Воссоединение с моей жизнью

— Какого черта, как тебе только могла прийти в голову такая глупость?! Ты хоть соображаешь, в какие неприятности мы попали из-за твоего безрассудства?! Мы чуть не потеряли несколько важных договоров с итальянцами! Тебе очень повезло, что сам Италия вступился за нас. Это совсем не похоже на тебя, Германия, что с тобой случилось? Уже прошли десять лет! Когда ты, наконец, думаешь преодолеть это? Возьми себя в руки, а то эти твои припадки чувств будут иметь для нас очень тяжелые последствия! — ругал Германию один из его начальников. Тот просто с каменным выражением лица держал телефон в руке. А как ему стоило реагировать на такую ситуацию? Притворяться, что не видел ничего и никого? И что за бред, что Романо (которого они теперь упорно называли «Италией») вступился за него… как будто такое вообще могло быть возможным. Тот только защитил его, чтобы побыстрее закончить дело и прекратить говорить об Италии. Было видно, что от одного его имени Романо становилось дурно. Немец положил телефон на место и вздохнул, зная, что дома его ждал еще один такой нагоняй, а может даже еще хуже. Но сейчас он бы тысячу раз предпочел выслушивать своих начальников, чем дальше находиться в этом городе, куда он бы с удовольствием никогда больше не вернулся. Тем временем в одном ресторане поблизости сидели несколько наций, у которых развернулась горячая дискуссия. — Ааааааааа, мне просто невыносимо видеть Италию в таком состоянии! У братика Франции чуткое сердце, — жаловался раздраженный Франция, лишившись всей своей элегантности. — И что ты хочешь, чтобы мы сделали, wine freak? — огрызнулся на него Англия, отпивая глоток своего черного чая. — Не знаю, может, помочь ему все вспомнить, — заметил сонным тоном Греция. Все с изумлением повернулись к нему. — Прекрасная идея, Греция! — поддержал его Испания, зная, что мог свободно говорить, поскольку Романо там не был. — Серьезно, это огромная глупость, — вмешался Австрия, складывая руки. — Неужели вы вправду верите, что Италия нам просто так поверит, если мы вдруг появимся и скажем: «Привет. Знаешь что? Десять лет назад ты был нацией, но однажды тебе пришло в голову стать обычным человеком»? Признаюсь, что Италия всегда был дураком, но не до такой же степени. — Австриец не знал, что Германия именно это и пробовал. — Ну, тогда давайте приведем его к разным ему раньше знакомым местам, чтобы он вспомнил. Например, к его бывшему дому или к дому Романо, — предложила Венгрия. — Не думаю, что это сработает, ведь он целых десять лет прожил здесь, в Венеции, и ничего не вспомнил. А если он посмеет появиться в Риме или Неаполе, Романо его убьет, — заметила Бельгия. — А что, если мы вместо этого дадим ему поговорить с бывшими лучшими друзьями? — Польша уже отказался, Япония тоже, а Германия сказал, что уже сегодня вернется домой, — сказал с огорчением Испания. — Ну, если так, то давайте построим машину времени и вернемся в прошлое десять лет назад, чтобы предотвратить, что Италия станет человеком, — предложил никто иной, чем самозваный герой. Все остальные нации странно посмотрели на него. Это только могло быть шуткой, правда? Притворяясь, будто американец ничего не сказал, они продолжили обсуждение. — А что, если мы похитим Италию и мой брат его побьет, пока он не вспомнит? — предложила Беларусь. У всех пробежали мурашки по коже, особенно когда они увидели, как улыбка России становилась шире и как он начинал слегка подозрительно гладить свою трубу. — Никто никого не будет бить! Mon Dieu, вы даже ничего приличного придумать не можете, — вскрикнул Франция, обессиленно прислоняясь к спинке стула. — А тебе почему так важно, чтобы Италия вернул свою память? Прошли уже десять лет, а он тебя все еще интересует, — спросил тихий голос, которого большинство игнорировало. Француз повернулся и увидел Канаду. Тот прижимал Кумадзиро к себе и был слегка нахмуренным, наверняка, поскольку ревновал немного, ведь Франция весь конец недели говорил об Италии. — Э? Это неправда, mon petit. Италия мне всегда был важен, он для меня как младший братик… просто когда я увидел его в гостинице, вернулись несколько воспоминаний, — сказал тот, кладя щеку на ладонь. Вечно галантная улыбка на его губах медленно исчезала, оставляя выражение, которое показывало, что француз потерялся в собственных