Маяк на острове Сен-Анри

Белый сухой песок мягко окутывал босые ноги, похрустывал редкими обломками ракушек, пружинил пасмами водорослей. Этьен упивался обществом Жиля, захватывающим приключением и восхитительной погодой. Состояние благополучия было шатким, но потому особенно прекрасным, будто ловишь парусом ветер и несёшься по морю, минуя опасные скалы: страшно, но как же здорово! Этьен позволил себе окунуться в беспечное незнание, которое излучал Жиль, и купался в нём, удерживая нехорошее на задворках сознания. Пока не скажешь вслух, можно притвориться, что ничего не было. Обычно Этьен поступал так с поркой: приходил зализывать раны к Жилю, но лечился не жалобами и сочувствием, а нормальностью чужой жизни. Если происходит что-то плохое, нужно окунуться в хорошее, рецепт простой и надёжный. После ночи в дровнике Этьен долго не решался прибегнуть к этому проверенному средству, боясь, что оно не поможет. Утром он пытался убедить себя, что все события ночи ему приснились, и это почти сработало. Но потом на полу дровника обнаружилось пятнышко крови, и иллюзия рассыпалась. Этьен говорил себе, что кровь в дровнике — вещь обыденная, что неуклюжий Ален наверняка снова саданул себе по пальцам, когда щепал лучину. В это легко было поверить. И Этьен поверил, потому что иначе не мог, но ощущение чего-то непоправимого и нехорошего осталось и нависало чёрной тучей. Отец уходил до рассвета и возвращался на закате, как обычно, и никаких перемен Этьен в нём не видел. И нечего было видеть, потому что Этьену просто приснился дурной сон, уже почти позабывшийся, но оставивший неприятный след. — Слушай, а откуда ты знаешь про этот ход? — спросил Жиль, пихнув Этьена в бок. Этьен неопределённо дёрнул плечом: — Просто знаю — и всё. Если рассказать одно, то оно потянет за собой другое, а это опасно. Этьен вспомнил, чем пригрозил ему отец, и по спине пробежал холодок. Отец ведь не узнает? Не может он узнать! Надо будет вернуться обычным путём и никогда больше не лазить в потайной ход. И с Жиля взять обещание, чтобы он никогда туда не ходил. — Смотри! Жиль перешёл на хриплый шёпот и снова пихнул Этьена в бок. Нечистая совесть сказала Этьену, что Жиль, разумеется, увидел отца, что вот сейчас тайное станет явным, но Жиль всего лишь ткнул пальцем в сторону маяка. При свете дня мысли о Робере пугали гораздо меньше, чем мысли об отце, и Этьен пренебрежительно фыркнул, увидев неуклюже скачущую по скалам фигуру: — Наверное, за хворостом идёт. — А кто это с ним? — спросил Жиль, и Этьен только теперь увидел, что Робер действительно не один. — Может, кто-то пришёл его проведать? В голосе Этьена засквозила неуверенность. Кто по своей воле полезет к сумасшедшему Роберу? Фигурка рядом с великаном казалась совсем щуплой, детской. — Может, спрячемся? — неуверенно предложил Жиль. — Вдруг они доложат про нас Николя? Он здорово рассердится, если узнает… Этьен задумчиво покачал головой. Вряд ли Робер побежит доносить на них, но кто знает этого второго… — Пойдём к броду, пересидим за камнями. Жиль кивнул, и они поспешили к оголённым отливом камням. Этьен подумал о том, не поискать ли свои утопленные ботинки, но тут Жиль издал какой-то непонятный, почти птичий звук. — Ты как будто покойника увидал, — начал было Этьен и замолк. За большим расколотым камнем пузырилась белым куполом юбка. Волны лизали её, омывали песком, закапывали потихоньку в податливое дно и тут же выкапывали снова. Этьен хотел бы заявить, что это обронила бельё какая-то нерадивая прачка, но он видел очертания тела под юбкой, видел тонкую щиколотку, которую оголяла каждая набегающая волна. Пальцы Жиля ухватили его за запястье, и Этьен едва не закричал. — Бежим! Этьен сам не понял, прозвучало ли это слово на самом деле или только у него в голове, но они с Жилем кинулись через пятачок пляжа к кустарнику и распахнули дверь. В голове пульсировало единственное желание — бежать. Но Этьен всё же услышал голос разума, шепнул: — Подожди! Жиль послушно замер, и Этьен старательно закрыл дверь. Вот так, теперь никто не увидит потайной ход, теперь можно делать ноги. Этьен с Жилем взялись за руки и что было сил побежали по тёмному тоннелю. Дверь, ведущая к сыроварне, была заперта.