Записки о силе вины

      Дни в резиденции протекали медленно, тянулись от зари до зари, одаривали бодрящим морозцем и изредка выглядывающим солнцем её жителей. Сергей за неимением возможности покинуть дворец скучающе слонялся по коридорам и комнатам. В Василькове его хотя бы окружали малороссийские крестьяне, солдаты и дворяне-сподвижники. Здесь же были молчаливые слуги, кидающие в его сторону пугливые взгляды и редкие шепотки, Катюшка, которая нет-нет да попадалась в столовой и, смущаясь, здоровалась с ним. Был здесь и Николай. Но слово «был» в этом случае понятие не совсем уместное, ибо Романов с каждым днём всё меньше и меньше времени проводил в имении и в конечном итоге пропадал в Зимнем дворце на целые сутки, а то и более. Возвращался он обычно смурной, неразговорчивый и как-то по особенному молчаливый, закрывался в кабинете и велел не пускать никого. И — что самое главное — не обращал внимание на воровито выглядывающего из резной арки одной из комнат Сергея.       Апостол первое время удивлялся, хмуро провожал взглядом императорскую фигуру и только поджимал губы. Потом такое поведение приводило его в самое что ни на есть сильное замешательство, заставляло сводить тонкие брови к переносице и поглядывать с прищуром. И в конечном итоге это начало его раздражать настолько, что от сильно сжатых кулаков проступали голубоватые вены на руках, губы плотно сжимались в полоску до побеления, а на щеках проступали красные пятнышки. Мириться с ролью своеобразного предмета интерьера Сергею совершенно не хотелось.       В этот раз Романов вернулся заполночь. Его шинель промокла насквозь от налипших на неё снежинок, а, когда он вошёл в прогретую прихожую, под ним образовалась огромная лужа из талого снега. Сырая толстая и оттого тяжёлая ткань упала на пол чёрным бугорком. За ней полетели двууголка и уже ни к чему не пригодные грязные перчатки. Николай отдал приказ убраться и тяжёлыми, громкими шагами, не заботясь о уже спящей прислуге, направился на второй этаж.       За ним любопытным хвостом прямиком из гостиной просочилась тень. Она будто дожидалась императорского прихода, прячась за широкой спинкой дорогого кресла. По-кошачьи мягко тень шествовала за Романовым, скользила по перилам подушечками пальцев и сверкала в темноте отблеском лукавых зелёных глаз.       Николай остановился у двери в свои покои вполоборота, выпрямил напряжённую спину, и его взгляд подобно заточенной стреле метнулся в сторону неудачливой шпионки-тени. Та прислонилась к стене, горделиво сложила руки на груди и с вызовом смотрела в ответ. — Что вы здесь забыли? — тень дёрнулась от грубого тона государя, сделала два шага вперёд, являя под светом свечи облик Сергея. — Никак позабыли обо мне, Николай Павлович? — и вновь Апостол одаривает его этим лисьим презрительным прищуром.       Видит Бог, Романов не выдерживает. Он в два широких шага подходит, ничуть не церемонясь, хватает за запястье шарахнувшегося от него Муравьёва и вталкивает к себе в покои. От хлопка двери со звоном задрожали стёкла в окнах.       Романов шумно втягивает носом моментально накалившийся воздух в спальне, задерживает дыхание и резко отпускает ручку двери. Он смотрит сверху вниз на невольного гостя своего, а у того от такого тяжёлого взгляда только прыть в сердце разыгрывается. Они синхронно делают несколько шагов к центру комнаты — Сергей осторожно пятится спиной, а Николай настолько широко вышагивает, что вот-вот наступит на чужие пальцы. Апостол никогда не признается, что в этот момент у него где-то в районе горла ухало сердце, а кончики пальцев непроизвольно холодели. Такой Романов: взъерошенный, с заострившимися чертами лица, с прямой спиной и постоянно сжимающий и разжимающий кулаки — вызывает инстинктивное чувство опасности. Но в то же время что-то в Муравьёве наслаждается тем, что его противник выведен из обычно непоколебимого равновесия. Но что могло так на него повлиять? — Вы держите связь за моей спиной? — неожиданно разбивает тишину вопрос, звучащий николаевским пронзительно-ледяным голосом. Сергей на мгновение вскидывает брови. Он не слышал такого тона даже на допросе. — Простите, что? , — быстро отводит от себя словесный удар в неудачной попытке скрыть удивление. — Говорите, через кого вы передавали сведения? — Николай не отступает. — Сведения? Что же такого я успел передать? — Апостол отвечает внезапно спокойно, как губка впитывает обвинения, всматриваясь в строгие черты лица. — А это вы мне ответьте, что и как вы передали Бестужеву-Рюмину, — Романов делает ещё один шаг, становится вплотную к офицеру и всё пытается разглядеть в зелени глаз несуществующий обман. — Простите, Ваше