Macht

Утро — тот период времени, когда Людвиг раскрывается на полную. Ночь без кошмаров и на удобной живой и горячей подушке помогают ему в этом, из-за чего с первыми лучами крадущегося в небольшую щель между шторами солнца он уже готов делать что угодно. И обычно ему угодна самая базовая и плотская вещь, которая ему нравится так же, как и его "жертве". Брагинский просыпается от наглых прохладных ладоней, ползущих под футболкой и оглаживающих кончиками пальцев выступы мышц пресса. Германия их любит особой любовью, избегая слов «фиксация» и «извращение» — своего мужа он может любить как ему хочется, но так, чтобы удовольствие было обоюдным. И Иван будет лгать, если скажет, что ему не нравится внимание такого рода. Ему льстят жадные взгляды и жаждущие прикосновения, которые становятся одной из причин, ради которой он готов тратить пару часов в неделю на физические нагрузки. — Не двигайся, пожалуйста, — просит Людвиг, приподнимаясь и целуя приоткрытые губы, нагло прикусывая нижнюю. Россия не остаётся в долгу, утягивая своего немца в горячий и страстный поцелуй, вызывающий тихий стон где-то в горле. Двигаться Иван не двигается, пусть и очень хочется прикоснуться к чужому телу, спине, огладить шрамы и оставить на прохладной коже лёгкие следы пальцев, чтобы потом удерживать Германию на месте за выступающие косточки таза, наблюдая за гибкими движениями, полными похоти и чистого разврата. — Люблю тебя. Людвиг облизывается, целует Ивана в шею, мягко прикусывая клыками, спускается лаской на ключицы, а затем резко перестаёт касаться, вызывая сконфуженный вздох, полный невероятной печали и вызывающий усмешку. Немец не хочет мучить так долго, лишь провоцирует, а потому ладони оглаживают мускулистую грудь, вздымающуюся в понятном возбуждении, опускаются на пресс и ниже, указательным пальцем проводя дорожку от пупка к кромке пижамных штанов, чью резинку он царапает ногтями. Под тёплой тканью выступает заметное возбуждение, которое штаны не способны скрыть. Людвиг опускает их, мягко фыркая тогда, когда возбуждённый член предстаёт перед ним во всей своей красе, с розовой от прилившей крови головкой и небольшой каплей предэякулята. Несколько вариантов последующих событий проскальзывают в голове Германии, но он выбирает один самый подходящий, закрепляя его касанием кольца пальцев у основания. Пальцы не сходятся парой миллиметров, и это не волнует никого из них, уж точно не Людвига, занятого мягкими и медленными движениями от основания до головки, которую он массирует большим пальцем, растирая естественную смазку и играясь с крайней плотью, чтобы потом вновь вернуться вниз, лаская пульсирующую венку, и к мошонке, поджимающейся на его движения, прикосновения к которой вызывают у России тихие стоны. — Du bist so schön, — шепчет немец, вынужденно отодвигаясь и потягиваясь к прикроватной тумбочке, чтобы достать оттуда тюбик со смазкой и презерватив. — Jetzt sind Sie sehr schön, Herr Verführer, — отвечает ему Иван, выстанывая окончание слова, когда Людвиг разрывает зубами пластиковую упаковку и раскатывает по члену латекс, чтобы после капнуть прохладной смазкой на головку, не жалея тюбик. Смазка стекает вниз, пачкает простыни, застывая на них влажным пятном, но с этим они разберутся потом. Германия растирает остатки по всей длине, уделяя внимание головке, а затем раздевается. Медленно и показушно, зная, что его пожирают глазами. Брагинского не смущают чужие шрамы, глаза притягивает именно сам Людвиг, плавный и грациозный, как кошка, и такой же опасный. Большая кошка, которой он сдаётся и которую любит, несмотря на коготки и зубки. Германия удобно устраивается на чужих бёдрах, отираясь ягодицами о чувствительную кожу и прижимаясь к нуждающемуся в разрядке члену. Игривый поцелуй в губы — Россия пытается потянуться следом, но наталкивается на ладонь — и осторожное движение сверху вниз. Людвиг стонет, когда в него входит головка, двигает тазом, пропуская горячую плоть глубже, и улыбается, смотря в голубые глаза, покрытые пеленой похоти. Кому-то из них хочется быстрее, не обязательно даже глубже, а ещё коснуться. До дрожи в костях и сирены в голове — коснуться впалого живота, поддержать за ноги, позволяя опуститься ниже, но нельзя. И Брагинскому даже не нужны никакие верёвки, чтобы исполнить чужую просьбу. У него есть только железная выдержка, покрывающаяся ржавчиной и скрипящая