мыслях. — Знаете, иногда… я задаю себе вопрос, было ли это на самом деле решение Ита-чана, — заметил Испания и положил руки на стол, опуская взгляд. Все замолчали, на минуту спрашивая себя то же самое, пока Китай вдруг не кашлянул и привлек их внимание. — Простите, если я перебиваю ваш сентиментальный момент, но думаю, что ваш план плохая идея, ару. — Ты потому так говоришь, потому что никогда не дружил с Италией, — сказал Финляндия с легким недоверием. Швеция кивнул, поддерживая его. — Так точно, мы никогда не были близкими, но даже если бы были, я бы не пошел на риск, что мои начальники узнают, как я не слушаюсь их приказам, ару, — объяснил Китай, засовывая руки в свои широкие рукава и замечая ужас на лицах других наций. — И тогда это будет не только нагоняй или замечание. Может, Романо разозлится и захочет прервать все виды отношений к нам, ару. Даже несмотря на то, что у него сейчас кризис, он все-таки власть здесь, в Европе, и лучше не надо его доводить. Поэтому я не собираюсь ничего делать, что сможет повредить моей стране и моим экономическим отношениям, — заключил он. Услышав возможные риски, все глотнули. — Кроме того… если Италия все вспомнит и как-нибудь снова станет нацией, он может вступить в конфликт с Романо, — добавил Голландия, скрещивая руки. — А пока Европа не готова к еще больше кризисам. — Короче, никому из нас ничего не даст, если Италия вернет свою память, — подытожил Дания беззаботным тоном и сложил руки за шеей, улыбаясь, потому что проблемы бывшей нации его, честно говоря, никак не интересовали. В конце концов в очередной раз самым важным оказалась политика. Снова нации были вынуждены отложить личные интересы в сторону, на благо своей страны. Казалось просто невероятно, что они даже после столетий жизни не смогли привыкнуть к этому. Зачем они тогда вообще родились с чувствами? Вся опять замолчали… — Но Ита-чан и Романо смогут же помириться! У нас нет никакой причины быть такими пессимистами, — попытался Испания смягчить напряжение в атмосфере. — А почему нам не оставить все просто так, как есть? Может, мы этим даже сделаем Италии одолжение, — заметил Россия, как всегда улыбаясь. Остальные уставились на него с легким сомнением. — Давайте будем хоть один раз честными с самими собой, — продолжил он, осматривая всех. — Если нам бы дали ту же самую возможность, мы бы согласились тоже. Верно? — спросил он до сих пор с улыбкой на лице. Куба разозлился, встал и хлопнул руками по столу. — Это неправда! — закричал он, глядя с яростью на русского. Тот невинно хихикнул. — Да что ты говоришь. Мы все прошли через столько разного: вторжения, войны, эпидемии, кризисы, ха ха ха, вы все найдете в учебниках истории, поэтому мне не надо долго объяснять. Поэтому не можете отрицать, что каждый из вас хотя бы один раз в жизни думал «Почему именно я?». Мы чувствуем все, что происходит с нашими территориями, а умереть все равно не можем, разве что если уничтожат нашу страну полностью. А еще нас снова и снова ранят, и у нас чувства, как у людей, но, несмотря на это, мы не люди, — пояснил Россия, поднимая перед собой одну из своих рук в перчатке, будто внимательно рассматривая ее. — Значит, если кто-то однажды предложил бы нам нормальную жизнь без всех этих болезненных воспоминаний… то мы бы, разумеется, согласились. Или, по крайней мере, я бы это сделал, поэтому думаю, что это собрание — сплошная потеря времени. — Он игриво хихикнул и встал, чтобы выйти оттуда. Его сестры пошли за ним. Остальные молча уставились на пол. Они на самом деле не могли отрицать слова России, но и не соглашались с ним. — Ах, я тоже пойду, ару, — сказал Китай, и так они постоянно по очереди покидали место без никакого решения. Или, вернее говоря, притворяясь, что его не было, поскольку, в конце концов, без единого слова решили оставить все как было. Тем временем Романо, наконец, вернулся домой. Теперь он крутился в кровати и пытался уснуть, был уже почти полдень, но он собирался оставаться весь день в кровати. Он пережил ужасный конец недели, и у него не было настроения делать абсолютно ничего, но его тело, видимо, не соглашалось с его эмоциями, ведь он никак не мог заснуть и не находил на своем удобном матрасе никакого покоя. Итальянец прорычал от фрустрации, повернулся очередной раз и, запутавшись в одеяле, перешел в сидячее положение, как всегда