В отражении прошлого

Яркие лампочки, что змеей обвивали красавицу рождественскую елку, сверкали цветными искрами в отражениях полированных шаров из тончайшего венецианского стекла. Я отчетливо помню, как в детстве, когда мы с мамой и папой наряжали пушистое дерево к празднику, мама увлеченно рассказывала мне о бесценности этих елочных игрушек, что достались ей в наследство аж от прабабушки, которая берегла их всю свою жизнь, а потом передала в наследство сначала своей дочери — моей бабушке, а та после передала их своей — моей матери, которая обещала, что однажды, когда я стану совсем взрослой, эта семейная реликвия перейдет и ко мне, и будет много лет радовать глаз мне, моему мужу, и моим прекрасным детишкам. Все как у людей. Дурацкая иллюзия. Сейчас, рассматривая эти разноцветный шарики, что усыпали ветви пушистой зеленой елки, я думала лишь о том, как я ненавижу Рождество. Этот семейный праздник перестал меня радовать еще в десять лет, когда вместо счастливого ужина с родителями, я получила их первую порцию ненависти друг к другу. Я помню, как сидела в своей комнате еще в Неаполе, и, рисуя открытки в подарок для мамы и папы, беззвучно плакала, слушая, как в гостиной они поливали друг друга грязью, придумывая все новые и новые обвинения, будто меряясь, кто кого разрушит быстрее. Мои мелкие слезы — бусины капали на цветную бумагу, из которой я неумело вырезала елочку, и следы от влаги заставляли чернила фломастеров расплываться, образуя грязные разводы. Все как у людей, только не у меня. Я помню, как вздрогнула всем телом от страха, когда входная дверь с грохотом хлопнула, из-за чего я случайно порезалась ножницами, залапав и без того безнадежно испорченную открытку каплями крови. Помню, как тихо вышла из комнаты, чтобы найти пластырь, и, зайдя в гостиную, увидела мать в вечернем платье, сидящую на полу возле разбитого в дребезги блюда с салатом, разбросанным по сторонам. Помню, с какой болью она на меня посмотрела, тут же утирая слезы с багрового лица, не хотела пугать меня, хотя было уже поздно. Помню, как будучи еще совсем ребенком, я возненавидела Рождество за то, что оно отняло у меня отца, которого в следующий раз я увидела лишь спустя полгода в суде на бракоразводном процессе. Тогда маленькая Моника еще не понимала, что так называемый семейный праздник тут совсем не причем, а ответственность за разрушенную семью несли только мои родители. За почти шестнадцать лет я так и не узнала истинной причины их развода, и сейчас, по прошествии стольких лет, уже совсем не стремилась, потому что в какой-то момент мне стало все равно. Ведь всякий раз, когда я, испытывая огромный страх и неловкость, спрашивала у матери или отца, почему они разошлись, я слышала лишь упреки в сторону обоих, и зареклась больше никогда не поднимать эту тему ни с одним, ни с другой. Но сегодня у меня как будто появился шанс забыть о старых обидах, о том, как сильно я не любила все эти годы сакральный семейный праздник, и попытаться сделать вид, что я не помню о том, как пятнадцать лет назад зимняя сказка обернулась для меня ожившим ночным кошмаром. Я стояла и любовалась елкой, наряженной игрушками моей прабабушки, и думала о том, что все заслуживают второй шанс. Я, моя мама и ее новый мужчина. И его сын, с которым нас связывала слишком долгая и непростая история. Стол, за который я вот-вот должна была сесть, был практически накрыт, благоухал ароматами вкусной домашней еды и запахом медового воска от свечей, что замерли в самом его центре. Мама все хлопотала у плиты, доводя до готовности последнее блюдо, но я на нее даже не смотрела, все разглядывая праздничное дерево, стоящее у большого окна в пол, в темном отражении которого на меня глядела все та же испуганная десятилетняя девочка, чей отец ушел из семьи в рождественский сочельник. Я так и не выросла из некоторых своих травм, и не была уверена, что когда-то смогу. Но внезапно моего плеча коснулась мягкая женская ладонь, и легко развернула на себя, вынуждая меня послушно обернуться. Мама глянула прямо в мои зрачки, так виновато, что выть захотелось, но я все еще была под глубоким впечатлением от недавнего появления в нашей гостиной двух слишком знакомых мне мужчин, и потому выдавить улыбку так и не смогла. Мать раздосадовано вздохнула, понимая все без слов, и осторожно погладила мою руку, пытаясь таким нежным жестом растопить мое окаменевшее напрочь сердце. — Солнышко, идем за стол, все уже готово. — она неуверенно улыбнулась мне уголками губ, взором указывая на обеденную зону, и я непроизвольно туда посмотрела, в очередной раз за вечер не веря собственному зрению. За столом, одинаково сложив руки на скатерти, сидели двое мужчин, выжидающе глядя на нас с мамой, и улыбались, так, словно ничего необычно этим, черт бы его побрал, волшебным вечером не случилось. Старший из них сиял от восторга, словно натертое столовое серебро, что безвольно лежало на столе, а младший нагло сверлил меня взором, из-за