Высочество, вы имеете в виду Михаила Павловича? — Сергей не слышит им же произнесённых слов. Картинку перед глазами заволокло пеленой, отчего лицо императора сразу стало каким-то смазанным, расплывшимся. В ушах зазвенело, засвистел вьюжный ветер. Апостол не расслышал более не единого вопроса от Николая, адресованного ему. Он вперился глупым, немигающим взглядом в дорого украшенный ворот царской униформы. Он сейчас про его Мишу? Правда? Да? — …за вас… — доносится обрывок фразы словно через толщу воды. И этот крошечный отрывочек как спасительный круг для утопающего выводит его из помутнения. — Николай Павлович, Ваше Высочество, я вправду не понимаю, о чем вы. Поведуйте, что случилось.       А случилось вот что. Продолжительные, противно тянущиеся дни Романов был занят бумажной волокитой и прочими формальностями дворца, которые, между прочим, отчего-то вдруг вдвойне увеличились. Мысли о Муравьёве-Апостоле всё также роем вились в его голове, путались, спотыкались о препятствия из иных дум. Те, в свою очередь, неповоротливыми увальнями засели в императорском разуме и только мешались. И, казалось бы, они были о делах государственных, но всё никак не хотели ни на капельку развиваться дальше, доходить до ума и выползать на бумажные поля мутными водами чернил.       А всё потому, что стало доподлинно известно, что следующим допрашиваемым из ключевых зачинщиков станет Бестужев-Рюмин — давний и близкий друг Сергея Ивановича. Об их взаимоотношениях складывалось немало легенд в узких кругах. Кто-то свято верил в то, что их дружба чиста и непорочна, для кого-то они занимались непотребствами и грешили запретной любовью, а некоторые отчего-то видели в них едва ли не братьев. Мнения упорно не хотели соединяться в единое, хотя бы отдалённо правдивое предположение. Однако главный факт остаётся налицо — в этом миловидном юноше есть частичка самого Сергея, оставшаяся после многолетней дружбы. И что-то в Романове упорно сопротивлялось принятию этого. Колючее и медленно зарождающееся в нём нечто пока ещё слабо, но ощутимо наступало на горло, сбивало дыхание, порождало ненависть к этому незнакомому ему человеку. И Николай пугался этого чужеродного нечто. И единственно верным казалось ему временно спрятаться от Сергея за изгородью безразличия. Вдруг эта образовавшаяся болезнь начнёт прогрессировать и станет помехой для него во всём?       Как бы того ни хотелось Романову, но день допроса неминуемо подступал. Крался, как жестокий убийца к безвинной жертве, чтобы — раз! — и в самое сердце ножом. Только вот, когда он наступил, не было ни ножа, ни этого самого убийцы. Только пасмурное с раннего утра небо и ледяной дождь, барабанящий по крыше Крепости и разгоняющий петербуржцев по домам.       Николай заламывал пальцы и то и дело закидывал сначала одну, потом другую ногу на ногу, сидя в приёмной, раз за разом пробегался по сухому досье, которое — вроде как — должно было дать ему информацию об арестованном. Но что-то буквы куда-то резво убегали, строчки терялись, и сама бумага была какой-то чересчур сухой и жёсткой. Настенные часы отстукивали первый час дня. Где-то под полом скреблась настырная мышь. Глупая, разве она не понимала, что в этом месте, пахнущем вдруг свежими могилами, было чем поживиться?       И вот распахнулись белые тяжёлые деревянные двери. Конвой ввёл арестанта и закрыл последний путь к отступлению. Только для кого из этих двоих, находящихся сейчас в тёмном от зашторенных окон помещении? Николай отложил лист в сторону, почувствовав слабую жгучую боль в указательном пальце — порезался бумагой. Мимолётно он взглянул на кровоточащую ранку и тут же направил взор на вошедшего.       Право сказать, юноша, стоящий перед ним с вытянутыми по швам руками, был красив. Даже долгое удержание под стражей не смогло скрыть его привлекательности. Ни эти синяки под глазами от бессонных ночей, ни растрёпанные русые волосы, ни бледная истончившаяся без нормального питания кожа. Всё это будто бы только придавало ему особого шарма, делало его едва ли не фарфоровым. Но взгляд молодого человека — о, Николай узнал его. Вот она, та самая частичка, которую он ожидал увидеть. Михаил стоял перед ним, пронзая голубизной глаз насквозь, стараясь казаться увереннее и скрывая лёгкую дрожь в ладонях. Романов резко поднялся с места. Почему-то рядом с этим совсем ещё мальчишкой сидеть и смотреть снизу вверх было совсем непросто. — Бестужев-Рюмин Михаил Павлович, двадцать четыре года отроду, — начал Николай. — Такой юный, а уже в революционеры бросились. Почему? — Было за кем следовать, Ваше Высочество, — тон, которым говорил с ним Бестужев, казался