со сморщенным лбом. Затем провел рукой по волосам и уставился на стену, думая о всяком разном, но одновременно и не о чем вообще. Он ненавидел так себя чувствовать! Быть таким беспокойным и растерянным, и злиться на весь мир и на самого себя, даже не понимая причину для последнего. Ведь он же ничего плохого не сделал! Во всем виноватыми были этот проклятый картофельник и того абсурдная помешанность на его бра-… нет, тот тип не являлся его братом… Все еще сидя на кровати, Романо согнул ноги, положил руки на колени и немного расслабил лоб, что придавало ему нейтральное выражение лица. Потом повернулся к ящику ночного столика рядом с кроватью и выдвинул его, вытаскивая оттуда цепочку, с которой висел железный крест. Этот крест, раньше такой полированный и блестящий, теперь был тусклым и с царапинами, которые показывались там, куда еще не дошла чернота во время одинокого лежания в ящике. Романо поднял цепочку, наблюдая, как крест двигался туда-сюда и иногда крутился. — До самой последней секунды ты думал только о нем, — сказал он вслух, резко опуская руку с цепочкой и пряча лицо между коленами, вспоминая, как начальники вручили ему этот крест после того, как Феличиано стал человеком. — По причине национальной безопасности нам нельзя оставить ему это, потому что тогда он может что-нибудь вспомнить, — сообщил мужчина в костюме, когда вручал ему крест, подаренный Германией, которого забрали у бывшей северной части страны. — Поэтому я тебя ненавижу еще больше, — сказал Романо, сжимая в руке цепочку, которую так и не смог выбросить. Как и остальные «его» вещи. В это же время, но в Венеции, Феличиано сидел на скамейке в маленьком парке (после того, как сбежал с работы). Слабый запах пасты попал ему в нос, поскольку поблизости находился ресторан, и он попытался улыбнуться, но даже это не получалось. Он почти уже боялся, что никогда больше не сможет улыбаться… Наблюдая за прохожими, итальянец думал о своих потерянных воспоминаниях. Зачем ему вообще волноваться о том, что уже случилось? — Нет, что-то не хватает, — сказал он вслух. Он не мог продолжать вести неполную жизнь! Ему нужны были ответы! Например, почему он видел эти сны, которые всегда заставляли его плакать, откуда взялись шрамы, которые время от времени болели, почему на него нападала такая ностальгия, когда он посещал некоторые места своей страны, где никогда прежде не был, почему никак не мог вступить в любовные отношения, как бы ни старался, будто какое-то чувство ответственности останавливало его… будто он был вынужден сдерживать обещание или ждать кого-то. Но больше всего он хотел знать одно… Почему эти странные люди в той гостинице его знали? Почему тот мужчина с синими глазами вызывал у него такую боль и тот парень с коричневыми волосами так злился на него? Ему нужно было узнать это, чтобы понять, кем, к черту, он был сам! Он, которого все называли Феличиано Варгас, а некоторые… «Италия»… И пока он размышлял обо всем этом, кто-то вдруг ни с того ни с сего шлепнул его по затылку. — Ой! — вскрикнул Феличиано, откинул голову вперед и положил руки на ударенное место, которое начинало жечь. — Ты самый безнадежный и никчемный, которого я встречал за все столетия моей жизни! — заорал на него парень (тот, который побил его) с изумрудно-зелеными глазами, светлыми волосами, густыми бровями и сильным английским акцентом. — Ве~ кто вы?! Мне страшно, — плакал Феличиано, свернувшись на скамейке. — Я просто «кто-нибудь», кто пришел, чтобы сказать тебе, какой ты придурок. God, you are so stupid… — пробормотал тип, складывая руки и глядя со злостью на итальянца, у которого от страха выступили маленькие слезы на глазах. — Но… но я вас даже не знаю, ве~, — попытался тот возразить. — Зато я тебя, и хочу сказать тебе кое-что. Во-первых: ты имеешь хоть малейшее представление о том, какой хаос ты натворил? Сначала просто так оставляешь все позади и уходишь, потом по какой-то причине, которую даже знать не хочу, появляешься в нашей гостинице и требуешь объяснений от Романо — от Романо! — повторил незнакомец, словно одна мысль об этом являлась неслыханной. — А теперь даже этот французский придурок с жабьей рожей желает вразумить тебя, пока ты здесь сидишь и ревешь, как делал всю свою проклятую жизнь. Я тебе передать не могу, как меня это раздражает. Серьезно, если ты и