Пляска Смерти

      — Не могу, Бен! Хочу домой, — Клаус согнулся пополам у стены ночного клуба. Ломка сводила живот. После ухода от Селин он оббежал уже три бара, а Лютера нигде не было.       — Да соберись ты! Ты обязан найти его.       — У меня ломка. Не могу больше! — завыл тот и отвернулся от Бена, зашагав к остановке, но призрак брата встал перед ним, — И что же ты хочешь сделать? Бен, глупый братец, я же могу… просто пройти сквозь тебя, — Клаус сложил руки перед собой будто нырнуть в воду захотел и прошёл дальше, оставив недовольного Бена позади.       — Ты можешь, — Бен склонил голову, появившись сбоку, — Но ты бросил Лютера. Ты пообещал Селин.       Имя Селин подействовало как удар хлыстом. Клаус шумно выдохнул, представив её разочарованный взгляд. Именно этого он боялся больше крика.       — Ладно, — процедил он сквозь зубы, — Куда идти?       Они завернули за угол, и картина объяснила всё: у чёрной машины валялся разбитый автомат с напитками, банки катались по асфальту. Бен и Клаус переглянулись.       — Похоже на него, — пробормотал Клаус, подбирая банку колы и подкидывая её в воздух, - Ха, как же удобно всё складывается, прямо подсказка свыше, - иронично выдохнул он.       Бешено орущая музыка била всем по ушам, но только номер Четыре зажал их руками. Он подумал, что первый раз в жизни так реагирует на клубную музыку. Его окликнул Бен и тогда перед ними предстал Лютер без рубашки, танцующий среди всех этих пьяных людей.       — Лютер! Ты что делаешь? — Клаус пробился к нему, перекрикивая бит.       — Клаус! Мой брат! Ты не представляешь насколько здесь все крутые!       — Представляю, пойдём от сюда. Нам надо домой!       — Ты пробовал это? — Лютер не реагировал на просьбы Клауса. Он поднёс таблетку в руке прямо около его лица, — Классная штука!       — Пробовал, но тебе это не нужно! Идём, чёрт тебя побери!       — Нет, ты не представляешь насколько мне весело! Пошло всё к чёрту, я буду…       Клаус выхватил таблетку и швырнул её в толпу. Лютер на секунду замер, озадаченный, но его внимание тут же перехватила девушка в меховом болеро. Клаус отвернулся — и увидел ту самую таблетку, лежащую у его ног. Бен что-то кричал, но всё внутри Клауса вдруг стихло, и в этой тишине остался только назойливый зов маленького цветного кружка на грязном полу. И лишь прыгнув под ноги толпы, танцующей под рейв, зов утих, сопровождаясь тупой болью в голове и потемненимем в глазах.       ***       Бескрайнее поле. Чёрно-белый мир. Клаус бежал, не зная куда, пока девочка на велосипеде не указала на ветхую халупу. Дверь скрипнула.       Внутри — пустая парикмахерская в стиле шестидесятых. Тишина. Клаус медленно сел на центральное кресло и закрыл глаза. Мыслей не было, только белый шум в голове.       Внезапно раздался звук шагов. Клаус не повернулся на них: не успел. Его лицо тут же крепко обмотали мокрым горячим полотенцем. Он вздрогнул, но не сопротивлялся. Через несколько минут полотенце сняли, нанесли пену для бритья — рвано, агрессивно.       — Помазок для бритья, — сразу подумал Клаус.       — Почему так долго? — раздался нетерпеливый голос. Клаус резко раскрыл глаза и над собой увидел до боли знакомое лицо.       — Пап?! — он нахмурился и захотел встать, но Реджинальд, не заботясь о комфорте сына, надавил ему на лоб, чтобы уложить обратно.       — Я думал, ты, номер Четыре, наконец используешь свой дар и вызовешь меня. Но нет. Ты предпочитаешь травить себя этой дрянью!       — Я боялся! — выдохнул Клаус. — Ты запирал меня в склепе. Я был ребёнком!       — Вы никогда не были детьми. Вы были созданы, чтобы защитить мир.       — Да от чего?       — От апокалипсиса, конечно же, — сказал Реджинальд, словно что-то очевидное, — Я думал, что моя смерть будет для вас стимулом работать намного усерднее, но верно ошибся. Вы разобщены, слабы. И ты — самый слабый. Ты прячешься от духов, от страха, от ответственности за свою семью. Эта твоя... мягкотелость погубит не только тебя.       — Так, стоп, стоп. Ты что… Покончил с собой? — тот кивнул, — Как похоже на тебя! Ты мог просто письмо написать или же позвонить!       — А ты бы взял трубку? — Клаус задумался и решил, что ни за что на свете.       — А как же остальные? — вдруг вспомнил он, — Лютер, к слову, нашёл все свои письма, которые он отсылал тебе с Луны не вскрытыми.       — Это моя ошибка. Признаю… — Клаус посмотрел на отца с надеждой. Реджинальд выпрямился и взглянул в сторону, а затем обратно на номера Четыре, — Надо было их сжечь.       Клаус цыкнул, а Реджинальд резко провёл опасной бритвой вверх по горлу сына, срезая щетину.       — Ай-ай-ай. Аккуратнее, — предупредил Клаус.       — Не волнуйся, сын, — тот остановился и взглянул на него, — Ты всё равно мёртв, — а затем продолжил своё дело.       — Ах, — вздохнул Харгривз, — Наконец-то… — Клаус расслабился. Эти слова отца были для него тревожными, но настолько утешающего облегчения никогда в жизни не ощущал.       — Вот что я скажу тебе, — Харгривз старший обратил на себя внимание, — Этот мир вам ещё не понятен, вы должны беречь её...       Голос отца стал накладываться на нарастающий гул. Он растворялся, не договорив самого главного.       ***       Музыка ворвалась в сознание, громкая и чуждая. Клаус открыл глаза. Перед ним — грязный пол клуба, чужие ноги и цветная таблетка в полушаге от пальцев. Мысли нахлынули, принеся с собой всю тяжесть трезвости и стыда. Он с отвращением отшвырнул таблетку ногой и, поднявшись, с новой решимостью направился вытаскивать Лютера из этого ада.       К тому времени как начало светать, Эллисон и Селин добрались до края города, где асфальт сменился гравийной дорогой, петляющей меж сосен. Тишина здесь была иной, что-то выжидающей. Вскоре начал угадываться контур большого дома, чьи окна, отражая бледное предрассветное небо, смотрели на приезжих пустыми чёрными квадратами.       — Выглядит нежилым, — тихо сказала Селин, но её рука уже потянулась к ручке двери. Не для того, чтобы открыть — чтобы почувствовать температуру металла. Старая привычка: холодное значит давно никто не входил, тёплое — ловушка.       Её движение было резко перехвачено. Ладонь Эллисон легла ей на запястье — не грубо, но твёрдо. Сестра покачала головой, и одними губами, старая привычка, которую девушки взяли из игры, когда пытались понимать друг друга без слов, лишь по движениям губ, произнесла: «Сначала периметр. Как раньше».       Щемящее, знакомое чувство кольнуло Селин под рёбра. «Как раньше». До Комиссии. До тёмных комнат. До всех лет разлуки. Она кивнула, почти неосознанно, и их взгляды встретились на долю секунды в них промелькнуло что-то общее, почти забытое: молчаливое понимание тактики.       Они разделились без лишних обсуждений. Эллисон сделала широкий круг по левой стороне участка, внимательно изучая землю. Селин же перепрыгнула через низкие перила крыльца и, пригнувшись, быстро и бесшумно прошлась под окнами справа. Её пальцы скользнули по подоконнику — пыль. Она заглянула внутрь: беспорядок, но беспорядок статичный, застывший. Ни движения, ни намёка на присутствие.       Они встретились у капота машины, вернувшись почти одновременно. Эллисон развела руками. На её лице читалось недоумение. Куда они могли уехать?       Селин сжала переносицу, пытаясь подавить вспышку раздражения. Пустая трата времени, когда его и так не хватает. У них была зацепка, но цель испарилась, словно дым.       — Проклятое место, — прошипела она, бросая последний взгляд на мрачный дом, — Ехать дальше в слепую глупо. Нужны остальные.        — Как приедем домой, нужно собрать остальных...       Обратная дорога в город была молчаливой и напряжённой. Селин, откинувшись на сиденье, смотрела в окно на проплывающие сосны. Её мысли метались между пустым домом, Пятым, и холодным расчётом их следующих шагов. Часть её, выдрессированная Комиссией, требовала действовать немедленно, одной, выследить и устранить угрозу. Другая часть, та самая, что помнила вкус сестринского доверия в детских миссиях, цеплялась за решение вернуться за подмогой. Эллисон права. Это не та угроза, с которой можно играть в героя.       Эллисон, сжимая руль, думала о Ване. О том испуганном, потерянном взгляде, который она видела в доме перед их ссорой. Вина грызла её изнутри острее любой физической боли. Она писала дочери письма, которые та, возможно, никогда не прочитает, но не смогла найти правильных слов для сестры, которая была рядом всю жизнь.       