Spooky season

Раз в год Уилл ожидал вечера с тяжелым сердцем. Раз в год он ходил между рядами знакомых до последней зазубринки рядов деревянных скамеек и с ужасом смотрел на часы, желая хоть раз в жизни остановить время или, наоборот, ускорить его, чтобы проклятая Хэллоуинская ночь обошла его стороной. Но этот мир был не таков. Он был незыблем в своей размеренности и неумолим в своей неизбежности. В этом мире день сменялся днем, и полночь наступала ровно в полночь, пусть даже за два часа до нее родная церковь отца Грэма уже неизменно пустела, оставляя его наедине с Богом и самим собой. Уилл мог бы покинуть этот храм, он мог бы сбежать даже на край света, но именно сегодня это не изменило бы ровным счетом ничего. Это было его проклятье, его крест — ночь всех святых, Хэллоуин — время, когда силы зла могли беспрепятственно бродить по земле, заходя куда угодно. Даже на освященную землю. Уилл оглянулся. Пока что он был один. Собор был безмолвен и пуст. Ряды простых деревянных скамей занимали всю его полость, как человеческие ребра грудную клетку, лампады тихо коптили у скорбных ликов святых, вверху, под куполом, гнездилась тьма. Та самая тьма, что вечно ищет, как бы ей пробраться под Божью крышу и в людские души. Уилл прошел меж стройных рядов скамеек к алтарю и преклонил колени перед амвоном. Он знал, что ждать ему осталось недолго, но, молясь, он хотя бы чувствовал, что ждет не один. Небо подернулось сумрачной дымкой, и за витражами сгрудилась непроглядная тьма. Час близился. — Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum, — бормотал Уилл в молитвенно сложенные руки, и простые слова самой первой и древней из молитв освящали все его естество. — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… Ах, если бы это и правда было так! Если бы не было этой клятой ночи в году, когда слово Божье не могло защитить праведника Грэма от искушения. Ночи, в которую он, при всем своем самоотверженном и жертвенном служении Господу, становился особенно слаб и уязвим. Слаб перед грехом… — Прости меня, Отец мой, ибо я согрешил, — мучительно пробормотал Уилл и еще ниже опустил голову долу. В этот самый момент штормовой ветер распахнул настежь дверь церкви и снова гулко захлопнул ее, отсекая реальный мир от того, что сегодня ночью должно было произойти здесь. Ветер, ворвавшийся внутрь, яростно завыл, но тут же заблудился меж высоких колонн, играя с неверным пламенем свечей. Под сень Божьего храма вошло настоящее Зло, и зловещий его смех послужил прелюдией неторопливым шагам, звучным эхом резонирующим под высокими сводами. — Не льсти себе, Уилл. Ты еще не грешил, а значит пока что тебе совершенно не за что просить прощения. Фраза змеисто заползла Грэму под сутану, свиваясь на его груди ядовитой змеей. Лукавый, как всегда, был хитер. — Но мы же еще не знаем, куда заведет тебя эта ночь, священник, — с затаенным смехом продолжил пришедший, чувствуя себя здесь совершенно как дома. — Вдруг именно сегодня ты решишь стать моим? Уилл в омерзении вздрогнул. Ему претила сама мысль о том, что нечистый хозяйничал в его храме. Его гневила правда о том, что в эту ночь он не может изгнать демона словом Божием на своих устах. Нет, в эту проклятую ночь Уилл не был больше хозяином в стенах своего собственного собора. Он должен был терпеть под его крышей зло, борясь с желанием ему уступить. И этой пытке было слишком много лет, чтобы Уилл не успел от нее устать. — Я не ждал тебя, Ганнибал… — не оборачиваясь, произнес священник, оттягивая тот миг, когда он вновь столкнется со своим демоном лицом к лицу. — Не ври, отец Грэм, — насмешливо прозвучало за спиной, — это грех! Конечно же, ты меня ждал! Иначе ради кого ты надел на себя эту восхитительную сутану и сексуальную колорату? Ради кого ты преклонил колени, желая ощутить вес благословения на языке? Облатки не обещаю, но у меня есть кое-что получше... Когда я расстегну штаны, уверен, ты оценишь и размер, и текстуру и вкус… Уилл вспыхнул до корней волос, моментально визуализируя пошлую картинку, вскочил на ноги и стремительно обернулся, надеясь, что демон не успел застать его врасплох. Его искуситель шел меж рядами скамеек, подобный видом воплощенному греху — он был красив невыносимой, идеальной красотой истинно демонических созданий — светлая кожа, золотые глаза, русая россыпь волос и идеально скроенный костюм, ладно сидящий на изящной фигуре — ни дать ни взять жених, идущий к своей невесте, что поджидает его в день свадьбы у алтаря. Вот только вместо невесты у алтаря стоял Грэм — усталый