чего так и хотелось запустить в него чем-нибудь потяжелее. Но делать я этого не стала, и, вопреки своему искреннему желанию даже не начинать участвовать в этом подобии семейного ужина, сделала шаг к праздничному столу, и, отодвинув со скипом стул, уселась рядом с Орландо, а моя мать, облегченно выдохнув, заняла место рядом с Альфонсо. В гостиной было так могильно тихо, что даже биения собственного сердца я не слышала, лишь улавливая боковым зрением, как Джелони—младший с опаской на меня косится, справедливо переживая за то, чтобы один из острых столовых приборов не оказался вогнан в его плоть. Ведь я все еще злилась. Злилась на то, что меня никто не предупредил о том, что на нашем с мамой предрождественском ужине будут присутствовать тени моего прошлого, что еще с месяц назад были его призраками. Злилась, что для всех присутствующих, кроме меня, в этом не было никакой проблемы, злилась, что рядом сидел мой бывший а не нынешний жених. Злилась, что мне снова придется врать Итану. — Ну что же вы, как на похоронах, милые мои? — жалобно воскликнула мама, всплеснув руками. — налетайте скорее на еду, остынет же. И, словно по команде, под звонкие и облегченные возгласы матери, оба Джелони начали накладывать себе в тарелки разнообразия из блюд, причитая о том, как все это аппетитно выглядит, и что они едва слюной не изошли, ожидая, когда можно будет притронуться к этим шедеврам домашней кулинарии. А я прекрасно понимала, что мне кусок в горло не полезет, но из уважения к маме, что по ее же словам с десяти утра простояла у плиты, я положила в свою тарелку немного какого-то салата и принялась ковыряться в нем вилкой, пока Альфонсо открывал бутылку дорогого шампанского. Характерный хлопок пробки от игристого, радостный мамин визг, и через пару мгновений передо мной оказался хрустальный бокал с шипящим напитком, за который я схватилась, словно жидкость в сосуде была единственным моим шансом на спасение. Хотя, по правде, так и было, ведь я отчетливо поняла, что не вынесу все это на трезвую голову, и потому сделала пару крупных глотков, и, зажмурив глаза, ощутила, как по моему горлу спустилась приятная доза алкоголя. И знаете, стало как-то легче, хотя бы потому, что я поняла, что мне надо продержаться за этим столом всего лишь пару часов, а потом можно будет вежливо сослаться на усталость после долгого перелета, и удалиться в свою бывшую детскую комнату, чтобы поскорее уснуть. А Орландо, что сидел рядом со мной, все зыркал на меня со стороны, будто пытаясь уловить в моем железном безразличии хоть какие-то намеки на эмоции. Но я не была бы Моникой Де Сантис, если бы не умела так хорошо притворяться, играть привычную роль, когда того требовали обстоятельства, и хотя совсем недавно я приняла решение больше так никогда не делать, вся эта до ужаса тупая ситуация просто не оставляла мне выбора. Либо так, либо я начну, не стесняясь, высказывать по пунктам то, почему этот вечер был совсем не тем, чего я правда ждала, когда ехала к маме на рождество с другого конца планеты. — Итак. — вдруг, завершая тишину, что до этого прерывалась лишь звоном вилок о тарелки, прокашлявшись, подал голос Орландо, и я мельком к нему повернулась, распахнув от неожиданности глаза. — рассказывайте, как так вышло, что многолетние враги вдруг стали счастливой семейной парой? Орли обворожительно улыбнулся, обращаясь к нашим родителям, которые так до одури синхронно подняли на него глаза и смятенно переглянулись, растягиваясь в смущенных улыбках. — Так бывает, сынок, тебе ли не знать. — добродушно ответил его отец, опустив свою крупную руку на тыльную сторону ладони моей матери, лежащую на накрытой праздничной скатертью столешнице. — горе сильно сближает, и мы с Патрицией не стали исключением. Мама трепетно на него посмотрела, краснея, словно школьница, и засмущалась еще сильнее, будто планета сменила свои полюса, а мы четверо поменялись ролями, и это наши с Орландо влюбленные дети сейчас сидели перед нами, держась за руки, а не наоборот. — После твоих похорон… — неуверенно подхватила мама, с глупой усмешкой поглядывая на нас с Джелони—младшим. — твой отец был слишком разбит, и я не могла смотреть на его боль, хотела поддержать, помочь, потому что нет ничего страшнее утраты ребенка, тем более того, с кем много лет дружила, кхм… — мать как будто случайно прокашлялась, украдкой взглянув меня, а я не поверила. — с кем была близка моя дочь… — Ну и потом все как-то само завертелось, вы нас простите, дети, за то, что ничего не говорили. — виновато потирая затылок, добавил Альфонсо, оглядывая сначала сына, а потом и меня, что все еще старалась сохранить равнодушное выражение лица. — и я, и Пэтти, не решались признаться, мы ведь оба долго были в разводе с вашими матерью и отцом, и боялись, что вы можете разозлиться на нас… — Ну что за бред? — кто-то точно потянул меня за язык в эту минуту, потому что я вовсе не хотела этого говорить, но какой-то внутренний порыв