Котята

Город. Огни. Туман. Все-таки мы умрем. В комнате темный диван, Лучше побудем вдвоем(с)

Дядя Сюэ не удивился — или очень хорошо тактически-хуически сделал вид, что совершенно не удивился «смене курса» от свежеприобретенного племянничка. И что репетитор «как раз» — сказал. Шёл медведь (Мо Жань) по лесу, видит — машина (маленькое красное платье на однокласснике) горит. Сел на жопу ровно и сгорел. Вернее — лето тогда пришло, а каникулы ещё нет, а Чу Ваньнин приходил в школу как обычно, это Мо Жань с ума совсем отъехал. Потому что решил учиться дальше — в смысле: ученье свет, словно хуй дроченый в жопу пидора… Потому что нельзя было допустить, чтобы после всего произошедшего, он бы ушёл, а он бы — остался. То есть Мо Жань бы, следуя зову чести да совести, шкурно-животного интереса ещё и нежелания увеличивать и без того немаленький родственный долг, ушёл в свободное взрослое плавание, а Чу Ваньнин остался в школе. Дальше. И за соседней с ним партой сидел бы Мэй Ханьсюэ или ещё кто-нибудь чужой, другой, не Мо Жань. Смотрел бы на Чу Ваньнина. Пялился. Пытался списать уравнение или вообще ручку там попросить, руки бы тянул… грязные. Думать о таком было невыносимо — Мо Жань и не думал поэтому. Лето, вон, пришло, а даже если и каникулы ещё не, то все равно недолго осталось. Мо Жань ничего такого не… сказанул, конечно. Ну, про лапы чужие гипотетические и про то, что кто-то чужой примется подсаживать ученика Чу на канат. Никому не. Это было бы совсем неправильно и стыдно, поэтому он стоически перетерпел насмешки Мэн-Мэна (не совсем стоически, пришлось несколько раз напомнить о том, какие сайты посещал его братец), радостное оживление дядюшки Сюэ, знакомство с репетитором по высшей математике, которую звали Ши Минзцин и которая была похожей на сказочную фею, а не на высшую математику, но… Но Чу Ваньнину он не сказал ничего. Ничего такого. Ничего такого пидорского и что с языка жглось, чесалось и… «Это Чу Ваньнин». Ну охуеть теперь! Мало того, что заболел в начале июня и перед самыми итоговыми тестами, мало того, что тётушка Ван поймала и в зубы вместе с градусником засунула с десяток кружек с отварами, настоями и фиг пойми чем ещё, мало того, что сопли до колен и голова тяжёлая, гулко-запустевшая: ни видосов посмотреть, ни поиграть, лежи и более себе как примерный пациент, так ещё и письма такие летят. Сообщения. Это, говорит, Чу Ваньнин. А то Мо Жань не в курсе, чей номер выиискивал, выпрашивал, выслеживал и в итоге в электронной школьной карточке подсмотрел, потому что кое-кто принципиальный принципиально против соцсетей, ага. Пока Мо Жань трогал буквы на экране пальцем, чтобы убедиться в реальности и не бредово-болезненности происходящего, сообщение исчезло и появилось снова в тщательно отредактированном варианте. «Сейчас перемена перед математикой. Твой брат сказал учителю Цзян, что ты заболел. Не забудь посмотреть задания». Как предусмотрительно, вы только гляньте! Мо Жань фыркнул соплями в телефон, поморщился, стёр капли и быстро-быстро напечатал ответ.

«Прошёл только один урок, а ты уже соскучился?»