и раздраженный, с неизменными синяками под глазами и в потёртой сутане, явно знававшей лучшие дни. Так себе улов для такого демона. — Почему ты выбрал меня? — в сотый раз, спросил Уилл, зная, что не получит ответа. Демон намеренно медленно скользил по проходу, грациозно чеканя шаг. Красуясь. Давая себя рассмотреть и оценить. Впрочем, как и всегда. — Для чего ты изводишь меня, демон? В мире много священников красивее и благочестивее меня. Оставь меня в покое! Отступись! Но Ганнибал не привык отступать. Кривая усмешка тронула красивые губы и кончик раздвоенного языка игриво пробежал по заостренным кривоватым зубам. — Ты не ценишь себя, Уилл. А я ценю. Поверишь ли ты, если я скажу, что прихожу сюда вовсе не только ради искушения? Поверишь ли ты, что я вожделею тебя искренне и безмерно? Поверишь ли, что люблю тебя, Уилл? — Ты не способен к любви, дитя греха и порока! Изыди, демон! Демон склонил голову вбок, нагло ощупывая жадным взглядом фигуру Грэма. — Чтобы изгонять меня, священник, ты сперва должен меня впустить, а я еще не имел удовольствия познать твое тело. Уилл поперхнулся и задрожал. Магнетизм, струящийся между ними, наполнял пространство, потрескивая вместе со свечами, и Уилл лучше многих знал, что однажды он не сможет устоять. В один ужасный день демон сможет возложить на него свои руки, успеет коснуться его губ губами, и воля отца Грэма растает, как горящий фимиам. Почему Господь сотворил его таким? Как Бог мог оказаться настолько жесток, что вложил в Уилла Грэма любовь и сострадание ко всему живому? Уилл был сотворен по образу и подобию Божьему и любил каждую живую душу, всякую земную тварь. И тварь, стоящая сейчас напротив него, не была исключением. Уилл любил своего заклятого врага, своего змея-искусителя. Любил и греховно вожделел. Грэм знал, что его природа и сан никогда не позволят ему познать плотской любви, но это не мешало священнику грезить о прикосновении этого существа долгими одинокими ночами. Уилл желал эти длинные ноги вокруг своей талии, мечтал о ловких пальцах в своих волосах, жаждал ощутить губы на губах. Уилл хотел познать грех, в душе подозревая, что он окажется слаще Рая, но до сих пор не мог решиться и позволить его себе. Демон, называющий себя Ганнибалом Лектером, решил все за него. Он шел прямо на священника, планируя загнать его в угол, надеясь найти место, откуда тот уже не сможет сбежать. Грэм попятился. — Годы не были добры к тебе, Уилл, — бескомпромиссно произнес Лектер. — В твоих волосах прибавилось седых волос, впрочем, седина тебе даже к лицу. Не знаю, есть ли хоть что-то, что может испортить тебя… Ганнибал сделал последний шаг, и они оказались нос к носу, глаза в глаза — небесная лазурь верующих в Господа глаз против адского пламени взора пособника Сатаны. В своей вере они были абсолютно равны. — Ты стареешь, мой мальчик, — прошептал Лектер, пытаясь очень нежно коснуться щеки Уилла. — Тебе не к лицу смертная жизнь. Уилл отшатнулся, отбрасывая руку Лектера. В следующую секунду Ганнибал схватил его за сутану на груди, пытаясь прильнуть губами к губам, но в тот же миг тьму собора пронзила ярчайшая вспышка и демон отлетел на несколько метров, бессильно скользя ботинками по гладкой плитке церковного пола. Когда он наконец обрел равновесие, Уилл по-прежнему твердо и непоколебимо стоял на том же месте, заслоняя спиной фигуру распятого Иисуса на стене и перекрывал весь алтарь огромными, широко распахнутыми крыльями. — О, наконец-то ты снова явил себя, — с ехидцей произнес демон, облизывая все еще нецелованные губы. Он тряхнул головой и огромные иссиня-черные крылья развернулись за его спиной. Ганнибал удовлетворенно оскалился. — Я вижу, что мои труды не прошли даром, — сообщил он, изучая крылья ангела. — Скоро у тебя не останется ни единого белого пера… Уилл вздрогнул, будто от удара, и обернулся. Его крылья действительно стали грязно-серыми, и это было не только последствием жизни на земле. Нет, он действительно был полон греха, он вожделел демона, хоть это и было худшим из всех возможных искусов. Уилл искренне не знал, сколько еще он продержится. Его конец уже был предрешен, и все, что он сейчас делал, было не более чем отрицанием неизбежного начала своего конца. — Стало быть, я не зря ходил к тебе столько лет, а, Уилл? — приободрился демон, переходя в наступательную позицию. — Я близок к финалу. Еще год-другой, и ты падешь. Уилл отвернулся и мучительно поморщился, но Лектер был неумолим. — Падешь прямо в мои объятья, мой сладкий пернатый ангел, и вот тогда-то я и