Волшебница и Дракон

«Не может быть! — Гермиона заливисто смеялась, удобно устроившись на гладкой драконьей спине. — Альбус Дамблдор в розовом халате с огромной надписью Barbie на спине, я не могу этого представить!» «К сожалению, в тот вечер мне этого представлять и не пришлось.» — абсолютно серьезно отозвался Северус, но каким-то образом волшебница улавливала в его интонации нотки веселого лукавства. «О, я вам очень сочувствую, Северус, поверьте.» — с беззлобной насмешкой ответила Грейнджер после небольшой паузы и услышала в ответ неизменное драконье фырканье. Со дня разговора с Дарьей прошло две недели. За это время Гермиона не пропускала ни одного дня в общении с Северусом и, к ее удивлению, он раскрывался ей совершенно с неожиданной стороны. Оказывается, он вполне имел тонкое чувство юмора, пусть оно и было чаще всего мрачноватым, скрытым где-то в глубине его многослойной личности. Но что еще удивительнее: ее бывший мрачный преподаватель и один из самых закрытых людей из всех, кого ей представлялось встречать, вполне любил пообщаться. Да, темы нужно было выбирать с осторожностью — Гермиона чаще будто вальсировала на тонком льду, где нужно было подмечать каждую трещинку и неровность, но каждый новый шаг открывал такие невообразимые грани его личности, что она совсем не хотела прекращать этот безумный танец. К счастью, он больше не поднимал тему «долга» и не спрашивал про ее разговор с Дарьей. Гермиона даже не знала, что могла бы ответить ему на подобный вопрос: до сих пор она ни на грамм не приблизилась к разгадке того, кто же был близок Северусу в ближайшие несколько лет. Чаще, разговоры об этом времени сводились к тягостному молчанию, которое Гермиона очередным тонким пируэтом переводила либо в шуточный тон, либо в размышления о науке. Однако, чем дольше они общались, тем более она убеждалась в том, что за вылепленной стеной не было ничего, кроме внутренней пустоты, которую мужчина и сам не знал, как заполнить. Загадка, казалось, не имела ответа, что медленно погружало Гермиону в подобие внутреннего отчаяния. Неужели, в очередной раз в своей жизни, ей предстояло жалко отступить, уйти в тень, наблюдая за тем, как рушится надежда в ее новом мире, который она с таким трудом устроила для себя после войны? Постепенно иллюзия безопасного уголка, которую она с точностью нейрохирурга выстраивала для себя последние пару лет, распадалась, и от этого Гермиона терялась только сильнее. Мог ли этот лагерь стать ее домом на самом деле? А те люди, с которыми она проводила круглые сутки — могли они стать ей близки? Настолько, как были Гарри и Рон в свое время. Настолько, как в детстве были ее родители. Временно ей удалось закрыть глаза на все сложности, что появились в ее новой реальности — после того, как победа на Волдемортом состоялась, после того, как прятаться по лесам больше не было необходимости, но до сих пор она не научилась приспосабливаться к тому, что ее окружало. Вечная скорбь, в которой застряла семья Уизли, вытянула из нее все соки, что оставались после войны, а еще позже Гермиона вдруг поняла, что не знает кто она и что может делать вне той борьбы, в которой оказалась по воле обстоятельств с самого детства. Поразительно, но именно общение с Северусом побудило ее окончательно открыть на это глаза. И оно же напомнило ей о том, что на самом деле увлекало ее с самого детства: Гермиона обожала разгадывать загадки. Еще на первом курсе Хогвартса она разгадала первую в своей жизни взрослую загадку с зельями, которую оставил им на пути к философскому камню все тот же Снейп. Она постоянно искала сложные пути для поиска новых решений: на втором курсе варила оборотное зелье, на третьем училась с маховиком, уже тогда распоряжаясь таким сложным и необъяснимым ресурсом, как время. Задумываясь поглубже, Гермиона смогла заметить, что даже в работе с драконами она искала новые, нестандартные подходы, пытаясь буквально разгадать их сущность до самых глубин. И также сильно разочаровывалась, когда не находила ключа к разгадке… Когда-то, Гермиона хотела стать врачом — еще в детстве, когда родители оставляли ее в своей клинике после детского сада, пока сами заканчивали свою работу. Чуть позже, когда она уже узнала о Хогвартсе и успела разглядеть новый волшебный мир, Гермиона решила, что она хочет стать исследователем — придумывать новые заклинания, открывать новые артефакты, зелья и закономерности, и писать трактаты. С начала войны ее желание изменилось, и Гермиона решила, что после того, как все закончится, она пойдет в Св.