решил все за меня. — лично я всегда была только за то, чтобы моя мама наконец-то нашла себе кого-то, с кем она еще сможет быть по-настоящему счастливой. Я укоризненно вздохнула, оглядывая этих престарелых влюбленных детей, сидящих за противоположной стороной стола, и, все-таки смягчив свою категоричность, улыбнулась. — Я согласен с Моникой, пап. — покачал головой Орладно, состроив нарочито серьезное лицо, и отпил из бокала немного спиртного. — вы как дети, ей богу, неужели вы правда думали, что мы не примем ваш союз только потому, что вы оба — наши родители? Как удачно Джелони озвучил мою мысль. Да пусть мать перевстречается хоть со всеми отцами моих друзей, я бы все равно ее поддержала, потому что вопреки всему, что было между нами, я продолжала ее любить. Потому что я ее дочь, и хоть из кожи вон лезь, мне этого не изменить, и никакие ссоры и скандалы с ней не заставят меня от нее отказаться. — Но это и правда удивительно, мам. — улыбаясь, взглянула я на нее, жуя лист салата. — вы же почти десять лет враждовали, с пеной у рта доказывая друг другу, что каждый из вас не умеет воспитывать детей! — Ох, Мони… — стыдливо протянула мать, прикрывая ладонью алое лицо, и снова посмотрела на Альфонсо, который умилительно ей улыбался. — не напоминай даже, это было такое страшное время! — А по-моему очень даже чудесное! — неожиданно выпалил Орландо, усмехнувшись, и, глотнув еще немного шампанского, продолжил. — по крайней мере, пока вы вечно собачились между собой, мы с Мон и Тео проживали свои лучше бунтарские годы вместе! Джелони снова посмотрел на меня, но теперь более уверено, даже смело, вынуждая меня вновь окунуться в воспоминания о том времени, когда наша могучая троица держала на ушах весь тихим миланский пригород и местную среднюю школу. Еще бы, ведь мы были теми еще сорванцами, гоняющими на великах по району в поисках приключений на мелкие пятые точки. Сколько раз наших несчастный родителей тогда вызывали к директору просто не сосчитать, таких цифр попросту не существовало. Беззаботное яркое детство для меня снова заиграло новыми красками, когда я, коротышка—одиннадцатилетка с двумя каштановыми косичками, впервые переступила порог нового класса, после того, как мать увезла меня из родного Неаполя в совершенно чужой город, заставив меня оставить позади всех друзей и отца. Ведь в тот день я повстречала двух мальчишек—близнецов, которые навсегда перевернули мою жизнь, и мы втроем в тот же день после уроков наворовали в местном магазинчике сладостей, чудом улизнув от разъяренного пожилого хозяина ларька, и обожрались ими в том самом близлежащем пролеске. — Мон, ты помнишь, сколько времени мы провели в нашем лесу? — будто читая мои мысли, неожиданно обратился ко мне Орли, растягиваясь в лукавой улыбке. — мы же вообще оттуда не вылезали! — Ну конечно я помню. — совершенно неожиданно для самой себя растянувшись в пропитанной приятными воспоминаниями улыбке, отозвалась я, истратив окончательно свой былой холод и настороженность. — помню, как мы, трое пятиклассников, обчистили все местные помойки в поисках материалов для домика на дереве! — Точно… — подхватил мои слова Орландо, улыбчиво потирая лоб ладонью. — кстати, папа сказал, что наш шедевр архитектуры все еще стоит на том огромном дубе. — Да ладно?! — восторженно удивилась я, и в моих глазах снова вспыхнул тот спелый детский азарт. — он не развалился за столько лет?! Надо будет сходить туда вместе! Я рассмеялась, так искренне и наивно, и мои вены налились теплом из-за новости о том, что домик на дереве, который мы с ребятами смастерили из старых досок, все еще цел и невредим. Тело и разум накрыло приятное чувство ностальгии, и я моментально вспомнила о том, сколько всего в это ветхом подобии здания произошло в период от моих двенадцать до шестнадцати лет. Эта избушка, сколоченная нами из ветоши и мусора, столько раз становилась для меня убежищем, заменяла мне теплую комнату в доме матери, с который я ссорилась и сбегала все в тот же лес, чтобы побыть в одиночестве. — Хочешь, сходим завтра? — неожиданно предложил Орландо, неподдельно обрадовавшись моему подобревшему настрою. — навестим нашу недвижимость, вспомним детство… Я шустро закивала головой и заискрилась в ребяческом восторге, даже несмотря на то, что еще полчаса назад носом воротила от недовольства и раздражения. Еще бы, ведь как можно продолжать ворчать на никак не зависящие от меня обстоятельства, оказавшись дома, там, где я выросла, там, где исполнялись мои еще совсем наивные и такие простые мечты, там, где формировалась моя личность, там, где я обрела некогда самых близких и родных сердцу людей. Даже невзирая на то, что один из них сейчас ждал суда в обезьяннике, а второй так и не стал моим законным мужем. — Помню я эту вашу халупу! — вдруг воскликнула мама, рассмеявшись. — я тебя оттуда вытащить не могла, ты бы туда с концами переехала, если бы я не запретила тебе! — Не говори, Пэтти, я тоже никак не мог загнать