покажу тебе Рай на земле. — Изыди, змей! — прошептал Уилл, стараясь не смотреть на демона, но Лектер уже почуял свою власть. — Но, Уилл, я не хочу уходить. Я хочу тебя. Всегда хотел. Я жажду познать тебя под сенью твоего же собора, а позже, когда ты войдёшь во вкус – там, где ты только пожелаешь. Что скажешь, отец Грэм? Покажем Всевышнему, как на самом деле надо любить? — Ты богохульствуешь… — устало выдохнул ангел. — Наоборот, я воздаю ему хвалу! Он все же смог создать нечто настолько прекрасное, что я не могу оторвать от него взгляд целые века! — Ты лжешь, — сдавленно прошептал Грэм, опасливо поворачивая голову. Он не должен был расслабляться – если Ганнибал сумеет приблизиться и прикоснуться, Уилл наверняка пропал. — Я всегда лгу. Но именно сейчас я в кои-то веки говорю тебе правду. Подумай сам, Уилл, на кой черт еще мне таскаться к тебе целые века? — Оставь меня в покое! Ты ничего не добьешься, я всегда буду верен Богу! Лектер нехорошо рассмеялся. — Поверь мне, милый, именно Бог никогда не оценит твой дар! Это толкнуло Грэма за край, и он решил напасть первым, слишком устав терпеть, прятаться и отступать. Уилл высоко поднял голову и, распахнув совсем не белые крылья, ринулся на демона через проход. Добро атаковало Зло, и Лектер, предвкушающе ухмыльнувшись, двинулся ему навстречу. Столкновение случилось прямо в центре зала, и вспышка от удара была столь стльной, что взрывной волной в воздух подбросило стройные ряды лавочек. Скамьи кривовато упали обратно на плиты, лампады погасли и даже по стеклам и витражам волной прошла рябь. Ангела и демона раскидало в разные стороны — Уилл снова оказался на месте амвона, Лектера отбросило обратно к дверям. — У тебя здесь нет власти, — преисполненным гнева голосом произнес Грэм со своего места, в глубине души отчаянно сознавая, что это был его последний порыв. Он стоял и ждал, что Лектер поднимется и атакует его снова, но его извечный враг отчего-то все еще лежал на полу. Уилл выждал ещё секунду, и, так и не дождавшись ответа, все же сделал аккуратный шаг вперед, пытаясь разглядеть движение в изломанной куче черных перьев. Вместо этого до него донесся лишь сдавленный, тихий стон. Грэм сглотнул, небеспочвенно подозревая, что это вполне может оказаться ловушкой, но ноги отчего-то сами упорно несли его к Нему. Добежав до Лектера, Уилл упал на колени и окружил его сенью своих крыльев только для того, чтобы увидеть удовлетворенное, мечтательно смотрящее ввысь лицо. — Ты все-таки преклонил предо мной колени, — с улыбкой произнес демон, и ангелу хватило запала лишь на скромный тычок ему в грудь. — Прекрати, — раздраженно выдохнул Грэм, но Ганнибал уже успел поймать его за запястье и потянуть на себя. — А что, если я не хочу прекращать? — слишком искренне спросил Лектер, когда они наконец оказались друг с другом лицом к лицу. — Тогда не прекращай, ведь у меня тоже нет над тобой власти, — с кривой усмешкой ответил Уилл, и ладонь Лектера очень плавно сместилась с запястья ему на грудь. Ганнибал пробежал пальцами по проклятой колоратке и обнял Грэма за шею, совсем невесомо подталкивая навстречу себе. И в этом была вся суть. Уилл не мог устоять, когда видел Ганнибала таким. Он мог сотни раз молиться Небесному отцу, прося у него решительности и силы воли, но стоило только Лектеру стать деликатным и мягким, как Грэм следом за ним тоже таял как воск. Его пальцы огладили черные перья и привычно вплелись в волосы, нащупывая рога. — Знаешь, ты давно меня искусил, — пробормотал Уилл, прежде чем сомкнуть их губы, и когда их рты наконец встретились, даже Господь Бог устало закрыл глаза. Все-таки было в этом мире нечто куда более важное, чем противостояние добра и зла, нечто куда более прекрасное, чем музыка сфер и более незыблемое, чем мировой закон — это была Любовь. И когда в мир ступала она, все живущие неизменно преклоняли перед ней свои колени, торопясь получить благословение. Когда закончилась эта ночь, в крыльях ангела прибавилось иссиня-черных перьев и он, оправив сутану, первым поднялся на ноги, протягивая раскрытую ладонь своему врагу. — Наша битва еще не закончена, — пообещал ему Лекте, с тайным трепетом трогая исцелованные губы. — Тогда до встречи через год, мой возлюбленный враг, — устало улыбнулся отец Грэм, и, отвернувшись, первым пошел в сторону алтаря. Какими бы страшными не казались нам битвы, случающиеся в Хэллоуинскую ночь, самые сложные баталии всегда происходят в собственных душах. И совсем не всегда в них побеждает добро, даже если очень часто читать Pater Noster.