Конечно Чу Ваньнин прочитал. Конечно Чу Ваньнин замолчал. И на урок математики, и потом. Мо Жань не то чтобы не сомневался… но сопли разжижали его и без того не слишком хорошо державшие форму мозги, наверное. Иначе разве пустил…ся бы он мысленно по морям памяти на ту высокую-высокую гору за надежно запертые двери. Время от времени проталкивая по пищеводу очередной глоток целебного отвара и проверяя пустой справедливым укором экран телефона. Этот Чу Ваньнин демонстративно… прочитал и молчал! Как будто совершенно не был ни в чем… виноватым. Ни в твёрдом и незыблемом решении одной там псины продолжать образование-образование, ни в тяжести сделавшегося вдруг слишком тёплым одеяла на груди и бёдрах, ни в чём, ни в чём! Сука. Мо Жань ворочался на сбитой куда-то под поясницу простыне и упорно про это не думал. Про это все — красное, красное, красное. Щеки, уши, костяшки сжатых кулаков, колени. Платье. Платье билось на ветру его температурного разума как знамя внезапных прозрений, решений и озарений в курсе жизни, карьеры и судьбы, но Мо Жань ничуть не желал сдаваться ему без боя. Без сопротивления и попыток вернуться в нормальную ровную колею. Чу Ваньнин, к слову и его чести сказать, тоже старался, так-то. Нормально и нормальным, нормальными… быть. Сидел на следующий после платьевого инцидента день с такой же ровной спиной и сведёнными под белой-белой рубашкой лопатками. И тетрадь закрывал локтем, чтобы Мо Жань не поддавался всяким там искушениям насчёт подсмотреть ход математической мысли. И на обеде взял копченый тофу как обычно. Но… Неизвестно, кто (кто — больше) был в этом виноват, но ничего как раньше не выходило, не складывалось, не получалось. Ни на математике, ни на канате, ни по дороге домой — они жили в соседних кварталах, как оказалось, тех же университетских, только Чу Ваньнину следовало сходить спустя две остановки, а Мо Жань каждый раз пропускал свою (не) специально и говорил, что теперь уже все равно мимо и «пробегусь потом пешком, не так уж далеко, ну». А после платьевого красного дня календаря приходилось следить за новыми (странными) вещами. Например, чтобы на поручне в автобусе их ладони не соприкасались. И чтобы не утыкаться случайно носом в чужой затылок, когда новая порция школьников утрамбовывается. И чтобы не задеть чужое плечо рюкзаком, когда разворачиваешься у чужого дома. И… говорить тоже нельзя. Про это. Ну… Говорить нельзя, а написать-то можно. Вопреки всем правилам «безопасности в сети». Мо Жаню не стыдно, ему горячо в висках и кишках было, когда он снова открыл их не слишком длинный диалог и набрал:

«Ну все, даже дополнительные занятия кончились!»

И ещё, почему-то:

«А платье ты себе оставил, потому что понравилось, да?»

А вот на это мы отвечаем сразу, надо же, да! «Ничего мне не... что там может понравиться!». У него температура, это ясно, тётушка Ван скоро вернётся из своей замечательной клиники замечательной медицины с обновлённым лечебным запасом, интересно, а у Чу Ваньнина тогда — что? Если он не молчит и не ругается, и нахер не посылает с такими приколами, то есть он же умеет, может, колючка-шипучка та ещё, а вот поди ж ты. Ведёт диалог на тему красного и платьевого. Бесстыдник. Оба два. Ну и фиг с ним — Мо Жань поерзал ещё и про тяжесть одеяла забыл. Про все, кроме гладкого и нагревшегося от его пальцев экрана. Голосовые ведь… тоже можно. Раз занятия кончились. И обратный путь — двенадцать остановок.

«А мне понравилось. Посмотреть… пиздец как хочу. И потрогать. Помнишь, мы тест проходили на это, как его, главный тип восприятия? Мне все потрогать нужно».

Чу Ваньнин слушает. Слушает и молчит остановки, наверное, три — Мо Жань успевает заново вспотеть и замерзнуть под вторым одеялом, когда получает ответ. «Это называется кинестетический тип восприятия информации». Потом голосовое обрывается коротким кашлем. А потом наново… храбро так: «Но оно приятное на ощупь, так что неудивительно». Мо Жань успевает передумать кучу вещей за те несколько секунд, пока садится удобнее, подсовывая под спину подушку — вроде того вещей, что Чу Ваньнин его сейчас заблокирует, а ещё, что потрогать реально хочется… но не отдельно, а именно в комплекте чтобы…с.

«Ты ходячий Гугл. Бля, то есть… то есть ты тоже заценил, да? А ещё тебе очень идёт красный… мояоченькрасиваядевочка».

Блядь… блядьблядьблядь! Оно само! Мо Жань не хотел. Он не виноват. «Мо Вэйюй! Байду» Поправил же! Нашёл, блин, время и мозговые клетки. «И поисковая система не может ходить, и... И я не умею ходить в платьях».

