Сходимся во взглядах

      Сестра Император была женщиной не жестокой, но жёсткой.       Из-за этой жесткости и беспринципности Сестру крепко не любили ни Гули, ни Папы, ни сам преподобный Нихил (хотя старик сомневался в том, что имеет право претендовать на нелюбовь к Сестре, учитывая… Ну… «К чему эти глупые вопросы, Копия, мы с Сестрой отлично ладим! даже несмотря на то, что я безбожно ей изменял, когда она была беременна тобой!» Вы поняли в общем).       Но несмотря на явную антипатию к женщине, Сестру никто никогда не осуждал ни в мыслях, ни в речах (даже если очень тихо и шепотом). В конце концов, они прекрасно понимали, что сильная Император тянула на себе всё Духовенство от начала его существования, и помощи даже в самые тёмные времена (а они были и в достаточном, чтобы сломить волю человека к жизни, количестве) ждать ей было неоткуда — сирота с редким даром предвидения, которую до шестнадцати лет держали в четырёх обитых войлоком, пропахших испражнениями бывших обитателей, стенах, — совершенно одна. Она и Духовенство, которое только делало свои первые шаги на неустойчивых хрупких ножках.       Плохо и критично мало спала из-за жутких пророческих видений, регулярно недоедала (и не всегда из-за нехватки времени или плохой памяти — чаще из-за банальной нехватки денег) и контролировала «от и до» деятельность пятерых мужчин, каждый из которых был незначительно, но все же старше неё. Хотя бы в моральном плане.       Тогда Сестре, юной и полной энергии, всё казалось интересным квестом, который ей нужно пройти, и пронести (очень аккуратно, не расплескав из тоненького блюдца!) материнскую любовь к Духовенству как к своему единственному и невероятно ценному чаду сквозь испытания. А чадо, стоит отметить, было крайне избалованным, и с каждым годом голодная пасть распахивалась всё шире и шире. Она всё принимала смиренно и как данность — даже психушку, даже измену, даже беременность.       И вот беременность для юной Император на пороге нервного и физического истощения казалась чем-то на грани фантастики. У неё было одно дитя, и оно успешно выпивало её досуха — на второе дитя не было ни ресурса, ни желания. И тем не менее решение оставить ребёнка не рождалось в её голове, потому что о решении убить его в утробе Сестра просто не знала. Не догадывалась. Не слышала.       Матерью для Духовенства она была лучшей, а матерью для Копиа она не была. Она была женщиной с нежными руками, приятно пахнущими веточками пачули. Руками, которые дарили ему конфеты и велосипеды. Почти ничем эти руки не отличались от рук Сестер Греха — столь же нежных и приятно пахнущих спектром запахов — от гурманской ванили до душащего слащавого ладана.       Проблема была как раз в том, что Сестра ясно понимала, что у Духовенства мать будет всегда, а у Эмеритусов, что продолжат род — не будет никогда. Новые поветрия в психологии диктовали, что ребёнку нужна полная семья — мама и папа, и только в условиях здоровой атмосферы любящих родителей малыш полноценно развивается как личность. Хорошо эмоционально развитый мальчик в детстве — выросший стабильный во всех сферах мужчина, наследник Эмеритусов, а значит и жизнь Духовенства, а значит и дух сатанинской веры, что не канет в лету благодаря эпатажным проповедям, которые Гули любят именовать ритуалами.       Эмеритусам нужен был наследник как воздух. С мамой. И папой. И Папой. Поэтому бедняжке Элизабет сочувствовали совершенно искренне всем аббатством: Сестра Император, потому что помнила боль схваток (которая даже при воспоминаниях до сих пор отдается фантомом обжигающей волны внизу живота и поясницы), Нихил из-за солидарности к Сестре Император, и потому что ни разу не рожал, Папа Первый из-за того, что видел в ней слабую мямлю (таких людей суровый мужчина преклонных лет недолюбливал, но жалел), Секондо исключительно из-за того, что считал Копиа импотентом, а крошку Элизабет лишённой женских радостей, Гули просто видели как совсем юная девушка горько плачет и кричит как старуха, сидя на холодном бетонном возвышении в подвале, где скрыта от человеческих глаз их студия, а Копиа… просто потому что её не любил.       Терцо же ей тоже сочувствовал, но себе больше — очень тяжело дышать с криво зашитым поперёк горлом, которое смертельно сильно сжимает колоратка. Но ещё Терцо ей завидовал — сколько же воздуха через рот она набрала, чтобы издать такой нечеловеческий вопль испуга! Он бы тоже так хотел. Не кричать, просто воздуха бы набрать.       Когда Сестра Император явилась на крик в подвалы, ведущие в имперский мавзолей, причин для сочувствия Элизабет у неё прибавилось.