мальчиков домой из-за этого их сарая на дереве! — добавил Альфонсо, захохотав, и схватился за живот, оглядывая нас с Орли, что светились детским восторгом. Я не сдержалась, да и в общем то не хотела, и тоже легко засмеялась, подхватывая веселый настрой за старшей половиной нашей компании. Орландо в стороне не остался и тоже скромно захихикал, все сверля меня каким-то слишком добрым и даже родным взором, из-за которого мне стало немного не по себе. Я перестала смеяться и сцепилась с ним взглядом, задышав чуть чаще позволенного. Он был таким же, как и прежде. Жизнерадостным, счастливым, искренним, смотрел на меня по родному, так, словно не было этих полутора лет, что я думала, что навсегда его потеряла. Словно я вернулась в прошлое и вновь начала чувствовать к нему что-то помимо обиды и жгучей вины за то, что позволила себе отпустить его навсегда. С моих губ окончательно сползла улыбка, сердце бешено заколотилось, а взор все не мог от него оторваться, своевольно не подчиняясь командам моего мозга. И Орли, как-то вымученно вздохнув, подарил мне совершенно теплую нежную улыбку, видимо распознав в моем ошарашенном выражении лица, что он все еще мне не безразличен. И дело было даже не в том, что мы когда-то собирались сыграть свадьбы и жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас, а в том, что за этим стояла гораздо более глубокая дружба, отношения, повязанные на веки, привязанность друг другу и огромная совместная история, которую мы прожили бок о бок с наших одиннадцати лет. Я с ужасом осознала, что совершенно не хочу снова его потерять. Меня затрясло, и я, прилагая немалые усилия, все-таки заставила себя опустить взор, и, судорожно теребя в пальцах край салфетки, что свисала со стола, пыталась привести себя в чувства. Что это вообще на меня нашло? Все это — слишком неправильно, чтобы продолжать, ведь я дала себе клятву, что не позволю старым чувствам овладеть мной, особенно теперь, после того, как на моем безымянном пальце красовалось дорогое помолвочное кольцо, подаренное мне совершенно другим человеком. Что же ты творишь, Моника? — Моника? — вырывая меня из оглушающего омута мыслей, обратился ко мне Альфонсо. — расскажи, как ты теперь поживаешь? Он смотрел на меня с по-отечески доброй улыбкой, но я уловила в ней страшную угрозу, побелев, потому что, по правде, боялась этого вопроса. В последний раз перед этим по-настоящему судьбоносным вечером мы с отцом братьев Джелони виделись на похоронах человека, что сейчас сидел рядом со мной. Мы не общались, хотя мне, как несостоявшейся невестке, стоило поддерживать связь с ним хотя бы из солидарности и уважения к нашему общему горю. Но я не смогла, не нашла в себе сил держать поблизости что-то, что хотя бы отдаленно будет напоминать мне о той страшной травме, не считая Тео. И, к тому же, тогда я была занята местью и погоней за эфемерным понятием «справедливость», которая чуть не загнала меня прямиком в дубовый гроб. — Все хорошо… — скромно ответила я, неуверенно поднимая взор на Джелони старшего. — все также живу в Риме, правда недавно я ушла из Alitalia Airlines… — тихо добавила я, не решаясь говорить о том, что происходит со мной на самом деле. — решила начать новую жизнь. Я неловко улыбнулась уголками губ, и вновь украдкой взглянула на Орландо, что почему-то совсем помрачнел. Я знала на сто процентов, что так резко сменило его настроение, была более, чем уверена, что это потому, что мы оба знали о тех кардинальных изменениях в моей жизни, но молчали. Я — потому что боялась и чувствовала теперь вину перед отцом моего бывшего, которого я так и не дождалась с того света, а Орли — потому что у него не было права открывать рот. — Ох, Моника, сын рассказал мне, через что тебе пришлось пройти… — с сожалением протянул мужчина в возрасте, заерзав на своем стуле. — ты ведь совсем недавно тоже оказалась на волоске от гибели. Мои ладони резко сжались в кулаки, и я с яростью глянула на Орландо, который без лишних слов понял, чем именно заслужил мой настолько осуждающий взор. Теперь все встало на места, и я поняла, откуда мать узнала о том, что я при смерти лежала в коме. Не то, чтобы я не ожидала, что Джелони поделиться с отцом чем-то подобным, просто не думала, что в рождественский сочельник ностальгические разговоры о детстве завернут в такое русло, и справедливые вопросы вновь расковыряют мою еще совсем свежую рану. — Я знаю о том, что ты сделала для Орландо. — с восхищением в глазах, затянутых морщинистыми веками, снова подал голос Альфонсо. — что ты сделала для нашей семьи, ради памяти моего сына, которого я еще совсем недавно оплакивал и считал погибшим… — Я посадила вашего второго сына в тюрьму. — не удержавшись, все-таки сказала я, поднимая на Джелони старшего глаза. — Пусть так, деточка, но он это заслужил. — справедливо покачав головой, возразил мужчина без тени осуждения в низком тембре. — зато ты вернула домой первого, вернула его к жизни, а вместе с ним