко, что мои пальцы под красными ногтями побледнели. Нет, только не это, только не сейчас! — Добрый вечер, Моника. — обратился ко мне старший из мужчин, чье лицо мне было отлично знакомо, а седые вески и щетина хорошо запомнились мне в нашу последнюю встречу. — Здравствуйте, сеньор Джелони. — на автомате ответила я, ощущая, как бледнеют мои щеки, наливаясь свинцовым холодом. — Ну, зачем так официально, называй меня просто Альфонсо. — добродушно заулыбавшись под взволнованным взором моей матери, ответил мне он, поправляя ворот пиджака, сидящего на его широких плечах. — не чужие же люди. А закусила щеку изнутри, с ужасом понимая, что теряю остатки самообладания, когда мой встревоженный взор столкнулся с еще одной парой глаз, сверлящих меня из-за спины своего отца. Темно-серые радужки, которые я узнала бы из тысяч точно таких же, смотрели на меня с холодным спокойствием, словно эта ситуация не была чем-то чересчур из ряда вон. — Привет, Мон. — улыбнувшись уголками губ, заговорил наконец-то наш второй гость, застрелив меня своим тембром прямо в трепыхающееся в агонии сердце. — Привет, Орли. — выпалила я, обхватывая свои плечи, и не зная, что мне делать теперь. Потому что прямо сейчас, в гостиной, где я провела большую часть своего детства, стояли трое отлично знакомых мне людей. Моя мама, что с беспокойством бегала взором по светлым стенам, лишь бы не заглядывать мне в глаза. Рядом с ней Альфонсо Джелони, которого я знала больше пятнадцать лет, ведь он являлся отцом двух моих закадычных друзей, с которыми мы в шестом классе прогуливали уроки, бесконечно торча втроем в близлежащем лесу. И его любимый сын — Орладно, который продолжал приветливо мне улыбаться, будто ничего не случилось. Я смотрела на все это, и не могла смириться с ситуацией, пока в голове свистел вихрь мыслей о том, что это просто не может являться правдой. Моя мама и Альфонсо Джелони, что собачились все те годы, что я дружила с его детьми, вечно обвиняя друг друга в том, что я дурно влияю на Орли и Тео и наоборот. Как она могла молчать, как могла дотянуть до последнего, зная, что появление двух этих мужчин повергнет меня в шок? Тем более, я же сказала ей, что у нас с Джелони—младшим все кончено, неужели ей даже в голову не пришло, что я буду в ярости? Зато теперь я осознала, почему мать места себе не находила весь вечер, так боясь, что я разозлюсь, узнав о ее новой интрижке. И правильно делала, потому что сейчас, глядя на эту невыносимую троицу, я была в бешенстве. — Просите, мне нужно отойти. — еле выдавила из себя я остатки былой вежливости, и, наконец очнувшись от оцепенения, сорвалась с места, едва не опрокинув стоящий радом стул. Я, не глядя на застывших на пороге гостиной людей, вылетела из комнаты, по пути намеренно задевая плечом Орландо, понеслась вглубь дома по коридору, навстречу стеклянной двери, ведущей на задний двор, и молилась о том, чтобы та оказалась открыта. Схватившись за ручку, я дернула дверь на себя, и та к моему облегчению поддалась, позволяя моему взбудораженному телу оказать на ледяном декабрьском воздухе. По коже пробежали морозные мурашки, а изо рта вылетел скомканный вздох, паром разлетающийся по студеному пространству. Мне было плевать, что на улице холодно, и я даже не подумала взять пальто, в это момент я не ощущала ничего, кроме острого непонимания, почему во время визита в гости к матери, еще и в такой важный семейный вечер, я вновь чувствую себя хуже всех на этой бренной земле. Я глубоко вздыхала, дрожа от холода, и обнимала себя за плечи, таращась в одну точку, куда-то за ровно постриженные, запорошенные снегом кустарники на границе нашего участка с соседним, и не слышала, как скрипнула дверь, через которую полминуты назад я убежала из дома на задний двор. За спиной послышались хрустящие снегом шаги, я изо всех сил молилась, чтобы это была мама, да кто угодно, лишь бы не Альфонсо, или, что еще хуже, его любимый сын. Внезапно я почувствовала на плечах легкую тяжесть, и, мельком обернувшись, зажмурилась, потому что мои самые страшные опасения сбились. Орландо накинул на меня пальто, и, с самым невинным лицом, встал слева от меня, облокачиваясь о каменную ограду террасы. Он глубоко вздохнул, и, выудив из кармана брюк пачку сигарет, запустил одну себе в рот, через пару мгновений чиркнув зажигалкой. — Понимаю, я тоже не ожидал. — покачал он головой, попытавшись заглянуть в мои расширенные от шока зрачки, но я отшатнулась от него, опуская лицо в холодные ладони. — Я не хочу ничего слышать, Орландо. — процедила я опираясь руками о перила передо мной, покрытые тонким слоем снега. — и уж тем более говорить с тобой. Джелони смиренно закивал, выпуская из-за губ струйку серого дыма, и, к моему огромному облегчению, молчал, не пытаясь никак оправдывать сложившуюся ситуацию. А мне было так дурно, что я даже поймала себя на мысли, что очень даже хорошо, что Итан не смог поехать со мной в Милан и не стал участником этого цирка, который вполне мог дополниться мордобоем, как это произошло по время их прошлой с Орландо встречи. — Моника, я ничего не знал. — наконец, снова подал голос он, видимо устав отмалчиваться, и спокойно на меня посмотрел. — Да мне плевать. — огрызнулась