▼⚙▲

      На календаре лишь двадцатое декабря, а косметические магазины и корнеры уже полны растерянных мужчин, которые в панике мечутся от одного прилавка к другому, не замечая различий между товарами, от чего значение слова «выбор» в их головах терялось, а значение слова «покупка» становилось до боли абсурдным. Зачем покупать, если тут всё… одинаковое? Тушь, тушь, тушь, духи, духи, духи, пудра, пудра, ещё одна пудра…       Кирке верила, что мужчины не глупы и между подкручивающей и удлиняющей щёточкой они разницу заметят. Катерина же так не считала, потому что совершенно точно знала, что вариативность косметики в мужском мозге либо вовсе отсутствует, либо сходится на том, что тушь для глаз, а помада для губ, поэтому с болью в глазах наблюдала, как не глядя на ценник, мужчина берет две туши и одну помаду, очевидно полагая, что что-то из них является подводкой.       Кирке с бо́льшей болью в глазах наблюдала лишь за растущей очередью на кассе, потому что ей было не до сочувствия будущим получательницам подарка, состоящего из набора двух видов туши и помады, которая в чеке ехидно черным по белому значилась по позиции «консилер корректор беж.». День тянулся как солёная карамель, которую варят в корнере с кофе напротив, и если бы можно было покрутить маховик времени на шесть часов вперёд, Кирке с кошачьим удовольствием облизывала бы ложку после лакомства.       Девушка вздохнула.       — Ну что вздыхаешь? Иди вон мужчине помоги, он смешал все ароматы в зоне диора, и я сейчас задохнусь насмерть… — Катерина неожиданно возникла у левого плеча Кирке. — Ради Бога, они брали меня на работу, проверяя смогу ли я учуять ноту миндаля в сложной пирамиде, а теперь отбивают у меня нюх одним рабочим днём!..       Катерине казалось, что несчастнее неё женщины в этот день быть не может, и ей так хотелось простого человеческого — чтобы её такую совершенно бедную и несчастную пожалели, поцеловали, покормили. Желательно к жалости приложить пару купюр крупного номинала, а на покормили предложить номер в «Метрополе» с тарталетками, полными жирной блестящей чёрной икры.       — Девушка, извините, а можно вас!..       Ладно, икры и купюры попозже, дайте отпустить клиента.К Катерина поспешила к женщине в белой шубке.       Кирке вежливо представилась клиенту — приятный на вид дедушка с красиво уложенными чёрными волосами с лёгкой проседью и цепляющей взгляд военной выправкой. Он внимательно изучал содержимое полок с женским парфюмом и был совершенно потерян.       — Для кого Вы выбираете подарок?       — Я выбираю подарок для своей жены, — громкий глубокий голос поразил Кирке, будто он не успевал за морщинами на лице. Если бы она его только слышала без сопровождения визуального ряда, то приняла бы владельца за мужчину средних лет.       — А что нравится Вашей жене?       — Знаете, я… — Он запнулся и тепло улыбнулся, демонстрируя в водопаде морщин совершенно очаровательные ямочки-кратеры, — не знаю. Совершенно не знаю. Но Женечка пахнет всегда так чудесно, я надеюсь найти что-то похожее.       Кирке улыбнулась. Женечка. Наверняка он пронес эту форму имени через долгие годы, когда юная студентка Женечка с филфака стала Евгенией Алексеевной, владелицей туристической фирмы, а потом баб Женей, заботливой и доброй бабушкой для четверых сорванцов. А для него всё та же Женечка. Кирке кажется, что так звучит любовь.       — Может, что-то вкусное? Миндаль, кофе?       Мужчина оживленно встряхнул блоттерами в руках и со счастливой искрой в глазах человека, который впервые за долгое время поисков всё же находит решение проблемы, посмотрел на Кирке.       — Да, это оно! Кофе и орехи, знаете… Как мороженое!       Угодить клиенту — большое везение. Угодить приятному воспитанному клиенту –большая радость.       Позванивая бубенчиками на юбке (идиотская корпоративная форма эльфов, которую определенно ввёл человек, которого никогда не покидало новогоднее настроение наряду с эмоциональной инвалидностью), Кирке увела мужчину в отдел с ассортиментом Memo.       