и меня… Я замолчала под его пронизывающим благодарным взглядом, и теперь лишь шумно хватала ртом воздух, не зная, что и добавить. Да, я сделала это, добилась, чтобы ответственные за «кончину» Орландо получили свои тюремные сроки, не жалела об этом. Но сейчас, сидя за этим чертовым столом рядом с целым и невредимым Джелони, я понимала, что все приложенные мною усилия были потрачены напрасно, что всего этого могло бы не быть, если бы я только знала, что он жив. И теперь справедливо бы было добавить, что не я одна тогда разыграла настоящий спектакль, чтобы вывести Тео на чистую воду, что в этом мире есть еще один человек, что сыграл во всех моих заслугах немалую роль. Человек, который поднял меня с колен, дал мне тех внутренних сил, что к маю этого года совершенно иссякли, человек, который выхаживал меня в больнице, был рядом, пока я блуждала, застряв где-то между жизнью и смертью. Человек, что имя мне стоило бы сейчас упомянуть, но я все равно засунула свой язык в одно место, понимая, что это совершенно неподходящий момент, чтобы объявить о том, что скоро я выхожу за него замуж. — Что ж. — коротко привлек внимания всех за этим столом, что каждый задумался о своем, Альфонсо Джелони, и встал со своего стула, поднимая вверх бокал. — в эту волшебную праздничную ночь я хочу выпить за тебя, Моника. Я уставилась на него снизу вверх, глухо сглотнув, и хотела было что-то возразить, что не стоит, и что такая честь совершенно мне не нужна, но будто улавливая мое намерение, Орландо схватил меня за руку под столом, несильно сжимая пальцы, и я даже не пикнула. — За сильную духом и добрую сердцем девушку, которую я раньше, признаться, недолюбливал. — мужчина усмехнулся, мельком глянув на мою мать, которая уже вовсю утирала слезы салфеткой, кокетливо промакивая ей намокшую тушь. — за девушку, которую я теперь люблю, как родную дочь, потому что люблю ее мать, и потому, что она небезразлична моему сыну, который только ее стараниями вернулся домой. На мгновение я ощутила, будто душа покидает мое тело, пока рука Орли все еще крепко цеплялась за мою, под злополучным столом. Альфонсо смотрел на меня с такой благодарностью и трепетом в глазах, что стало не по себе, и я чувствовала, как молниеносно бледнею, теряя остатки своей бойкой выдержки. Мама плакала, улыбаясь от гордости за меня, кажется, впервые за все мои двадцать пять, Джелони старший возвышался над столом, словно гора в Альпах, сжимая бокал, а его сын все держал меня за руку, и я просто не могла найти в себе необходимых сил все это остановить, глядя куда-то за спины родителей, на стену, где на часах стрелки уже отсчитали полночь. — За Монику! — вскакивая из-за стола, и только теперь отпустив меня, воскликнул Орландо, поднимая свой бокал. — За Монику. — присоединилась к ним мама, тоже поднимаясь на ноги. Я понимала, что если просижу так еще хотя бы пару секунд, то точно испорчу все своей бледной безжизненной мордашкой, и, неуверенно натянув на губы улыбку, я тоже встала, сжимая в пальцах шампанское, заключенное в изящный хрусталь, так, что тот чуть не потрескался. — С Рождеством. — тихо выпалила я, будто игнорируя все почести в свою сторону, и глубоко вздохнула. — и спасибо вам. Все за столом, кроме меня, звонко засмеялись от счастья, и мне ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним, и, с характерным звуком чокнувшись с каждым из них, я отпила все игристое залпом, без сил падая обратно на стул, словно вся эта сцена высосала из меня последние и без того иссекающие силы. Пространство вокруг меня вновь заполнилось радостным смехом и скрипом вилок от тарелки, и я ненадолго успокоилась, борясь с тем, чтобы прямо тут не упасть замертво от всей этой до жути неловкой ситуации. Старалась игнорировать взгляд Орландо, что теперь совершенно бесстыдно меня сверлил, будто между нами еще совсем недавно не было разговора о дружбе и том, что наши отношения только так теперь и называются безо всяких «но». Я просто застыла в прострации и не знала, сколько именно времени прошло, пару минут, или несколько часов, до того, как голос Альфонсо снова вырвал меня из такой вымученно—спокойной пелены. — И еще, Моника, я понимаю, что ты до сих пор злишься на моего оболтуса за его игры со смертью, поверь, я тоже был в бешенстве, когда он возник у меня на пороге две недели назад, у меня так давление поднялось, я подумал, что с ума сошел и начал видеть призраков, а оно вот как! — тараторил мужчина, то корчась с серьезных гримасах, косо поглядывая на сына, то хохоча до слез. — но я очень хочу надеяться, что ты простишь его, и между вами все снова станет, как раньше. Я едва не подавилась шампанским, замерев на полуслове, и уставилась сначала на Альфонсо, а после снова исподлобья посмотрела на Орландо, желая вернуть его на тот свет одним только взглядом, но тот выглядел настолько же обескураженным, что и я, услышав речи своего отца, и лишь неуверенно пожал плечами, приподнимая брови. — Правда, Мони, прекращай