эмансипированный американец бы решили поспорить, кто из вас больше идиот, я не знаю, кто бы выиграл, — заключил он, скорее всего, про себя, думая о том, что «эмансипированный американец» возможно, будет победителем. Он даже уже представлял его себе с геройской улыбкой и так далее. — И что вы хотите, чтобы я делал? — закричал вдруг Феличиано, чьи слезы начинали течь по его лицу. — Я только реветь и могу, потому что мне больше ничего не осталось! Хочу знать, кто я, но никто не дает мне ответа! — Его щеки покраснели, и он, сжимая кулаки и зажмуривая глаза, срывал всю свою фрустрацию на незнакомце, который лишь со скукой глядел на него. — Что ты за ерунду болтаешь, а? — переспросил тот, шагнул в сторону и вытянул руку, показывая на красивую Венецию, лежавшую перед ними. — Вот он, твой ответ, вся твоя жизнь прямо перед тобой, — сказал он, будто самая очевидная вещь в мире. Феличиано с опаской открыл глаза… он не соображал, о чем говорил тот мужчина. — Но поскольку ты слишком тупой, чтобы понять все сам, то почему не пойдешь искать помощь? Я уверен, что есть кто-нибудь кто не может дождаться, пока ты вспомнишь, кто ты такой, — заключил англичанин, повернулся и собрался уйти, но остановился на немного. — И кстати… не смей думать, что я это делаю ради тебя или что-то в этом роде! — крикнул он, стоя спиной к итальянцу, но все равно было видно, как покраснели его уши. — Меня просто злит, как твои глупости всех волнуют. — И в конце концов, быстро смылся. — Аввввв, Iggy, смотри, каким ты можешь быть милым, надо только хотеть, — выдал США с восторгом, который скрывался и все услышал, а теперь набросился на англичанина, чтобы обнять его. Тот пытался убрать его с себя. А Феличиано до сих пор сидел на месте, со следами слез на ресницах и щеках… — Хочу… знать, кто я, — сказал он, встал со скамейки и побежал так быстро, как мог. — Хочу знать! — закричал он мысленно, заставляя свои ноги мчаться еще быстрее. Тем временем в аэропорту Германия вытаскивал билет и паспорт из кармана плаща. Он стоял уже в очереди, чтобы попасть в самолет… снова ему приходится попрощаться с Италией. Нахмурившись, он вспоминал то, что случилось в конце недели. Еще немного и ему бы удалось вернуть друга, любимого… но нет, Польша наверняка был прав: с большой вероятностью Италия сейчас вел спокойную, счастливую жизнь далеко от всех проблем, которых имели нации. Может, у него была нормальная скучная работа, нормальные друзья, нормальный партнер. Немец проворчал, когда подумал последнее: партнер, который делал итальянца счастливым и уводил его далеко, в совершенно другой мир. Который отнимал у него его Италию! У него вскипела кровь, и он помял в кулаке билет вместе с паспортом. — Ваш билет, пожалуйста, — попросила его любезным голосом стюардесса, возвращая его в реальность. Он посмотрел на нее, будто не понимал ее слова. — Ваш билет, — повторила она. — Я не сяду в самолет, — сказал Германия, будто кто-то другой владел его голосом. — Простите? — Я сказал, что не сяду в самолет, — повторил Германия, повернулся и быстрым шагом пошел к концу очереди, толкая по дороге людей и игнорируя их претензии и оскорбления. А затем побежал, пытаясь выйти, не беспокоясь о том, сколько людей ему нужно было ударить или оттолкнуть для этого. Когда он оказался на улице, начал бежать еще быстрее. Позволить, чтобы Италия вел жизнь человека? Допустить, чтобы он бросился в объятия кого-то другого? Нет, еще чего! Об этом он думал, пока мчался без никакой цели, просто двигая ноги, которые от его скорости едва прикасались к полу. Он обязательно вернет Италию! Да, правильно, в очередной раз он думал лишь о себе и был проклятым эгоистом, которого только интересовало собственное счастье, не думая о том, что скажет Романо или даже сам Италия и другие нации. Он был эгоистом, которому плевать на остальных! Германия бежал, бежал и бежал, чувствуя, как задыхался. Куда, он понятия не имел, а просто бежал, закрывая глаза и открывая их только тогда, когда ноги его уже не слушались, грудь и легкие горели, и он начинал пыхтеть… и сделав это, увидел перед собой красного, тяжело дышавшего и едва не падавшего от усталости Феличиано. — Пожалуйста, скажите мне, кто я, — выдал итальянец еле-еле. А Германия был эгоистом, который ничего не хотел больше, чем услышать, как Италия хоть один раз называет его по имени…