All-in

Заключение не длилось семь месяцев, сколько судом было сочтено за соучастие в убийстве с рядом смягчающих факторов. По сути, оно длилось все двадцать шесть лет её печальной жизни. Айрис никогда не была нужна ни родителям, ни сёстрам. Далия, с которой они были близняшками, была максимально безэмпатична и озлоблена. Она была психопаткой. Возможно, так на неё сказалось то, что она росла в среде своих нездоровых, неадекватных родителей, в чьих интересах были лишь власть и деньги, которые они всегда приобретали наиболее неэкологичным способом. Для Айрис же домом стал чистый в помыслах храм Хадзакура, семьёй — добрая и заботливая, пускай и порой строгая, сестра Бикини, а общение с людьми происходило через взаимодействие с туристами и некоторыми прихожанами из Кураина, среди которых всегда были представители (пусть и отдалённые) клана Фей. Так что близняшки разнились. На восемь месяцев ей дали передышку, в ходе которой она заключила себя в совсем иные, «нормальные» условия — учёба в университете Айви и отношения с одним очень интересным парнем, который и должен был быть прикрытием для Далии в её злобных планах. Это был Феникс Райт — студент факультета искусств. «Далии», под личиной которой на деле скрывалась сестрица, довелось посещать смежный литературный факультет. И то — всего восемь месяцев. Потом Далия убила студента, пытавшегося предупредить Райта об опасности её планов, была разоблачена и приговорена к казни, а бедняжка Айрис не видела любимого пять чёртовых лет, сидя в изгнании у чёрта на куличках. А когда он пришёл с Майей — представительницей старшего колена клана Фей и наследницей титула главы клана, её попытались убить. Склоки в клане привели к тому, что Майя действительно стала главой, но ценоц потери только-только явившейся матери, которая пыталась предотвратить чью-либо смерть, пожертвовав своей жизнью. И в этом «пожертвовании» настоятельница приняла определённое участие. Но вынесение приговора стало для неё утешением. В какой-то мере, конечно, было неприятно, так как к одиночеству добавляются ещё семь месяцев, но теперь ему был отмерен реальный срок. Ведь Финни теперь знал правду и обещал навещать свою подругу, чему та была несказанно рада. Целый месяц он приходил каждую неделю. В мае пришёл последний раз — понурый, сонный. Пожаловался, что его лишили лицензии и стоически сдерживал желание обнять её. А затем перестал приходить, и это стало настоящей пыткой. Пять месяцев без малейшего знака присутствия, принятия. «Неужели он так и не простил?» — спрашивала себя девушка, связывая очередной свитер. Когда она вышла на волю, стараниями Бикини восстановилась в университете и случайно встретила его в баре, куда повадилась ходить по определённым обстоятельствам, то по взгляду поняла сразу — простил. Не просто простил, а и его есть, за что простить.

***

Повествование от лица Феникса Райта

На часах было, кажется, около одиннадцати ночи. Мы сидели вместе, как в старые-добрые студенческие годы, и обсуждали всякое. — …И всё-таки, Финни, как ты стал таким выдающимся адвокатом? Я уже забыла, — спросила она по ходу беседы. — Ну… Вообще, изначально я хотел быть художником или искусствоведом. Но потом прочитал статью в одной газете, и в ней упоминался Эджворт. Кажется, его обвиняли в подделке улик… прямо как отца. В общем, тогда я укрепился в желании учиться на адвоката, чтобы встретиться с ним и связаться. Узнать, что же его так повлекло туда. — Я припоминаю что-то про это. Вы же лучшие друзья, так? — Со школы. Он тогда меня защитил, когда меня обвинили в краже денег. Выяснилось, конечно, что их украл другой наш друг — Ларри… но не суть. В общем, они оба за меня вписались и мы стали не разлей вода. А потом отца Майлза убили, и всё пошло по наклонной… — Понятно… Но разве это единственная причина? Ты защищался так, будто был создан быть адвокатом. — Ну, переломный момент был в деле с убийством Дага. Тогда я