В голове отметила, что это пятый клиент за сегодняшний день, чек которого превышает тридцать тысяч рублей за одну позицию. На новогоднюю премию Кирке планировала приобрести новую люстру на кухню в духе ар-деко.       — Какие планы на период с двадцать третьего декабря по третье января?       Катерина будто отрабатывала на Кирке неожиданные появления. Сейчас она выросла за спиной блондинки, от чего та крупно вздрогнула всем телом и почувствовала, как мурашки крадутся с рёбер прямо в сердце.       — Если бы ты не появлялась так внезапно, то никаких, но ты это сделала в очередной раз, поэтому, полагаю, что посещение кардиолога.       Катерина засмеялась, Кирке беззлобно хмыкнула.       Какое счастье для них обеих было накопить дни отпуска к новому году, хотя в липкой духоте лета, когда в июне они вдвоем решили полноценно отдохнуть в конце декабря и до середины января вместо недельной поездки на пляжи сказочного Бали, казалось, что игра не стоит свеч.       — Есть предложение слетать в Стокгольм! — Катерина открыла тик–ток, не оставив Кирке шанса на комментарий, — вот в общем есть бар, который играет сутки напролет только песни ABBA, и еще там куча церквей. Короче говоря, можно напиться со словами «господи, прими за лекарство», и ничего тебе не будет. Да и к тому же, бабушка у тебя с дедушкой очень сексуально активные, оставь ты их хоть один раз на новый год вместе!       — Я даже не знаю, что сказать, — Кирке почувствовала приступ веселья одновременно с неожиданным приступом раздражения из-за зацикленного на припеве «Dancing Queen» ролика. — Всё звучит круто, но Стокгольм? Пьяный тур по церквям? Ты уверена, что именно так хочешь провести новогоднюю ночь?       — Ну конечно! — Кассир Надя очень злобно зыркнула в сторону шумной Катерины, но ту это ни капельки не смутило. — Какие церкви, ты чего, будем зависать в барах. Про церкви это я так, для связки слов.       — Просто там реально не на что посмотреть, кроме церквей?       — Ну типа. Ну так и что?       — А пересадка через Турцию? С ума же сойдём и отвалим денег больше, чем могли бы прямым рейсом через год-другой… Валюту ещё менять непонятно как.       — Не будь такой скучной, разница не такая уж и большая, с валютой я всё решу, у нас же есть Ванечка, так что даже не переживай!       Иногда Кирке не завидовала пышному бюсту и миленькому личику подруги, потому что испытывала благодарность. Вот как сейчас. Ванечка — жертва обстоятельств дважды: сначала яркой красоты подруги, а потом событий в родной стране. Из-за второго обстоятельства он осваивается по сей день в теплой гостеприимной Турции, а из-за первого становится личным банкоматом со встроенным конвертером валюты рыжеволосой бестии.       Кирке вздохнула и сделала вид, что в её голове варятся Пифагоровы прямоугольники, хотя сама уже всё решила. Поездке быть так или иначе. Тухнуть весь отпуск не хотелось, хотя и уверенности в том, что в Стокгольме она не будет скучать, не было, но тем не менее смена мест — хорошее решение, чтобы прогнать тоску и усталость.       Катерина замерла. На кону жёсткие пьянки и большое количество секса с горячими потомками викингов.       — Так, ну в целом, хорошо. Поехали.       — Ты решила так, потому что сильно любишь меня? — Катерина издала высокий мышиный писк и крепко обняла подругу за плечи.       — Нет, просто я вспомнила, что там есть классная тошниловка вроде нашего «Диво-острова»… Луна-парк, да? — Зная нелюбовь подруги к аттракционам, Кирке не упустила шанса ту подколоть. Катерина стремительно сравнялась цветом лица с белоснежным мехом на декольте.       — НЕТ!       Кирке рассмеялась.       Конечно, она согласилась, потому что любила Катерину, а как иначе? Украденную потомками гордых скандинавов рыжую голову ей придётся искать к пяти утра по всему Стокгольму, а потом пересекая весь город на канареечного цвета форде, везти Катерину в отель. И кто, если не она?       