Лютера разбудил громкий звон. Протерев глаза, он не нашёл будильника под рукой, зато рядом лежала очень привлекательная женщина, которую тот еле как смог вспомнить. Паника пробрала его до самых мизинцев на ногах, когда он приподнял одеяло и осознал, что они вдвоём совершенно голые. А звон тем временем продолжался, из-за чего у Лютера в голове нарастала нестерпимая боль. Он завернулся в тонкое одеяльце, найденное на полу и вышел из комнаты. Перед ним возник Клаус с огромным колокольчиком.       — О, проснулся! Ну, и почему ты не спускаешься?       — Я… — его прервали прямо на полуслове.       — Ох, я знаю! — Клаус очень красноречиво посмотрел на комнату Лютера, где уже вставала женщина. Номер Один проследил за взглядом брата, поэтому быстро закрыл дверь, — Да ладно тебе! Чего уж там, все мы взрослые… Погоди. Ты что… — тот очень хорошо понял на что намекал Клаус, поэтому взмолился, что бы он не продолжал, — Так ты девственник! Ну, не теперь, конечно же. Поздравляю!       — Клаус, пожалуйста.       — Ладно-ладно. Спускайся уже на кухню, там у нас небольшое собрание, — тот крикнул и взмахнул руками, отчего колокольчик снова издал звук, поэтому в голове Лютера вновь вспыхнула боль.       Он ввалился на кухню и, можно сказать, лёг на стол. Следом зашёл Пятый в пижаме и сел рядом, перехватив кружку с кофе, которую Клаус хотел передать Лютеру. Номер Один недовольно покосился на брата, но в его руке тут же оказалась другая наполненная кружка.       — Ты выглядишь так, будто Луна упала тебе на голову. Дважды, — заметил Пятый. Голос был ровным, без привычной колкости. Это было почти обескураживающе.       — Оставь, — пробурчал Лютер и обратился к Клаусу, — Что за собрание? Где Эллисон и Селин?       — Да, собрание…       — А как же Эллисон с Селин? А Ваня? — Бен его прервал. Он чувствовал себя, как не в своей тарелке, когда за столом не оказалось других членов семьи.       — Раз уж я не смог отыскать других, то начнём так… Я хотел сказать вам всем, что…       — Пауза! — недовольно воскликнул Бен, и Клаус на две секунды замолчал.       — …Что папа покончил с собой… — он сложил ладони вместе и взглянул на братьев.       — Я пошел, — твёрдо сказал Лютер после воцарившейся тишины.       Он не желал слушать никого, кто хотел уверить его, будто отец, принципиальный, не терпящий нелепых выходок, отец покончил с собой. Это никак не укладывалось в голове. Кроме него ещё и Пятый, подумав, что Клаус не в себе, поднялся с места.       — Да стойте вы! Я же правду говорю! — крикнул номер Четыре. Лютер скривился от головной боли, но всё же остановился.       — Ты пьян? — спросил Пятый, подняв брови.       — Нет. Нет! Я первый раз в своей жизни трезв, поэтому послушайте, — продолжал Клаус, — Вчера вечером я... говорил с отцом.       Пятый замер. Не моргнул. Просто замер, как хищник, уловивший первый звук. Лютер же резко выпрямился, игнорируя вспышку боли.       — Что? — это был не вопрос, а угроза.       — Точнее... ну как. Он явился ко мне. Не знаю, сам не до конца понял, но это точно был он. Можете мне верить.       — И о чём же вы беседовали? — голос Пятого был тише шелеста бумаги.       Клаус проглотил комок. Он смотрел не на Лютера, а на Пятого, будто ища в нём опоры.       — Он сказал, что покончил с собой. Намеренно.       Тишина. Она не была пустой. Она наполнилась гулом отрицания в голове Лютера, ледяными шестерёнками расчётов в голове Пятого, немым ужасом Бена, которого слышал только Клаус.       — Врёшь, — выдохнул Лютер. Его лицо исказилось, — Он не мог. Отец не из таких. Он презирал слабость.       — Это не слабость, — тихо сказал Клаус, — Он всё расчитал. Сказал, что его смерть... должна была стать стимулом. Собрать нас всех вместе.       — Довольно! Твои наркотики и призраки уже достали! Отец умер от сердечного приступа. То, что ты не можешь смириться с тем, что он умер, не глядя на тебя, не даёт тебе права...       — Всё то не глупость, мистер Лютер. Кажется, пришло время всё вам рассказать, — внезапно появившийся Пого заставил присутствующих вздрогнуть, — Сэр Реджинальд Харгривз действительно покончил с жизнью. К моему сожалению, я и Грейс помогли ему в этом. Она была запрограммирована на неоказание первой помощи, поэтому сэр Харгривз не выжил после принесённого ему яда, — лицо Пого выражало такую скорбь и стыд, что Клаус сжалился над ним.       Лютер смотрел на него, и в его глазах медленно гасло неверие, сменяясь чем-то худшим — осознанием предательства. Предательства не отцом, а тем, кого он считал семьей.       — Вы... вы знали. И молчали.       — Таковы были его указания, мистер Лютер.       — У него же было столько дел, - Лютер пригладил волосы на макушке, - Образцы с Луны! Я столько времени там работал. Отец должен был прислать результаты экспертизы. Он не мог просто уйти, не закончив дела.       — Он сказал... что твои письма с Луны — его ошибка. Что надо было их сжечь, — тихо проблеял Клаус.       Лютер отшатнулся, словно от удара. Слово повисло в воздухе, ядовитое и жестокое. Он развернулся и пошёл к выходу. Походка была тяжёлой, неуверенной.       — Лютер! — крикнул Клаус.       Тот не обернулся. Дверь захлопнулась и на кухне воцарилась тягостная тишина. Пого опустил голову.       — Прошу прощения, — тихо сказал он и, не дожидаясь ответа, исчез в коридоре, будто призрак.       Клаус обхватил себя руками. Пятый всё так же сидел за столом. Он поднял кружку, посмотрел на тёмную жидкость, затем медленно поставил её обратно. Он поднял взгляд на Клауса. В его зелёных глазах не было ни ярости Лютера, ни растерянности. Там была пугающая, абсолютная ясность.       — Видимо он и правда готовил нас к чему-то большему, — он замолчал, мысль была слишком чудовищна, чтобы озвучить её полностью, — Значит, мы не просто пытаемся исправить ошибку. Мы, возможно, играем по сценарию, написанному для нас мёртвым человеком. И чтобы выиграть...       Он не закончил. Взгляд его стал острым, направленным вовнутрь, на пересчёт всех известных данных с учётом этой новой, отвратительной переменной.       — ...надо сначала понять, в какой игре мы на самом деле участвуем, — прошептал Клаус, глядя на уходящую спину Пятого.       Он остался один на кухне, если не считать невидимого Бена. И тишина вокруг была, тяжёлой, полной невысказанных вопросов, ответы на которые могли быть страшнее любой ломки.       С каждой десятой минутой, проведённой здесь, решётки камеры давили на разум. Становилось абсурдно душно. Диего ходил из угла в угол. Каждый шаг отзывался ноющей болью в плече, где пуля Хэйзела оставила свой шрам, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало его изнутри.       Пэтч. Её имя билось в висках молотом обвинения. Убийство Пэтч. Слова, сказанные детективом, всё ещё висели в воздухе камеры, ядовитым смогом. Они оскверняли всё, что он к ней чувствовал. Безумная, колючая и единственно настоящая любовь, которая оставалась у него в этом чертовом городе.       Он не плакал. Диего не мог позволить себе тратить драгоценное время на подобную чушь. А он должен был действовать. Но сейчас, в этой бетонной коробке, его действие свелось к бессильному шаганью. В голове крутилась одна и та же карусель: смех Пэтч, хрипловатый из-за сигарет, взгляд, который видел его насквозь, и её тело, лежащее в том трёклятом мотельном номере.       Да, они кричали друг на друга. Да, она выгоняла его из своего кабинета, а он называл её упрямой идиоткой. Но в этом была правда. Она не боялась его, не преклонялась. Она видела Диего. И где-то между взаимными обвинениями и кружками остывшего кофе родилось что-то хрупкое и яростное. Что-то своё.       А теперь её не было. Её забрали. И хуже того, что имя её убийцы пытались пришить к нему. К нему, который рвал на себе волосы от ярости и беспомощности, который поклялся найти того, кто это сделал, и разорвать его на части.       Но был и другой гвоздь, вбитый в сознание: Эллисон и Селин. Он выставил их, как дурак. Отправил одних в логово того психа Дженкинса. А подумал ли он, что его сёстры могут оказаться в опасности вдвойне? Если с ними что-то случится из-за его слепой жажды мести…       Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Больная рука вздёрнулась в судороге, но он даже не почувствовал. Внутри бушевала ярость и страх. Он подошёл к решётке, ухватился за холодные прутья лбом. Закрыл глаза. За её смерть будет месть. За своих сестёр ответственность.       Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Не резко, по-солдатски, а всем телом, натянутым как струна. В дверной проём камеры вошёл Биман. Детектив. Человек, который произнёс приговор.       Диего бросился к решётке, вцепившись в неё пальцами. В его глазах горел не просто протест.       — Твои отпечатки нашли на месте происшествия, Харгривз, — начал Биман, и каждый звук был как удар тупым ножом, — Кроме этого многие видели тебя в окружении потерянных много лет назад двух подростков… Как это возможно?       Голос Диего вышел сдавленным, прорвавшимся сквозь ком в горле:       — Я тоже задаюсь этим вопросом, Биман.       Он не стал вдаваться в подробности. Это не имело значения. Имело значение только одно.       — Все знают, что у вас с Пэтч были не лучшие, напряженные отношения…       Диего аж отшатнулся от решётки, как от удара током.       — Это она так сказала? — вырвалось у него, и в голосе впервые зазвучала не ярость, а что-то сломанное, почти молящее. Скажи, что нет. Скажи, что она не думала так в конце.       — Это я так сказал, — прозвучало наконец. И в этих словах не было обвинения. Была… констатация, — Но я понимаю, что ты бы такого не совершил.       Диего почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Не облегчение. Скорее, признание. Признание от чужого человека, который всё-таки понял. Понял главное.       — Тебя скоро переведут в загородную тюрьму, поэтому… — Биман протянул руку через решётку. Жест был странным, — Удачи, Диего.       Диего машинально протянул свою. Ладони встретились. И между ними оказался холодный, твёрдый металл. Ножницы.       Взгляд Диего на секунду встретился со взглядом детектива. Ни слова. Только короткий, едва заметный кивок. Спасибо.       Дверь захлопнулась. Диего остался один, сжимая в потной ладони маленький, хлипкий ключ к своей свободе. Он медленно вернулся к лавке и опустился на неё. Прошла минута. Тишина в камере была оглушительной.       Диего вздохнул. Глубоко. В последний раз. И поднял глаза к замочной скважине. Лезвия дрогнули, приподнялись в воздухе, послушные его воле, его боли, его безумной, мёртвой любви. Через минуту камера была пуста.       Было утро, поэтому все плелись мимо друг друга как сонные мухи, не обращая внимания на человека в чёрном костюме. Диего облазил все переулки и подворотни, лишь бы остаться незамеченным каким-нибудь «жаворонком», которому утро только в радость. Понадобилось два часа, чтобы добраться до дома, но как только парадный вход показался в поле зрения, тот сразу же метнулся к нему, вошел в дом и взлетел вверх по лестнице, приближаясь к своей комнате. Он услышал приглушенный разговор из комнаты Клауса.       — Хочешь спасть мир? Типа мы вдвоём? — кажется голос принадлежал хозяину комнаты.       — Желательно нет, но я буду работать с тем, кто остался, — юношеский на этот раз голос говорил это надменно.       — С Селин? — резко замолчав, тот продолжил, — Ладно, ладно. Плохая шутка, признаю.       Диего забежал в комнату и нацепил все ремни с ножнами для своих маленьких ножичков. Он не досчитал одного, но решил найти потом. Выходя из комнаты, на пути встретились Пятый и Клаус.       — Ты где был? — спросил Пятый, нахмурившись.       — В тюрьме. Это неважно. Где Лютер и Селин?       — Не знаю. Я не видел Лютера с утра, а Селин со вчерашнего дня.       — Со вчерашнего дня? Она должна быть дома и жалобно смотреть на Пятого, — сказал Диего покосившись на упомянутого брата. Тот лишь ещё больше нахмурился, — Так, хорошо. Значит поехала с Эллисон. А это значит, что они обе в опасности.       — Подожди, ты о чём? — спросил Клаус, он пытался понять о чём вообще говорит брат.       — Дженкинс, — Диего недоумевал почему до этих двоих до сих пор ничего не доходит, — Я и Эллисон хотели поехать к дому его бабки, но меня арестовали. Она должна была ехать одна, но раз Селин нет, то…       — Они уехали вместе, — закончил Пятый, — Значит за них можно не волноваться, — он поджал губы и слегка погладил подбородок.       — В любом случае мы не знаем этого Дженкинса, он может быть намного опаснее. Нужно торопиться.       Проезжая за городом мимо одной маленькой забегаловки, куда обычно заезжают туристы и дальнобойщики, Селин и Эллисон заметили скопление полицейских машин и скорой. Переглянувшись, сёстры решили проверить, что там произошло, в общем-то, не ожидая ничего от этого. Но какого же было удивление, когда местная офицантка почти полностью описала Ваню, упомянув пару, к которой пристали трое мужчин.       Селин стояла около входа в больницу, куда привезли одного из этих мужчин. "Мощный удар электричества" оглушил двоих из них, когда фонарный столб вдруг переломился и упал. Что же, необычно. Селин прислонилась к холодной стене больницы, закрыв глаза. Не Эллисон, не Ваня, не этот жалкий Дженкинс вертелись сейчас в голове. Перед внутренним взором стоял он. Пятый. Его бледное, потерявшее сознание лицо, влажная от пота прядь волос на лбу. Селин знала, что он выкарабкается, надеялась, что всё обойдётся как можно лучше, и она не потеряет его ещё раз. Как тогда, когда голубая вспышка унесла его навсегда. «Нет, не навсегда», — поправила себя Селин, с силой потерев переносицу.       Работая в Комиссии, она изучила теорию временных парадоксов вдоль и поперёк. Знала, что один неверный шаг, движение, даже слово может нарушить поток времени. Если бы она тогда, в 2005-м, смогла остановить его... Что бы изменилось? Возможно, они бы убежали вместе. Возможно, Бен был бы жив. А возможно, и нет. Возможно, апокалипсис наступил бы раньше. Или позже. Или они все умерли бы от рук каких-нибудь других монстров. «Всё сложилось так, как сложилось», — безжалостно констатировал её внутренний голос, голос координатора, привыкшего к холодной логике вероятностей. Было бесполезно жалеть о том, что нельзя изменить.       Но эта логика разбивалась в дребезги о простой, животный вопрос, который выскакивал наружу в самые тихие моменты: «А если бы он не ушёл тогда... какими бы мы были сейчас?»       Она открыла глаза, резко выпрямившись. Хватит копаться в прошлом. Надо было следить за Эллисон. И думать о том, как вытащить Ваню из лап этого психопата.       Селин так задумалась о своём, что чуть не упустила Эллисон, выбежавшую из больницы. Она окликнула сестру и подбежала к ней. Тираду номера Три девушка выслушала по дороге обратно к дому бабушки Дженкинса.       — Его глаз... Они говорят, он вытек. Прямо в глазнице. От удара. — сказала номер Три, потерев подбородок.       — Глаз Дженкинса? Каким же образом? У парней не было никакого оружия, — уточнила Селин, листая отчет полиции о нём.       — Волна силы. Это дословно. Отбросила трёх взрослых мужчин. Двоих убила, — вкрадчиво сказала Эллисон.       — Взрыв так не работает. Это было направленно. Точечно, - повисла пауза. Номер Восемь медленно отложила папку в сторону, сцепив руки перед собой, - Что ты хочешь сказать? У Вани никогда не было...       — Ни у кого из нас не было «ничего», пока папа не начал тренировки. Он раскрывал то, что уже было внутри, — резко сказала Эллисон, её твёрдый взгляд вцепился в профиль Селин. Она понимала, что сестра берёт во внимание все факторы, потому не высказать очевидные мысли, которые крутятся у них на языке — не могла, — Он знал. Он всегда знал. Только как об этом узнал Леонард?       — Если это правда, то это не важно... Необъяснимая удача. У него был план. Куклы, дневники, алтарь... Он всё изучал, рассчитывал, — Селин сжала целюсти, почти что скрепя зубами. Он Дженкинса мысли быстро перекочевали к отцу, — Папа ничего не делал просто так. Он не взял бесполезного ребёнка. Он принёс в дом бомбу. И стёр нам память, чтобы мы её... не боялись.       Эллисон резко давит на тормоз, машина останавливается на обочине. Номер Восемь дёргается вперёд, ошарашенно переводя на сестру осуждающий взгляд, а та не может отвести его от дороги, её глаза полны ужаса и зарождающегося понимания. Она не может говорить.       — Мы ничего не знали, Эллисон, мы были детьми. Отец нас всех загнал в одинаковую ловушку. Главное сейчас, так это найти Ваню и не дать её бомбе рвануть.