«Да хоть Бэйдоу! Я ж не криповый повёрнутый на технологиях псих, чтобы хотеть… трогать поисковую систему».

Ага, ты всего лишь лежишь со стояком из-за чертового выскочки-одноклассника в платье — позор! — твоей тётушки. Ничего крипового или странного, абсолютно, абсолютно.

«И тебе вовсе не нужно в нем куда-то… ходить.»

И вовсе не потому, что кто-то только что представил, как чужой…чужие ещё увидеть смогут, и прикусил язык от густой темной ярости до солёного и больного.

«Вообще не нужно. Ходить. Просто… дашь мне… потрогать»

«Я и не говорил, что ты псих. Даже в математике делаешь успехи. То есть, я хотел сказать... Потро... гать?» Нет, ну теперь-то уже как… Как не зажмуриться на секунду, решительно не зажать телефон плечом и сделавшимися вдруг удивительно неловкими руками под тяжелое тёплое одеяло, под резинку трусов. А…га. «Делаешь успехи» — звучит даже приятно как-то… И хорошо. Он сделает. И успехи, и… ох, блядь, пальцы скользят и пачкаются — и бедра сами собой подкидываются вверх. Сколько там остановок прошло? Хватило ли времени с прямой спиной, в образцово-стрелочных брюках и белой-белой даже после целого школьного дня рубашке добраться до дома? И до пакета в шкафу, того самого, который следовало бы вернуть на место, вдруг тётушка Ван хватится своего…

«Держу пари, что ты сейчас на него смотришь. Или даже уже надел, а? Нетерпеливый… вая. Ты можешь представить, что… что это я и мои руки. Ничего же страшного не случится!»

«Ничего я не...» А звукопередача у динамика отличная, улавливатель шумов тоже, и Мо Жань слышит, как... Шуршит. Шелково, гладко, шелестит же. И вообще, это красное, словно... В весеннем доме! Или на свадьбе. Непонятно, что хуже. Нет, нет, ни в коем случае не стал бы оскорблять достопочтенную обладательницу платья, только думается вовсе не о ней. А очень даже о... «Оно мягкое, и... И слишком сильно обтягивает на... бёдрах. Я читал, что обычно, если слишком узко, девушки надевают чулки, то есть...» То есть «читал», да!? То есть этот паршивец, пока Мо Жань сомневался в… в (а)моральности, страдал и напрягал тело и душу в попытке избавиться от сомнительного во всех отношениях мыслеобраза… Он читал! и… может даже картинки рассматривал всякие! И чулки, ох, блядь.

«Бля-я-дь, Чу Ваньнин, ты все-таки самая настоящая сука! Я пиздец как хочу тебя увидеть сейчас… Просто… заткнуть твой блядский рот этим чулками, про которые ты где-то хуй пойми где вычитал в Байду, и самому проверить… Насколько узко»

Это не он дышит так тяжело и шумно, представляя, как высоко задерется ткань подола, если провести ладонями по чужим бёдрам вверх. Как она собьётся ещё в складки где-то на поясе — красным, красной чертой и линией. «Но я... Я смотрел, что делать, если платье слишком узкое» Но оправдание не поможет, да и не оправдание это вовсе, а платье... Платье ложится на чужое тело, шелк мягко шуршит. И эти грязные слова, которые Мо Жань, Мо Вэйюй откуда-то знает, они сами... Хоть логарифмы снова вспоминай, только это не поможет, если прд зажмуренными плотно-плотно веками Чу Ваньнин опускается на колени, придерживая подол. «Тебе пришлось бы... тщательно проверять. Потому что я совсем не знаю, как... правильно» Не знает, ага, но у бедер так жарко, и вообще жарко, а нечего было окно закрывать, и дверь тоже, чтобы разговора не было слышно, даже если один дома, даже если на положении официально больного-простуженного, и проглатывает язык вперемешку с горячей слюной, наполовину проглатывает и давится так точно, когда слышит — совершенно точно с л ы ш и т — как чужие колени встречаются с полом, это точно колени, да, и звук сминаемой ткани, и чужой длинный выдох, и главное — главное — как Чу Ваньнин соглашается. Ну, то есть, проверять, проверить, то есть ему не… Он до сих пор не заблокировал его к чертям и он сам — сам — сам пришел домой, развернул пакет, надел это блядское платье и опустился на колени, точно на колени.