надменным, от того и уверенным. — И в кого веровать тоже. — В кого же вы верили? Не иначе как в Бога? — В победу, ибо Виктория есть Бог наш, — Михаил не смог удержать долгого зрительного контакта и метнулся взглядом в сторону завешенного широкого окна. Всё же молодая неопытность даёт о себе знать. — А теперь? Вы проиграли, вы это понимаете? — император прикусил щёку с внутренней стороны, заметив одну деталь — Михаил слегка покачивался вперёд-назад, как тоненькая тростинка на ветру, и время от времени уголки тонких губ, не скрытых под кромкой светлых усов, непроизвольно дёргались. — И теперь. Мы выиграли. За нами пойдёт народ, даже если вы казните нас, Ваше Высочество. Мне не в чем каяться, это сущая правда, — где-то он, Николай, уже слышал эти слова. — Это потому, что так считаете вы или Сергей Иванович наказал так считать? — от взгляда, каким одарил его Бестужев, Романову пришлось закусить язык. Так смотрят дикие звери на их потенциальных убийц в лице человека. Он затронул самое живое в нём. — А это вы у него спросите, — с нажимом и змеиным шипением на «с» ядовитым тоном звучит ответ. И в мужчине что-то обрывается и тут же разбивается прямо об этот начищенный до блеска паркет. Он знает? Откуда? Нет, не может быть. Должно быть, он лишь намекает на ещё один допрос для Апостола. — Что? Не сможете? Серёжа будет очень рад лишний раз поспорить с вами, как бы далеко вы его не запрятали и с какой целью б не удерживали, — нет, не намекает, он знает. — Что, не думали о том, что ваши трюки вскроются? Может другие молчат, но я-то не буду сидеть смирно… — Часовой, уведите его, — вдруг обрывает не своим от накрывшего ужаса голосом гневную тираду юноши Николай. В приёмную почти моментально заходят двое солдат и под руки уводят сопротивляющегося Бестужева. — Знайте же, Ваше Величество, вы можете заполучить его тело, но не его, — последние слова юноша почти кричит, когда за ним хлопают двери. А Николай как был, так и падает на стул оловянным солдатиком, едва не промахнувшись.       Сергею Николай передал лишь только самое-самое основное, опустив некоторые подробности за ненадобностью в их познании. Муравьёв перед ним неверяще вперился в него лисьими прищуренным взглядом. А в Романове от одного только его стихает ненастье, чтобы возродиться с новой губительной силой. Потому что Михаил Павлович. Потому что о них знают, если верить его словам. Потому что он обвинил совсем безучастного к этому балагану Сергея.       Всё это вкупе вырывается тяжким вздохом из императора. Николай обходит замершего и погружённого в мысли Сергея, чтобы сесть за письменный стол и… И что? Сделать вид занятости? Когда всё уже сказано и пути к отступлению нет? Николай трёт кончиками пальцев уставшие глаза. Выгнать бы сейчас Апостола и, сказав ему как в старой детской сказке «Утро вечера мудренее», хлопнуть перед острым носом дверью. Но уж слишком это неправильно с его стороны. — Николай Павлович, откуда он мог бы знать, по-вашему мнению? — неожиданно серьёзно произносит Сергей и по-военному разворачивается на пятках. — Я думал, вы сообщите, но, видимо, ошибся, — он не открывает глаза, вслушивается в низкий тембр голоса. — На вашем месте я бы тоже подумал сначала на меня, но, будьте уверены, что это совсем не так. Вы можете опросить слуг и провести осмотр в моих покоях, я чист, — Апостол заводит руки за спину и, крадучись, вышагивает ближе к дубовому письменному столу, опирается на него бёдрами, подвинув образованный на нём бардак. — Я верю вам, Сергей Иванович, — Романов наконец отнимает руку от лица и рассматривает офицера в мирском одеянии. Языки пламени от свечей, колыхаясь, озаряли тусклым желтоватым светом его бледную кожу, игрались с чертами лица, даже его серьёзному виду они придавали затаённой красоты. — Позвольте мне помочь вам, — Сергей видит, как дёрнулся внимательно и любопытно разглядывающий его мужчина. — Не подумайте, что я на вашей стороне. Однако здесь стоит дело моей чести, и я знаю Мишеля наизусть, — Апостол скрещивает руки на груди, довольный, как Чешир, ощущает превосходство во владении информацией. — С одним условием: не прольётся ни капли крови виновника. Вы согласны? — он протягивает раскрытую ладонь Николаю, видит его колебания. Но выхода нет, он может знать предположительных информаторов. Тем не менее, это маленький шажок к тому, чтобы защитить Мишу, по своей неопытности и горячности сболтнувшего лишнего. — Согласен, — Романов смотрит исподлобья на Муравьёва и таки крепко хватается за протянутую ладонь. Николаю кажется, что он совершает сделку с дьяволом. Но если у него, у дьявола, ладони такие горячие, узкие и мягкие, то почему бы и нет?