уже дуться на Орли. — добивала меня мама, приветливо оглядывая меня и сидящего рядом со мной Джелони. — мы были так рады, когда он вернулся, думали, что у вас теперь все будет, как у людей, и мы еще погуляем на вашей свадьбе и понянчим внуков! — она говорила так приторно сладко, что меня затошнило, а лицо в очередной раз покрылось инеем, принимая окрас снежного покрова, что укутал ночные миланские улочки. — а ты меня по телефону огорошила, сказав, что вы разошлись, как же так… Она причитала, цокая и покачивая головой, а меня в момент обуяло раздражение, и я, стараясь не смотреть на помрачневшего Орландо, что сидел справа, тяжело вздохнула, зажимая пальцами бетонные веки. — Мам, не начинай. — сквозь зубы процедила я, яростно зыркая на мать. — Ну я же это не из вредности, доченька, просто… — Просто не начинай. — сжимая челюсти до скрипа, рявкнула я теперь, и она поникла, увядая в лице за считанные мгновения. — мы с Орландо друзья, и сами, если надо будет, разберемся в наших отношениях. Зачем я добавила последнее фразу, еще и в сослагательном наклонении, я и сама не поняла, тут же испугавшись своих слов. Снова по спине пробежала неприятная дрожь, и осознание, что я, видимо, в глубине души все еще допускаю какой-то иной исход событий, ударило меня по вискам с такой слой, что в ушах зазвенело. И я поняла, что всю эту богадельню нужно поскорее сворачивать, слишком долго я отмалчивалась, и делала вид, что ничего не изменилось. Изменилось, да так, что сама до сих пор привыкаю, и притворяться все той же Моникой Де Сантис больше нет никакого смысла. Учитывая то, что до появления на этот свет Моники Торкио осталось всего четыре месяца. — Раз уж всем так интересно, как обстоят дела в моей личной жизни, я, пожалуй, наконец-то расскажу. — вздохнув, начала я, набираясь смелости, и отчетливо услышала, как заскрипели рядом челюсти Орландо, а его пальцы до треска сжали край салфетки. — в общем, мам, надо было раньше рассказать, но не было подходящего момента. Скоро я выхожу зам… Договорить я не успела, потому что резко вздрогнула, как и все за столом, потому что Брэнди громко залаял, подпрыгивая с дивана, где до этого мирно спал, и пулей понесся в прихожую, из которой до наших ушей донесся настойчивый стук. Мы с мамой переглянулись, одинаково смятенно нахмурившись, и она, взглянув на часы за своей спиной, неуверенно встала, теребя в руках подол вечернего платья. — Мы ждем еще чьих-то сыновей? — усмехнувшись, съязвила я, подпирая рукой подбородок, и с вопросом уставилась на по-настоящему удивленную мать. — Нет. — она пожала плечами под пристальными взглядами меня, Орландо и Альфонсо, что развернулся на стуле, провожая ее спину, и вышла из прихожей, направляясь в сторону входной двери. На мгновение в моей уже немного захмелевшей голове заводилась такая трепетная мысль о том, что это мог быть отец, который знал о моем приезде домой, и решил сделать мне сюрприз и заодно позлить мать, заявившись к нам прямо в рождественскую ночь. И я незаметно улыбнулась, в душе уже молясь о том, чтобы это был именно он, но судя по звенящей тишине в прихожей, которая уже наверняка наполнилась бы недовольными возгласами матери, если бы там и правда был папа, я поняла, что это все-таки кто-то другой. И моя слабая улыбка окончательно покинула мое лицо, когда я увидела в проходе в гостиную знакомый силуэт и стоящую позади маму, которая смотрела на меня с таким красноречивым вопросом, что захотелось сползти под стол и умереть прямо там, лишь бы не сталкиваться с тем, что ждет меня дальше. Карие глаза, обрамленные рядами густых ресничек, смотрели на меня из-за спины Альфонсо, и улыбка, такая до боли живая, цвела на губах, по которым я успела истосковаться за те двое суток, что мы не виделись. Темные длинные волосы, припорошенные мягкими крупными снежинками, прядями падали на плечи, укрытые бежевым шерстяным пальто. А в руках, таких знакомых, родных, лежала маленькая живая елочка, перемотанная тусклой нитью гирлянды, отражающейся безысходностью в моих глазах. Итан стоял на входе в гостиную дома моей матери пока я думала, что он сейчас где-то в центре Лос-Анджелеса празднует Рождество с нашими друзьями и никогда не узнает о том, с кем я встречала его поневоле на самом деле. И такая трепетная, немного уставшая из-за долгой дороги улыбка, медленно сползала с его губ, потому что его глаза теперь были прикованы не ко мне, а к Орландо, что сидел справа, и судорожно бегал взором от меня к Торкио и обратно, явно не ожидая такого резкого поворота. Мне захотелось кричать от того, насколько сильно я боялась именно такого исхода событий, но я не могла издать ни звука, цепляясь пальцами за край стола так, что тот должен был покрыться глубокими трещинами. А возмущение, что всего на пару десятков секунд воцарилось на лице моего парня, сменилось на понимающую ухмылку, из-за которой мое сердце едва не раскололось натрое, с глухим звуком плюхаясь куда-то под наши с