«Скажи, что ты не стала надевать его поверх трусов, да? Я думаю, ты уже успела испачкать… такое красивое платье»

Язык заплетается, пока Мо Жань торопиться толкаться в плотно сжатую ладонь. Голос у Мо Жаня незнакомый, но это просто в горле пересыхает, и хочется облизнуть губы, потому что... «Мо Вэйюй, ты бесстыдник!» Почти шипит. Но ведь этот бесстыдник угадал, а не подтвердить догадку не... педагогично. «Сам бы посмотрел и убедился, что... я снова в… нём. Тело под этим шелком слишком чувствительное. Он... тонкий»

«Спорим, ты сможешь кончить без рук?»

То есть… без рук. То есть, когда Мо Жань слышит это «бесстыдник», то внутренности тут же взвиваются непреодолимым (он и не пытается «одолеть») желанием подтвердить… И ещё бесстыднее. С Чу Ваньнином. Дальше и… дальше. Делать больше, говорить странные вещи, определенно смущающие, но такие офигительно нужные прямо сейчас вещи. Прямо сейчас ему н у ж н о кончить, но не первым же!

«Если включишь видео и… Я буду смотреть. Потому что это ты бесстыдная сучка»

«Мо Вэйюй ты...» Мо Жань его видит. Нахуй видео, нахуй технологии, ему и глаза уже закрывать не нужно — его сучка стоя на коленях сильнее разводит бедра и чувствует, как прохладный шелк проезжается по... Да, по тому самому и проезжается, так ощутимо, словно никакого шелка и нет вовсе, а только его руки. Мо Жаня. И что сквозь стиснутые зубы тоже не удержать, не удержаться. «По... том… Это же просто шёлк, почему… так?» Если совсем уж честно, то идея «продержаться дольше» кажется Мо Жаню далеко не такой гениальной (или исполнимой), да и видео… зачем ему видео, если на чужом оборванном выдохе-всхлипе обещание «потом», и это значит, что будет ещё, что они, у них, ох, на этом самом «потом» у Мо Жаня темнеет перед глазами до ярких звёзд на фоне. Бэйдоу ночного неба.

«Блядь-блядь-блядь, это просто ты… Не открывай глаза! Я… хочу… тебя… укусить. В это место на шее, сзади, и ладонь на… горло. Моя охуенная девочка, самая горячая, самая»

Мо Жань сбивается на совсем невнятный полушёпот-полускулёж, потому что хорошо-хорошо-сладко, и от напряжения, накатывающего частыми волнами, сводит все-все мышцы в теле — куда там лазанию по канату. Чу Ваньнин перед его глазами снова всхлипывает, поднося к горлу ладонь, а ткань скользит, шуршит, мажется, и по головке тоже скользит, и Чу Ваньнин дрожит всем телом, представив на горле чужую ладонь, и это сдавленное, сорванное "Мо... Жань". И резкое движение бедрами, и отлетевший в сторону телефон... И то, что его сучка и впрямь не прикасается к себе — хватает шелка, зажимает рот рукой, пока внутри все скручивает от удовольствия. Если бы Мо Жань не только видел, он бы. Он бы. Он не успевает запомнить, кто из них не выдерживает и срывается первым. Приглушённый — и все равно слишком яркий и четкий стук, вздох, стон, Мо Жань буквально чувствует на губах это «Мо Жань», и это как удар по спусковому крючку означает «можно». Можно. Пятками и затылком упираясь в глухо скрипнувшую постель, выгибаясь почти дугой и двигая ладонью быстро-быстро, так, что даже чуть больно, горячо и мокро — от корней волос до костей, вглубь и наружу, болезненно-сладко, хорошо-хорошо. Хорошо. Мо Жань вытирает ладонь о футболку, которая валяется на полу, и мысленно отмечает её как требующую… ох… ручной стирки. Телефон в его руке молчит, но он наверное все ещё не… не вернулся в ум и разум после оргазма, потому что прижимает нагревшийся пластик почти к самым губам и говорит:

«Ты… хорошая девочка, Чу Ваньнин. Моя самая охуенная девочка».

Никто не узнает. Ник-то. А футболку он постирает завтра. А Чу Ваньнин постирает… платье. Да? И никто ничего не. Никто ничего.