познакомился с Мией, и её рвение и посвящённость работе очень сильно подтолкнули меня к тому, чтобы стать адвокатом как можно скорее. Хотя, как мне сейчас кажется, жажда кого-то защищать у меня была с детства. — А почему, Финни? — Ну, знаешь… как нам говорил преподаватель по психологии, кажется, мистер Фрайд, жажда защищать — естественная штука, суть которой в том, чтобы быть нужным. С тех пор я так это и трактую. — И поэтому ты так расклеился? Потому что… не можешь быть нужным никому? — Полагаю… сама посуди. Друзья все меня бросили, клиентов я брать не могу… кому я такой нужен? — Финни… а как же я? Совсем забыл? — спросила меня моя любимая Долли. — Ты… всё ещё… Вопрос, который я хотел задать, имел вполне очевидный ответ. Но я всё равно задаю вопросы. Привычка такая от адвокатуры. Там даже вопросы с очевидным ответом полезны, ведь ответ на них позволяет задать другие, куда более важные вопросы. Это — часть моего особенного взгляда «под другим углом», как выражалась Мия. — Да… разве это… не очевидно? Я всё ещё люблю тебя, Финни… Она потянула меня за свитер и внезапно поцеловала в губы. Я застыл в нерешительности, прежде чем решился ответить — больно внезапно кололись те картины прошлого, напоминавшие мне и о лучшем, и об отвратительном. В эту встречу наконец проснулись старые чувства. Старые времена. Как она меня кормила потрясающими омлетами, как мы целовались под луной, как гуляли вместе вечерами, сидели у пруда в парке… Я помнил строки её стихов и писем, которые сохранил и иногда перечитывал, даже когда узнал, что Далию приговорили к казни. Даже когда уже стал адвокатом, я иногда доставал эти письма из третьей полки под столом и предавался ностальгии, когда клиентов не было. И в холодную погоду я носил ею связанный свитер, который вчера постирал. И где-то глубоко я всё же знал, что та девушка на суде была совсем другой. Не моей Долли. Да, моя Долли вернулась совсем другой. С тёмно-русыми, а не рыжими волосами, другой одеждой и запахом. На шесть лет старше. И даже зовут её по-другому. Но это всё ещё моя любимая Долли, ведь она всё помнит. Она любит. Она ждёт. Почему я должен отказывать ей и себе? — Я… я тоже люблю тебя, Айрис… позволь называть тебя так всегда, — ответил я, когда она отпрянула от меня. — Хорошо, Финни… — сказала девушка неуверенно, отвернув от меня взгляд. — Что-то не так? Я заметил, что ей от чего-то стало дискомфортно. — Мне… непривычно. Ты никогда раньше меня так не называл. — Просто я люблю именно тебя. И теперь знаю, как тебя на самом деле зовут. Разве это не замечательно — Эх, Финни… почему ты у меня такой хороший, а? — Потому что ты у меня очень хорошая. И неважно, что там было раньше. Мы сейчас воссоединились, а эти шесть лет… На мою смелость, возможно, влиял магический отвар под названием «виски с колой», который окрылял и позволял не думать о последствиях. Дрин иногда стрелял взглядом в мою сторону и ухмылялся. Ничего он не понимает… на трезвую голову я бы ещё двадцать минут колебался, вспоминая с ней прошлое. Да и я уже ничего не понимаю. Трезвость давненько меня покинула, но и на столе спать мне пока не хотелось. Так, немного для разогрева. Хотя то, что я не решился закусывать, было большой ошибкой. Пьяный, кстати, был только я, ибо Айрис выпила всего одну рюмочку «попробовать». Ей не понравилось, и продолжать она не стала — верно. Едва ли монашек учат переносить спирт. Ещё час мы просидели, беседуя о прошлом, настоящем и порой предаваясь нежностям. Где-то спустя минут тридцать после того, как мы признались друг другу в том, что спустя шесть лет всё осталось в силе, мы вернулись к теме моей нынешней жизни. И она, услышав о деле Зака Грамари, просила: — Кстати. А ты так и не узнал, кто тебя подставил с этим листком? — Нет. Я общался с этим художником, но он мне отказался рассказать, кто был его клиентом. Говорил, что сам с ним не встречался, а видела его лишь его дочь, которая и передала