я, тяжело вздыхая, и все-таки подняла на мужчину глаза. — главное, что знала моя мать, а я как дура голову ломала, чего это она так нервничает?! Я вскинула взор к небу, цепляясь зрачками на серебряный диск луны и всплеснула руками, ядовито усмехаясь. Было так неприятно снова обжечься, поверив матери и ее внезапному благоразумию! Люди ведь так резко не меняются, а я как дурочка повелась, надеясь на то, что хотя бы одна наша с мамой встреча пройдет для меня без эмоциональной мясорубки. Она годами не принимала мой выбор в лице Орландо, ревновала меня к нему и винила его в том, что он забрал меня у нее, а теперь сама впустила его в дом и в нашу семью, в тот момент, когда было уже слишком поздно. — Мон, я думаю, она просто переживала, что ты не примешь все это. — чересчур спокойный голос Орли бесил меня, но почему-то я изо всех сил держалась, чтобы не сорвать на нем свою ярость. — мой отец тоже нервничал, потому что ну правда, какая из них вообще пара, они же годами ненавидели друг друга, обвиняя взаимно в том, что не умеют воспитывать детей. — Да уж. — смягчившись, выпалила я, неожиданно для себя прислушавшись к словам молодого человека. — но о таком все равно нужно предупреждать заранее, даже если бы мы с тобой были вместе, это бы никак не изменило моей реакции. — А я думаю, это не так. — лукаво ухмыльнувшись, не согласился Орладно, и я яростно на него зыркнула, до скрипа сжимая челюсти. — я уверен, что ты взбесилась как раз потому, что я тоже тут, и дело далеко не в моем отце и его романе с твоей матерью. Я возмущенно усмехнулась, не веря своим ушам. Наглость и непоколебимость в словах Джелони заставили меня вспыхнуть с новой силой, и я уже была готова послать его куда подальше со своим психоанализом, но крепко задумалась, нахмурившись, и с ужасом поняла, что он кристально прав. Я не была готова к тому, что мой семейный ужин в сочельник обернется для меня появлением бывшего, которого я все еще изо всех сил старалась забыть. А как тут забыть, если он снова и снова мелькал в моей жизни, пока я из кожи вон лезла, чтобы сделать вид, что мне все равно. — Моника, посмотри на меня. — мягко позвал меня Орладно, и я послушно на него обернулась, складывая руки на груди. — я клянусь тебе, что тоже ничего не знал, а если бы это было не так, то от казался бы идти с отцом на ужин с его новой женщиной. Я не знала, что ответить ему, и просто монотонно махала головой, будто стараясь стряхнуть с извилин все свои неутешительные мысли. Буквально полчаса назад я имела неосторожность подумать, что скучаю по Орландо, и вот, на тебе, он заявляется в мой дом со своей обворожительной улыбкой наперевес и снова выбивает меня из колеи. Я злилась уже не на мать, которая не предупредила меня о таком, да даже не на Джелони, который в эту минуту стоял рядом со мной и курил. Я злилась на себя, за то, что в глубине души была рада его видеть, и на эти глупые обстоятельства, которые снова столкнули нас лбами после того, как я зареклась даже думать о том, чтобы поддерживать с ним общение. — Мон, ну хватит уже дуться, я же правда не виноват. — как-то по домашнему усмехнулся Орли, легонько касаясь моего плеча, и я не нашла в себе сил сбросить его ладонь. — хотя бы ради матери, давай вернемся в дом, холодно ведь. Он мягко мне улыбнулся, и я только сейчас поняла, что пальто на моей спине принадлежит ему, а он сам стоит рядом в одном свитере, и делает вид, что совсем не мерзнет. — Ладно. — смиренно сказала я, постепенно усмиряя ярость, что все еще пыталась брать надо мной верх. — мы сейчас сядем за этот чертов стол и отметим сочельник, только из уважения к нашим старикам, Орландо. — А я тебе о чем! — облегченно воскликнул он в ответ, вкинув руками к небу от радости, что ему все же удалось до меня достучаться. — сегодня мы просто дети своих родителей, которые приехали поддержать их во время первого совместного рождества! Я согласно покачала головой, окончательно остудившись как мыслями, так и телом, и все-таки слегка задрожала от холода. — Мы друзья детства и не более, ты меня понял? — пригрозила я, разворачиваясь на пятках, обутых в домашние тапочки. — и если ты задумал воспользоваться ситуацией и попытаться вернуть меня, даже не думай, я все еще люблю Итана, и не хочу, чтобы он узнал об этом ужине, не важно, от тебя, или от меня. — Хорошо. — капитулируя, вытянул перед собой ладони Орландо, подарив мне мягкую улыбку. — я же ясно дал понять тогда, что не собираюсь разрушать твои новые отношения. Мы — просто старые друзья. Молодой человек протянул мне руку, и я недоверчиво посмотрела на него, но все же, прилагая немалые усилия, осторожно пожала его ладонь, стараясь до конца успокоиться. — Вот и славно. — ослепительно улыбнулся Джелони во все тридцать два, поглядывая на лунный диск, повисший посреди небес. — идем в дом, а то и правда холодно. Он уверенно зашагал в сторону двери, ведущей с террасы обратно в тепло, и я, беззвучно выругавшись, последовала за ним, не ожидая теперь от этого вечера ничего хорошего. Прошлое всегда должно оставаться в прошлом. Прошлое иногда становится отражением настоящего, которое рискует стать для нас будущим, которого мы так сильно боимся. И я была в ужасе прямо сейчас.