обоими Джелони ноги. Я машинально вскочила из-за стола, хватая ртом наэлектризованный до предела от напряжения воздух, и уставилась на силуэт любимого мужчины, что уже начал плыть от непонятно откуда взявшихся слез. — Итан… — одними губами прошептала я, сглатывая горький ком в горле. — это не то, что ты… — Простите. — наконец-то подал голос тот, выдавив из себя вежливую и такую душераздирающую улыбку. — я ошибся домом. И он развернулся на пятках, устремившись прочь из гостиной, пока мои ноги врастали в пол, пуская там извилистые корни, а по щеке катилась ледяная слеза, обжигающая горящее от стыда лицо. — Солнышко, кто это был? — вздрогнув от громкого хлопка двери, удивленно спросила мама, прижимая ладони к груди. — Мой жених, мам. — истерически улыбнувшись, ответила я, и, наконец-то сорвалась с места, задевая бедром острый угол стола, посуда на котором задребезжала от удара. Я, сломя голову, понеслась в прихожую, пролетая мимо теперь полностью ошарашенной матери, и не чувствовала боли от столкновения с краем стола. Оставив позади все и всех, я, даже не думая о том, чтобы накинуть на плечи пальто, прямо в домашних тапках, выпорхнула из входной двери, что парой секунд ранее выпустила разбитого вдребезги человека, которого я все еще безумно любила. Я оказалась на пронизывающем холоде улицы, судорожно оглядываясь по ее пустынным сторонам, и, увидев застывший в конце подъездной дорожки мужской силуэт, быстрым шагом направилась к нему, скрепя тапками по мокрому слою снега. Я не чувствовала, как горит моя разгоряченная кожа от контраста с температурой воздуха, что опустилась до минусовых значений, и, поравнявшись с ударником, что стоял в обнимку с крошечной елочкой, уже цедя сигарету, и обхватила плечи руками, даже не представляя, с чего начать непростой разговор. — Итан… — позвала я, в надежде, что он хотя бы на меня посмотрит, но тот будто не замечал моего появления, продолжая подносить сигарету к губам. — Что, Моника? — через несколько секунд гробовой тишины, все же равнодушно ответил он, все также на меня не поворачиваясь, и продолжал смотреть куда-то вдаль, на тускло светящиеся окошки домов. — не нужно было бежать за мной, у тебя там гости, и я не хочу вам мешать. Он растер носом ботинка снег вокруг своей ступни, и, наконец, взглянул на меня, совершенно не меняясь в лице. Оно было до боли разбитым, печальным и уставшим, и я зажмурилась, роняя голову в ладони, внутри проклиная мать с ее приглашениями в гости и весь этот бесконечный вечер, который теперь довел меня практически до ручки. — Малыш, я клянусь тебе, это не то, чем кажется на первый взгляд… — тихо выпалила я, вскидывая взор к небу, и одними губами выругалась, понимая, что когда вернусь в дом, то точно сотру с лица земли Орландо вместе с его отцом. — Правда? — играя в наивность, спросил Торкио, выпуская изо рта струйку серого дыма. — а мне кажется, все более, чем очевидно, у тебя там рождественский ужин с семьей, не заставляй их ждать. Все как у людей, мама, папа, ты и твой жених! Он ядовито улыбнулся, небрежно отбрасывая в сторону окурок от только что истлевшей на морозе сигареты, и тут же достал из кармана в пальто пачку, выуживая оттуда новую порцию горького яда. — Итан, это… — меня трясло то ли от холода, то ли от злости на весь этот глупый балаган, и дрожь красноречиво отдавала в мой сбивчивый голос. — это не мой отец, а новый мужчина моей матери… — А второй тоже ее новый мужчина? — растянувшись в язвительной улыбке, продолжал плеваться желчью мой возлюбленный, все же косо поглядывая на то, как я трясусь от холода. — Нет, это его сын. — спокойно, насколько это только было возможно, ответила я, крепче обнимая себя за плечи, и наслаждаясь тем, как профиль Итана медленно на меня оборачивается. Его лицо вытянулось вдвое от удивления, а челюсть уже целовалась с покрытым снегом асфальтом, пока густые темные брови ползли ввысь по его напряженному лбу. Теперь он уставился на меня в полном шоке, и его пальцы безнадежно отпустили сигарету, которая, очутившись на земле, тут же пропиталась влагой. — В каком смысле сын? — одними губами пробормотал барабанщик, стягивая с себя теплое пальто, пока его глаза буквально вгрызались в мои синие радужки. — В самом прямом, малыш. — уверенно ответила я, в душе ликуя от того, что он мне вообще поверил, потому что увидев то, что он застал парой минут ранее, любой бы сошел с ума от ревности. — моя мать из почти четырех миллионов мужчин выбрала себе в любовники отца Орландо, и я клянусь, что не знала об этом. Итан, видимо, переваривая информацию, медленно обошел меня со спины и без лишних слов накинул на мои плечи свое тяжелое пальто, на что я не смогла сдержать скромной улыбки, тяжело вздыхая. Я стояла посреди пустынной улицы, судорожно хватая ртом холодный воздух, и тут же выпускала изо рта горячий пар, дожидаясь, когда мой жених окончательно усвоит мои слова. Поверит мне, хотя я столько раз лгала ему и подрывала его доверие, что