звеньями, едва немец принимается ритмично двигаться, то пуская глубже в себя, то оставляя внутри только головку. Иван знает, насколько его немец гибкий, подтверждая свои знания чужим движением поясницы и громким стоном, срывающимся с искусанных губ. Людвиг наслаждается ощущениями, плавными толчками в его собственном ритме, пробивающими сладкой дрожью вдоль позвоночника, оседающей в копчике и даже глубже, вынуждая рефлекторно двигаться под нужным углом, чтобы звёзды внутри проникли под веки разноцветными вспышками. Внутри горячо, жарко и каждая пульсация члена отдаётся в мышцах, принося удовольствие. Какой-то тёмной части в его голове хочется, чтобы Брагинский двигался сам, схватил Германию за бёдра и глубоко вколачивался, вызывая болезненно-приятные ощущения, смешивающиеся с синяками, поцелуями и засосами, оставленными по всему телу там, где Россия только мог дотянуться. Но сегодня утром Людвиг хочет иметь полную власть и делать всё так, как хочется ему. И вполне ожидаемо, что подобному желанию Иван покоряется целиком и полностью. Германия чуть сбивается с ритма, полностью концентрируясь на дыхании и расслаблении, чтобы опуститься до упора и приятного давления внутри, на самой грани с болью, которую приносит чужой размер. Пару минут он вновь привыкает, медленно двигаясь вперёд и назад, постанывая от комка возбуждения в самом низу живота, отдающего жадной пульсацией в его собственном члене, изнывающим без ласки и прикосновений, пачкающим кожу предэякулятом и оставляющим между открытой головкой и животом тоненькую рвущуюся ниточку смазки. Мысль о руке помощи он отметает сразу — сам. Брагинский сейчас не более, чем инструмент похоти. Горячий — в прямом и переносном смыслах, — жадный, сильный, постанывающий на каждом движении, но всё ещё инструмент, который не против таковым быть. — М-м, — стонет немец, приподнимаясь максимально высоко и рвано опускаясь, до пошлого хлопка кожи. Внутренности обжигает приятной волной, с губ срывается приятно перекатывающееся на языке имя, и он толкается бёдрами в воздух, нуждаясь в контакте, который ему приносит собственная ладонь, отирающая кожицу вокруг ставшей крайне чувствительной головки. Приятный контраст холода снаружи и почти-пожара внутри подводит к грани слишком быстро, и Людвиг сжимает себя у основания продлевая свою сладкую муку. Продлить надолго не получается, Брагинский под ним нагло толкается бёдрами против ритма, и мышцы нервно сжимаются, пульсируя в ритм вспыхнувшего под веками белого света и волны удовольствия. По кулаку медленно стекают горячие капли, которые Германия стряхивает и стирает об и так испачканную простынь, а затем внимательно смотрит на посмевшего нарушить его просьбу Ивана, смотрящего на него самым что ни на есть щенячьим взглядом, полным сожаления без раскаяния и дрожащим дымкой возбуждения. Этот взгляд показывает одну важную вещь: Россия очень хочет кончить. До дрожи в коленях и боли в яичках. — Bitte? — просит он, и Людвиг укладывает ладонь поверх его живота, легко царапая кожу ногтями, раздумывая. Он может наказать Ивана, может помиловать и дать ему то, что он хочет. И ни с тем, ни с другим Брагинский ничего не сможет поделать, кроме как послушаться. — Пожалуйста-пожалуйста? Германия встаёт, вызывая у России нервный вздох, стягивает ставший ненужным презерватив, выкидывая его куда-то в угол комнаты, точно попадая в ведро, а затем проходится пальцами по всей длине, сжимая головку и прижимая к ней крайнюю плоть. Несколько долгих движений от основания к вершине, и Брагинский кончает под сбивчивый шепот на смеси двух языков, пачкая простыни, ладонь своего немца и парой капель попадая на лицо довольного Людвига, слизывающего капли спермы с губ. — Я очень хочу тебя наказать, — шепчет немец в самое ухо, укладываясь рядом со своим русским. — Пока я не придумал, что именно с тобой сделать, — он водит невидимые линии по чужой груди, рисуя такое же невидимое сердечко поверх замедляющегося после жаркого секса сердца России, — но как придумаю, то... — Мне уже это не нравится, — Иван подчёркивает слово «нет», чтобы не навести Людвига на мысль, что наказание ему понравится. Как будто его немец не знает этого заранее. Знает, конечно. Просто хорошо притворяется. — Это очень хорошо, — фыркает Людвиг, заставляя Россию вздрогнуть от ощущения дыхания на покрытой испариной коже. — Люблю тебя. — И я тебя тоже люблю.