ему заказ. — А она ничего не говорила? — Почти что нет. Она очень замкнутая, с неё слова выдирать щипцами надо. Ответила лишь, что он попросил держать его имя в секрете. — Да уж… А есть мысли, кто это мог бы быть? — Честно? Нет. Может, это сам прокурор Гэвин… хотя мне он показался честным, пускай и надоедливым парнем. Да и как в 19 лет можно дойти до такого планирования дела? Разве что если его кто-то поддерживает… — Ты сам рассказывал, что Франциске, которая вела дело до Годо, было тринадцать, когда она стала прокурором. Так что всё может быть… — Ну, мне стоило бы знать наверняка. Клавир Гэвин был дебютантом. Да и не выглядел он как какой-то злодей. Обычный прокурор-гитарист… словно прочих удивительных людей в этом празднике жизни не хватало… — А ты сам у него не спрашивал, что да как? — Да нет. Да и с чего бы он мне честно ответил? Он же на весь город назвал меня мошенником и был таков! — Погоди, — на лице у Айрис отобразилась крайне задумчивая физиономия. — Ты сейчас сказал, что он честный парень, и теперь говоришь, что он бы тебе честно не ответил? — Если это действительно его рук дело, то он вряд ли себя сдаст. Ты сама понимаешь, что если меня за такое значка лишили, то его за такое могут и свободы лишить, что уж там какой-то работы. Прокуроры всё-таки госслужащие, представители власти, а не частные практики. — Ты прав. Но я всё же думаю, что не лишним будет его спросить. Кто знает, может это был кто-то третий? — Мысль интересная… Надо будет с ним связаться. Даже если он скажет неправду, это выведет его на чистую воду. Но это завтра уже, а может и чуть позже. — А ты занят? Не то чтобы я… кхм… просто… — заливалась она краской. — А что? Ты что-то хотела? — Да просто меня уже в общежитие не пустят, скорее всего. На часах полночь почти. — Общежитие? — Да, я… забыла сказать. Я недавно смогла составить все документы и восстановилась в нашем университете на факультете искусств. — Искусств? Разве ты не училась раньше на факультете литературы? — Не совсем. Я посещала лекции вместо Долли, пока она занималась своими грязными делишками… встречалась с тобой… и знаешь, встречаться с тобой было в сто раз интереснее, чем изучать Шекспира или какого-нибудь Канта. — Правда? Хотя, это очевидно. Не знаю предмета скучнее философии. — Ну… Экономика. У нас преподаватель на лекциях засыпал… хотя, может, в чём-то она и интересная. Не для меня. — Что правда, то правда. А какую именно профессию осваиваешь? — Ландшафтный дизайнер. А ещё посещаю курсы по дизайну одежды. — Вау. А почему именно такой выбор? — Долгая история. В храме я постоянно ухаживала за садом, двором… каталась на снегоходе, как угорелая — к ландшафтам оттуда тяга пошла. А насчёт одежды — я всегда любила вязать. С тех пор, как свитер тебе связала, так точно в этом убедилась. — Ох, это замечательно! И даже тебе очень идёт. Но ты уверена? — Я мало в чём уверена сейчас, но в этом точно уверена сильнее, чем в остальном. Думаю, что да. — Хорошо. Ну, я помогу, если что вдруг. — Даже в беде рвёшься другим помочь, мученик ты мой, — сказала Айрис, поглаживая меня по щеке. — Бедный, совсем себя не жалеешь… — Да ладно тебе, всего лишь чутка напился. Разве это настолько печально? — Эх… не об этом я… Она лишь грустно вздохнула, а я вспомнил, о чём она смущалась изначально. — Так что ты изначально хотела спросить? — А… В общем, у меня вход в общежитие скоро закроется, я вряд ли успею… Можно я у тебя останусь? — Конечно! Ты ещё спрашиваешь. — Ну, вдруг ты откажешь… — Эх, Айрис. Ни за что, и даже не думай! Не оставлю же я тебя на улице в такой поздний час. — Спасибо, Финни. Ты добрый человек. Самый добрый на свете! — Может быть, но ты точно добрее меня. Ещё немного посидев, мы ушли. В Лос-Анджелесе стоит поздняя ночь: в такое время на улице много находиться опасно для жизни. Поэтому я решил раскошелиться, и вызвал недорогое такси, которое уже через пять минут везло нас ко мне домой.