на его месте любой бы развернулся, и ушел, а он отдал мне свое пальто, чтобы не мерзла, и даже будучи все еще неуверенным в адекватности моих слов, все же встал напротив меня, кутаясь в бежевый шарф, что остался на его шее. — Ты это серьезно сейчас? — наконец-то смягчившись, переспросил он, заглядывая мне в глаза, и я облегченно выдохнула, уловив в них привычную трепетность и нежность ко мне, просовывая руки в теплые рукава его пальто. — твоя мать и отец Орландо реально…? — Да. — твердо сказала я, виновато заглядывая в его карие омуты, которые я была до безумия рада увидеть этой глухой рождественской ночью. — я сама до сих пор в шоке, и злюсь на мать, ведь если бы она сразу сказала правду, я бы носу не сунула в этот дом. Он понимающе покачал головой, видимо, окончательно поверив в весь этот бред, и я осторожно приблизилась к нему, медленно протягивая ладонь к его предплечью, укрытому тканью дорогой блузки. — Прости меня за это малыш, я правда ничего не знала… — взмолила я, карабкаясь пальцами по его руке, и он подался немного вперед, ко мне навстречу, вызывая на моих губах скромную непроизвольную улыбку. — я должна была написать тебе о том, что Орландо тоже тут, но ты бы с ума сошел, наверное… — Я доверяю тебе, Мон. — тихо ответил он, и, замолчав, резко притянул меня к себе, заключая в крепкие объятия. Я так громко вздохнула, облегченно проскулив, и уткнулась холодным носом в его пылающую шею, тут же согреваясь даже больше, чем должна была, и изо все сил прижалась к нему, пытаясь согреть и укрыть его спину от холодного декабрьского ветра. Я знала, что он верит мне, но сейчас, замерев посреди опустевшей улицы родного пригорода, я так сильно хотела, чтобы он больше никогда даже мысли не допускал о том, что я могу когда-то снова вернуться к Орландо. Я обнимала его так крепко, будто доказывала, чем могу, что верна ему, что люблю его до безумия, а он тяжело дышал, перебирая пальцами мои волосы, и я поняла, что действительно рада, что он появился тут безо всякого предупреждения и спас меня от общества, в котором я с самого начала не хотела находиться. — Но в следующий раз, когда у твоей мамы будет роман с отцом кого-то из твоих бывших, пожалуйста, предупреждай. — снова разрушил звенящую тишину совсем мягкий голос Итана, и тот усмехнулся, а я поняла, что, кажется, он совсем на меня не злиться. Я нехотя от него отстранилась, и, мягко улыбнувшись, погладила ладонью его лицо, легонько царапая ногтями его шершавую кожу. Он подарил мне добрую, такую характерную для него улыбку в ответ, и я, не сдержавшись, чмокнула его в губы, снова обвивая руками его шею. — Почему ты не предупредил, что приедешь? — не понимая, спросила я, копошась пальцами в волосах на его затылке и вдыхая аромат его дурманящего мои гормоны парфюма. — Ты когда-нибудь слышала о сюрпризах, Мон? — усмехнулся он в ответ, исследуя ладонями мою спину, прикрытую его пальто, и вздохнул, обжигая кожу на моей тонкой шее. — нам удалось выбить себе несколько праздничных выходных, и я подумал, что должен быть здесь, с тобой. — Ты сокровище. — немногословно отреагировала я, смахивая с его спины снежинки, и ненадолго перевела взор куда-то в сторону дома. И я отчетливо увидела, как в горящем окошке дома, что вело на кухню, застыл мужской силуэт, и сложив руки на груди, наблюдал за нами, пока позади него сновали туда сюда еще два очертания тел, и прекрасно знала, кому они принадлежали. — Ну ладно, пойдем уже в дом. — смиренно пробурчал Итан, нехотя меня отпуская, и поежился от мороза. — присоединюсь к вашей странной компании, зря что ли елку сюда эту тащил? Торкио оглянул маленькое дерево, стоящее на земле у наших ног, и неуверенно почесал затылок, будто сам еще не понял, хочет ли он этого на самом деле. И я вновь посмотрела в кухонное окно, откуда на нас вниматель глядел Орландо, и твердо поняла, что такой коллаборации сегодня я точно не вынесу. И я начала стягивать с себя пальто ударника, под его удивленным взором, по которому было понятно, что он окончательно утратил смысл происходящего в эту минуту. — Мы туда не вернемся. — вздохнув, сказала я, и отдала верхнюю одежду ее хозяину, потирая вновь дрожащие плечи. — ты на машине? — Да… — неуверенно ответил Итан, указывая взором на тёмный кроссовер, аккуратно припаркованный в паре метров от нас. — взял в аренду в аэропорту, в канун рождества редко поймаешь такси. — Тогда пока иди, садись, не мерзни на улице. — заботливо улыбнувшись, наказала я, направившись обратно по каменной дорожке к дому. — я схожу за вещами, и уедем подальше отсюда. Я уверенно шагала по снегу, скрипя тапками по его покрывалу, уже точно зная, что мы будем делать дальше. И когда я уже поднималась на крыльцо, мне в спину прилетел вполне справедливый вопрос, на который я развернулась в пол оборота. — А куда мы поедем? — неуверенно поинтересовался Торкио, сложив руки на груди. — Знакомиться с папой, малыш. — невинно улыбнулась я, нажимая на ручку входной двери.