Инь-Янь

юля делает глубокий вдох, стараясь на нервах не вылить получившееся ценой её пота, крови и страданий тесто себе на голову. В своей голове она уже прокляла и себя, и тесто, и даже самого черта такое количество раз, что если вспомнить басни верующих, кем Чикина даже не являлась, об ангелах, что за каждый мат улетают на один метр от их владелицы, то ангел Юли определённо ахуевал бы от происходящего, находясь на орбите Юпитера. Утешает её, пожалуй, только одно — совсем скоро должна вернуться Кира с работы. Для неё она, собственно, и затеяла всю эту суету на кухне, только вот явно не ожидала, что итогом такой суеты окажется вовсе не вкусный вишнёвый пирог, как она затевала, а неимоверный срач по причине её неуклюжести, а также благодаря редкому таланту попадать во всяческие нелепицы. И из последних, к ужасу юли, её, как ещё не продравшего глаза котёнка, обязательно должен был кто-то вытаскивать, указывать дорогу беспомощной перед неудачей слепце. Наконец, тесто отправляется в духовку, а нервы бедной девушки, судя по всему, вместе с ним, в такое же жарево. Голова уже плавится, но юля уверена: оно того стоит. И ничего, если сейчас ей придётся в одиночку драить кухню, и драить, судя по горе грязной посуды в раковине, разбросанным по полу кусочкам разбитой кружки, что обвалялась в просыпанной туда же муке, присохшему к столу тесту и, наконец, как вишенка на пироге, который готовила юля — размозженной по обивке деревянного стула вишне, порядком около часа или даже дольше. От представленной не самой оптимистичной картины следующего часа своего времяпровождения, девушка съезжает по стене на пол, но тут же подпрыгивает, задницей угодив на осколок кружки. Зачем вообще нужна была кружка для приготовления пирога? — Это всё ради киры, — пытается успокоить себя чикина. — Точно, кира! юля ударяет себя по лбу рукой, только после заметив, что в этой самой руке у неё находился испачканный тестом венчик, теперь угодивший прямиком в блондинистые волосы. Нет. Как ей вообще могло прийти в голову так эгоистично эксплуатировать уставшую после работы Киру? Духовка издаёт пугающее Юле «Дзынь», оповещая о готовности её содержимого, и тут же попадает в список вещей, проклятых девушкой за сегодня. Бурча себе под нос, девушка достаёт горе-пирог из духовки, умудряясь не обжечься о противень. Она аккуратно, насколько может, разумеется, разрезает пирог на несколько частей, про себя подмечая, что даже если он немного подгорел, то запах от него был замечательный. По крайней мере, не как полгода назад, когда вся кухня пропахла подожженными макаронами… Её размышления прерывает звонок, и юля уже готова провалиться сквозь землю. Дабы не так сильно разозлить свою девушку, она успевает без происшествий смыть с рук следы вишни и захватить с собой самую приглядную по её мнению часть пирога, если самой приглядной можно назвать наименее подгоревшую, а также черт знает зачем в суматохе прихватывает венчик. Тяжёлая входная дверь однокомнатной квартиры с небольшим скрипом открывается, и на пороге появляется фигура Медведевой. Она несколько секунд наблюдает за явно помятой Юлей, метавшейся по прихожей с чем-то ароматным в руке. Впрочем, Кира привыкла к тому, что её девушка — довольно странная личность, поэтому лишь незаметно улыбнулась, ведь если быть честной, ей эти странности даже нравятся. — Я тут это, — бормочет девушка себе под нос и даже не подозревает, что выглядит невероятно нелепо. — Помнишь тот пирог, что мы как-то покупали на два года наших отношений? Так вот, раз уж мы теперь не в общежитии и я сама могу его приготовить… — Вместо слов она пальцем указывает на кусок пирога, что располагался у неё в руке. — Чего ты ржёшь? — Ничего, просто вспомнила, что в общежитии тебе запретили готовить, — парирует светловолосая, снимая пальто. — Кстати, насчёт этого… — юля мнётся, зная: гнев её девы страшен. — Ты же помнишь, почему именно мне запретили готовить? — с опаской спрашивает и пялится на свои носки, которые, как неудивительно, были в форме радужного жирафа. — Конечно помню, — усмехается кира, и в Юле наивно вселяется спокойствие. медведева подходит ближе к девушке, что стояла у прохода к кухне. — Ты ж моё чу… — она не договаривает, её глаза становятся до жути круглыми: вот-вот из орбит вылезут, а рот застывает открытым, и Юле даже начинает казаться, что сейчас её сожрут заживо. — Блять? — она пялится на кухню и отходит куда подальше от этого внезапно вылезшего наружу ада. — Сюрприииз! — вяло выговаривает и натягивает улыбку чикина, щурится в преддверии: ей точно крышка. — Знаешь, я так устала с работы, — кира, пытаясь улизнуть от уборки «самой грязной кухни в мире», суету в которой навела её же девушка, быстро скрывается за дверьми их комнаты, оставив юлю с отвисшей челюстью и грязным венчиком в руке, а также куском пирога, который та так долго готовила. Она ожидала чего угодно, даже помощи, но никак не этого. — Я вовсе не хотела просить тебя о помощи, — бурчит куда-то в рукав, вытирая нос, так, что медведева её точно не услышит. Поворачивает в сторону злосчастной кухни и окидывает её беглым оценивающим взглядом, почти сразу приходя к пугающему выводу: остаётся только одно — каторга. «Интересно, она хотела сказать чудо или чудовище…» — думает девушка, медленно шагая на кухню. «Определённо второе».

***

кира просидела на их диване около получаса, коротая время за просмотром какого-то сериала. Вскоре ей это надоедает, беспокойство за юлю берёт верх, и она решает проведать свою бедную девушку. Осторожно открывает дверь, выглядывает из-за дверного косяка и наблюдает беднягу среди хаоса, лицом уткнувшуюся в руку: спит. Это навеяло кире воспоминания, ведь юля никогда не досыпала во время учёбы, крепко подсела на кофе и часто пыталась отоспаться на больших переменах в их колледже. Сейчас изменилось лишь то, что теперь она, даже несмотря на то, что занималась фрилансом и, следовательно, имела возможность как следует высыпаться, всё равно по своей воле литрами пила кофе и бывало даже не спала сутками, за что, правда, всегда получала нагоняи от своей кареглазой бестии. Кира снова на минуту скрывается где-то в дебрях их комнаты, после чего возвращается с любимым пледом своей девушки, укрывает им юлю и едва ощутимо целует в лоб, чтобы та не проснулась. «Ты ж моё чудо», — с любовью смотрит и совсем не злится. — Что ж, теперь моя очередь наводить суету, — тихо, но воинственно произносит девушка, закатывает рукава своего черного свитера и идёт мыть посуду.