Мунго, будет лечить людей и научится закупоривать смерть. Но именно когда все закончилось, Гермиона впервые в своей жизни не знала, что делать — из нее будто бы выжали все соки. Ей ведь было всего девятнадцать лет! Но ощущала она себя на все пятьдесят. Именно тогда: после пыток, после метаний, холода, боли и всякого рода лишений, Гермиона потеряла себя. В лагере она успела восстановиться физически и морально, но здесь будто бы весь мир замер без движения: ту малышку Гермиону, которая оставалась внутри нее, это никак не устраивало. Она была любознательной и хотела сделать как можно больше полезного для других. Как-то вечером, примерно неделю назад, они с Северусом затронули судебную систему британского Министерства магии. Это и натолкнуло волшебницу поразмыслить об этой работе: она любила бумаги, много читала и в самом деле хотела быть полезной другим. Кажется, она могла бы достичь успеха на этом поприще, но пока Гермиона постаралась отодвинуть эти мечтания на задний план: несмотря на то, что теперь всем происходящим в министерстве заведовал Кингсли, в ней еще было слишком много страха, чтобы вернуться. И уж тем более, чтобы задумываться о такой серьезной работе. Резко подул холодный ветер, как часто бывало на лесной поляне под вечер. Воздушный порыв мгновенно разогнал все пространные мысли волшебницы о великом и не очень. Гермиона подняла руку, чтобы поправить волосы, которые упорно лезли ей в глаза под его напором. Очередное дуновение распахнуло рукав огнеупорной мантии сильнее, чем она могла ожидать: за черной тканью мельком показались навечно вырезанные на ее теле буквы, образовывающие одно оскорбительное слово, определявшее ее место в мире магии во время войны яснее прочего: «Грязнокровка». Чаще всего Гермиона накладывала чары на вырезанную надпись, так как не хотела ее видеть сама и уж тем более не намеревалась показывать другим, но порой она так заматывалась в работе, что забывала об утреннем ритуале, тем более, что длинные рукава мантии прекрасно скрывали это уродство. На этот раз Гермиона вряд ли бы обратила внимание на случившееся, если бы не внимательный взгляд Северуса, подмечавший порой самые тонкие детали. «Что у вас на руке?» — услышала она в своей голове буквально через пару секунд, после завершившегося порыва ветра. «Это… шрамы, не более» — смущенно ответила Гермиона, натягивая рукав обратно, стараясь поскорее скрыть то, на что упал его взгляд. «Гоблинская сталь, — задумчиво прозвучал голос Северуса. — Едва ли это простые шрамы.» «Я не хочу об этом разговаривать» — внезапно для себя резко прервала Гермиона. «Как пожелаете, — мужчина не намеревался настаивать. — Беллатриса умеет доставлять боль.» Наступила тишина. Гермиона оторвала руки от чешуи дракона и, вслушиваясь в звуки окружающего их леса, старалась выбросить из головы воспоминания, которые упорно прорывались сквозь ее ментальные щиты. — Там написано «грязнокровка», — внезапно, выпалила она в воздух, разрывая спокойствие леса. — Она сделала это, пока пытала меня на полу мэнора… Не знаю сколько это длилось. По ощущению вечность… Я ее ненавижу! А себя еще больше, за то, что до сих пор не могу смириться и выбросить это из головы. Несколько глубоких вздохов, и Гермиона немного сумела осадить свои чувства. Она вновь положила ладони на чешую. «Мне жаль» — после продолжительного молчания пронеслось в ответ. «Вам жаль? — Гермиона снова вспылила. — Зачем нужно