К обеду двадцать второго числа у Катерины благодаря стараниям плененного её чарами Вани был открыт счет в турецком банке с круглой суммой на отпуск. Кирке любила безналичный расчет, поэтому Ваня обещался отдать ей по приезде в аэропорт Стамбула его карту, которую Катерина уже пополнила с общего счета. С деньгами вопрос решился невероятно быстро, и Кирке взяла половину новогодней премии хорошими духами для Вани. Духи за турецкое валютное чудо — не равноценный обмен, но лучше, чем ничего.       Чемоданы Кирке они укладывали вместе и почему-то пьяными, ну там как-то слово за слово, фильм за фильмом, алкомаркет в соседнем доме. Шампанское имеет свойство стремительно ударять в голову миллионом пузырьков и отнимать на утро память вместе с основными функциями желудка. Откровенно говоря — было очень плохо, и это в день вылета. Обезболивающее не снимало пульсирующей жгучей боли в височной и лобной долях, а адсорбент не снимал тошноты. Так что всё, на что хватило Кирке — печально умыться в тёмной ванной и проверить чемодан на наличие документов, билетов и базового набора сменных вещей. Весьма кстати подъехала свежая и бодрая Катерина, будто вовсе вчера не пила с ней вместе, и помогла уложить оставшиеся вещи вроде зубной щётки, расчёски, параллельно отпаивая подругу какой-то горькой пастой: «Да ты через час будешь живая, я тебе клянусь!»       Кирке была мертва через час. И в зоне регистрации. И в зоне посадки. И в самолете. И искренне надеялась, что Катерина клялась своими сиськами, потому что зависть и похмелье не могут жрать человека так долго. Отрывками помнит как забирала карту у Вани, дарила ему духи и что-то лепетала про то, что женщины не стоят крон.       Проспав весь первый полёт и часть второго, к своему счастью, ожила. В салоне было чертовски темно, рядом тихо храпела Катерина, а от окна Кирке отделяло только одно сидение, в котором устроилась статная женщина в сером твидовом костюме — тройке. Красивые блестящие седые волосы были забраны в гладкую ракушку. Кирке пошевелилась, разминая затёкшую спину, и привлекла этим внимание пожилой дамы. Она повернулась к ней и тепло улыбнулась. Кирке заключила моментально, что она очень красивая. Не просто красивая, а очень. Острые скулы, пухлые губы и идеальный тип старения — когда лицо всё ещё чудесным образом на месте, а не сползает на плечи, и всё, что выдает возраст — лишь сеточки неглубоких морщин.       — Подать Вам воды? Ваша подруга попросила меня о Вас немного позаботиться, когда Вы проснётесь.       Кирке пребывала в состоянии глубочайшего шока. По-английски Катерина знала только то, что Лондон — это столица Великобритании, ну и «suck my dick». Как она умудрилась донести просьбу о том, чтобы напоить человека водой по пробуждении — представить сложно. Фантастика.       — Да, большое спасибо.       Женщина подала ей небольшую бутылку воды местных авиалиний. Кирке утолила первую жажду и поняла, что её опять клонит в сон. Она не стала сопротивляться. Ей снились яркие солнечные лучи, которые ослепляли и не давали взглянуть на причину мужского крика. Надрывный, плачущий он резал по барабанным перепонкам, сбивая с толку. Открывать глаза не хотелось. Кирке снова их закрыла, ожидая блаженной темноты, в которой потом наслаждалась бессвязным шёпотом и щекочущими поглаживаниями по плечам. Её нежно баюкали в колыбели чужих рук, и Кирке казалось, что чувства лучше на свете быть не может.       Второй раз Кирке проснулась от вибрации телефона в кармане спортивных леггинсов — написала бабушка о том, что дедушка купил любимые копчёные перчики специально для Кирке, и ей не стоило уезжать. Осталась бы у нас, тут дедушка купил перчики в томате!!! @@@@@@@       Сообщение оканчивалось совершенно несовместимой безумной последовательностью смайликов, которые бабушка всё ещё не умеет использовать правильно. Кирке почувствовала как скучает по дому. Так странно ощущать тоску именно сейчас, когда она не может к ним приехать из-за того, что их разделяют больше пяти стран, но не испытывать тоски, когда находишься всего в часе езды и отменяешь поездку лишь из-за напряжённого рабочего графика.       — Семья?       Кирке повернулась к источнику голоса — та самая красивая женщина. Всё же она ей не приснилась.       — Да, бабушка и дедушка. Не хотят меня отпускать, — Кирке улыбнулась.       — Понимаю, — ей улыбнулись в ответ, — дети так быстро растут. Я лечу к семье. Совершенно не верится, что моим внукам уже по пять.       Кирке слегка удивилась. Красивая женщина выглядела как бизнес-леди, и в начале ей показалось, что в её ручной клади — синий портфель–папка — лежит куча документов, которая не даёт бедной женщине покоя, но на деле же там, скорее всего, лежали плоская коробка конфет и пара открыток.       Дама контрастов.       — А Вы куда летите?       — Да просто новогодние каникулы с подругой.       — Просто новогодние каникулы? — Женщина приподняла левую бровь, обращая взгляд лукаво прищуренных глаз на иллюминатор.       — Да. И всего лишь.       — Кто-то Вас ждёт там?       Что-то в её тоне заставило Кирке ответить то, что она ответила.       — Старый друг.       Резкий поворот головы собеседницы ошарашивает Кирке и на секунду ей кажется, что глаз у женщины вовсе нет. Только чёрные глубокие пустые глазницы с горящими угольками внутри. Она вздрагивает, и наваждение уходит — только пара зелёных ярких глаз.       — Мне кажется, я Вас понимаю.       Кирке нечего было ответить. Неужели все красивые женщины такие странные? Оставшуюся часть полета ни она, ни женщина рядом не пытались вновь завязать диалог. Кирке отчего-то побаивалась, а бывшей собеседнице, возможно, просто наскучили разговоры. Лишь при посадке та ей улыбнулась и качнула головой в знак прощания — Кирке повторила её движение.       Перелёты Кирке ненавидела всей душой — они её жутко выматывали. Организм страшно обезвоживался, тошнота была верным спутником вплоть до следующего дня, считая от перелёта, но хуже всего была сонливость. Кирке не доверяла себе в такие моменты — «срубить» могло где угодно и в самый неожиданный момент. Поэтому продиктовав имеющиеся инструкции разбуженной собственноручно Катерине, Кирке провела дорогу до гостиничного домика в блаженной дрёме. Изредка с трудом она открывала глаза и видела, как из белой дымки снежной завесы к ней тянутся пушистые еловые лапки, и когда она закрывала глаза, то ощущала, как иголки скользят по щеке, стряхивая жгуче холодный снег на губы.       В гостиничном домике их встретила весёлая женщина с забавной высокой причёской и провела на второй этаж, заявив, что домик в их распоряжении на эту неделю. Пока женщина что-то щебетала Катерине, Кирке, не заботясь о взаимодействии подруги с английским языком, тупо залипала на электрический камин. И когда хозяйка ушла, Кирке тут же свернулась калачиком на пушистой оленьей шкуре, засыпая под механический стрёкот несуществующих электрических поленьев. Катерина быстро приняла душ, спустилась на первый этаж и забрала плед, которым накрыла Кирке. Зная то, как подруга тяжёло переносит перелёты, она не беспокоилась о её состоянии. Главное встать завтра раньше Кирке и напоить её предусмотрительно купленной по пути солёной минеральной водой.       А пока пусть она видит сны, где её баюкают и шепчут как по ней сильно скучали ёлки, заснеженные холмы, скрипучие половицы и консервированные перчики.

▼⚙▲

      — Я не знаю, что тебе сказать, Терцо.       Мужчина усмехнулся. Ему было нужно сказать так много, и он бы сказал, но не удавалось сделать выдоха. Какое счастье, что три вдоха сквозь раздирающую боль всё же дались ему.       — Как такое могло произойти?..       — Я не знаю. Но могу предположить. Ты отрабатывал свою карму?       Терцо рвано выдохнул.       Секондо, сидящий рядом и излучающий мерное голубое свечение на ритуальное одеяние младшего брата, нахмурился. Он не верил в судьбу, не верил в карму уж тем более, хотя бы потому что три аркана в его матрице судьбы диктовали половое воздержание. Каков абсурд!       Три аркана Терцо толковали в общем-то о том же, поэтому он удручённо помахал головой.       — А кто такая Цирцея?       Духовенство замерло.