было выводить меня на этот разговор? Я же сразу сказала, что не хочу говорить об этом.» «Я…» — неожиданно для самого себя, Северус пытался оправдаться. «Да вы невозможный человек, вы знаете это? — унять свой пыл она теперь была не в силах. — Я винила себя долгие годы за то, что не помогла вам в ту ночь после битвы, но отчасти вы даже заслужили подобное отношение!» Она вновь оторвала руки и на этот раз пошла еще дальше: Гермиона спрыгнула с драконьей спины и продолжила рукоплескать. — Вы гнобили меня все младшие курсы ни за что абсолютно! Я ничем не могла вам тогда ответить, но именно из-за вас я порой чувствовала себя никчемной, особенно, когда не могла быть полезной. У вас никогда не было понимания и хоть толики человеческого отношения к окружающим! Из-за вас Гарри долго не мог противостоять Волдеморту в его попытках проникнуть в разум! Из-за вас и вашего эго вообще все это началось! Гермиона буквально взорвалась. Напоминание Северуса о худшем дне в ее жизни вызвало в Гермионе кучу негативных чувств, которые, как она думала, давно уже прожила. Она практически не контролировала тот поток слов, который срывался с ее губ, а просто выкрикивала свою боль в воздух. По итогу Гермиона просто рухнула на колени. Она закрыла лицо руками и опустила голову ниже, практически сворачиваясь в клубок. Из-за ее груди начали вырываться редкие всхлипы, которые вскоре превратились в неконтролируемый рев. Снейп замер в стороне. Он никак не приближался к девушке и даже не пытался ее потревожить. Внезапно, слова Грейнджер попали в ту самую точку, которую он намеренно игнорировал невероятное количество лет. Чувство вины вновь всколыхнулось в нем, порождая невероятную гамму чувств: скорбь, печаль, боль. Он и сам знал, как бывал отвратителен, и это напоминание не прибавило ему ни капли самоуважения, это уж точно. Гермиона безмолвно всхлипывала, сидя на земле, и заметно тряслась от непрожитых чувств, которые не оставляли ее в покое. Ее накрывала волна отрывистых воспоминаний: собственный крик, раздававшийся на весь зал Малфой-мэнора, холод мрамора, который почти позабылся за болью, которую с таким упоением наносила ей Беллатриса снова и снова. На то, чтобы успокоиться хоть немного, Гермионе потребовалось не менее получаса. Паника прошла, сменившись прежде всего сжимающей все мышцы тревогой, а после безликой апатией, из-за которой девушку начало клонить в сон. Достав палочку из крепления под рукавом, она махнула ей немного в сторону от себя, призывая из домика на поляне небольшую банку: следующим взмахом она разожгла маленький огонек внутри, который моментально нагрел закаленное стекло и заплясал отблесками в ее глазах. Северус Снейп смотрел на происходящее не шевелясь. К его облегчению, Гермиона смогла взять себя в руки и успокоить истерику, пусть и не сразу. Он чувствовал себя виноватым за то, что натолкнул ее на столь болезненную тему, но с другой стороны ей пора было уже принять все произошедшее. Видимо, он снова повел себя как скотина, не так ли? Тем не менее, несмотря ни на что, порой Северус был благодарен этому качеству: без доли «скотства» в характере, он бы не выжил, хотя и счастья в жизни оно ни капли ему не прибавило. Вскоре Гермиона пошевелилась, отрывая взгляд от костра. Северус мог только догадываться о том, какие мысли были в ее голове. Она вспылила и, если бы раньше он ее отчитал за это и выгнал вон, теперь он не чувствовал в этом необходимости или желания, как в целом и возможности. За последние годы Гермиона была его единственной компанией и надо сказать, куда лучшей, чем он мог бы себе представить: вполне возможно, в соответствующих обстоятельствах, он стремился бы удержать их необычную связь. Ему было тяжело признаться в этом самому себе, но больше всего сейчас он боялся, что волшебница его внезапно оставит. Кто знает, сколько еще ему осталось находиться при своем разуме? Неожиданно для Северуса, Грейнджер начала подниматься на ноги. Она прихватила с собой банку с игривым маленьким пламенем и, сделав несколько шагов вперед, села рядом с ним, прислонившись к чешуйчатому боку. Снейп решил опустить свою шею к земле, на случай, если бы ей захотелось чем-то с ним поделиться. Недолго думая, Гермиона и вправду протянула свою руку к чешуйчатым выступам. «Я была неправа, Северус, — ее мысли звучали крайне виновато. — Несраведлива, — Гермиона тяжело вздохнула. — Простите меня, я сама не знаю, что я наговорила. Вы совсем не виноваты в том, что со мной произошло в том доме, да и вообще… за годы войны.» Несмотря на ровный тон и крепость канала, который Гермиона удерживала между ними, Северус чувствовал, как, словно тяжкой плитой, воспоминания придавили ее к земле. «Вы правы, Грейнджер, — бросил он, как можно безразличнее в ответ. — Гермиона… — решил поправиться Северус. — Вы правы. Я не безоблачный герой всей этой истории. Я жесток… — в мыслях задержалась небольшая пауза. — Я был несправедлив. Не единожды. Я сам страдал от этого, и не зря. Как и от своего эго… — пожалуй, поделиться этим с ней было не так уж просто, как он представлял. — Прошу простить меня, если… мое отношение к вам в детские годы так сказалось на вашем будущем.» Совершенно неожиданно для себя Гермиона ощутила волну облегчения от последних слов. Настолько, что на глазах проступили слезы. «Да, я прощаю вас, конечно, — легко ответила она сквозь улыбку, стирая свободной рукой слезинки, которые так и не успели упасть. — Кажется, мне это было необходимо.» Северус промолчал. Думал ли он когда-то о том, что неосторожно выброшенные «на ветер» слова, могут задеть кого-то настолько, что спустя почти пару десятков лет у человека выступят слезы от простых извинений? Наверное, ему это приходило в голову, но никогда Северус не концентрировался на этих мыслях настолько, чтобы дать им укорениться. Если бы он еще переживал за чувства всех подопечных ему учеников, во время второй войны с Волдемортом он бы точно свихнулся. С крайней осторожностью, он все же нашел несколько слов, которые действительно посчитал нужным сказать волшебнице, которая убивалась от своих внутренних терзаний. «Учитесь отпускать, Гермиона и просто… жить дальше, — напутствие прозвучало крайне ненавязчиво. Он лишь хотел помочь хотя бы немного, пусть и не полностью отдавал себе отчет в том, откуда вообще возникло это желание. — Иначе, однажды вы рискуете закончить, как я, — в форме дракона он достаточно громко фыркнул. — А это далеко не самый лучший исход.» Гермиона на это слабо улыбнулась. Настолько, насколько ей вообще это позволяло текущее состояние. «Спасибо. Теперь я все больше об этом задумываюсь, — честно призналась она. — Что насчет вас, Северус… тут мы еще не закончили.» На этом Гермиона оторвалась от чешуйчатого драконьего бока с банкой в руках. Она задержалась на месте, разглядывая маленький огонек, который никогда не должен был потухнуть благодаря ее магии. Повинуясь какому-то внутреннему чувству — быть может интуиции — Гермиона отошла чуть ближе к краю поляны и оставила баночку на земле, посильнее вдавливая ее в рыхлую почву. Она подняла глаза на Северуса, думая, как бы объяснить свой поступок, но встретив его потеплевший доброжелательный взгляд, поняла, что никаких слов здесь не требуется. Они понимали друг друга даже с полутонов. — Спокойной вам ночи, Северус, — шепнула Грейнджер, подходя к буйным зеленым кустам, за которыми скрывалась тропинка на выход из лесной чащи. Прежде чем совсем скрыться за листьями, она обернулась на него, проговаривая в голове, как и все без исключения вечера до этого: «Вернись ко мне. Да будет так.» Гермиона не ожидала ничего, как и прежде, но внезапно Северус в обличии дракона как-то особенно резко замер. Она впилась в его глаза, в надежде, что сейчас произойдет нечто большее, но он лишь отвернулся, будто бы уходя в себя. Кажется, что-то начало получаться. И, наконец, Гермиона начала догадываться о том, что никого другого искать ей было не нужно — все, кто был необходим, уже были здесь.