The hard road

***

Во второй половине обычного и ничем непримечательного буднего дня Очако позвонили по телефону и оповестили, что её муж сокрушен от рук злодея. Кацуки получил серьезные травмы и был срочно доставлен в операционную; врачи не давали никаких гарантий, что он выживет. Её попросили приехать в больницу, пока ещё есть время. Внезапно Очако почувствовала невероятную слабость. Колени затряслись. Она не удержалась на ногах и в следующий момент оказалась на полу. Деку поднял упавший телефон, продолжив разговор с человеком, принесшим дурную весть. Другая коллега села рядом с ней, пытаясь успокоить, но Очако не могла разобрать, что ей говорят. В ушах стоял звон. Ей не хватало кислорода. Кацуки был сражен злодеем до критического состояния. Они не уверены в шансах. Он умирал. Кацуки умирал. Он покидал её. Вопль, вырвавшийся у Очако, был пронзительным и душераздирающим. Задыхаясь, дрожащими руками она схватилась за грудь. Ей нужна была помощь. Кацуки умирал, и она не знала, что делать. Очако не помнит, что произошло дальше. Всё как в тумане. Каким-то образом она оказалась в больнице — в комнате ожидания отделения интенсивной терапии. Она помнит, что продолжала сидеть там долгое время, не обращая внимание на окружающих. Она не заметила, когда Деку отошел от неё, или когда Киришима занял его место, или даже когда явились родители Кацуки. Убитая горем Очако просто сидела в каком-то трансе, в голове вертелись голоса врачей, занятые спасением её мужа. Орудие вошло в тело Кацуки через переднюю часть живота, пронзило насквозь до спины, задев часть кишечника и печень. Тодороки ограничил кровопотерю, запечатав отверстие огнем, но потребовалась срочная операция, чтобы справиться с массивным внутренним кровотечением, а также с загрязнением брюшной полости, вызванным утечкой желчи из разрыва в печени. Повреждения были черезчур велики — устранить за раз не получилось. Хирурги временно зашили брюшную полость после первой операции и поместили под пристальное наблюдение, подключив к аппаратам со всех сторон. Если его состояние улучшится, то ему проведут вторую. Но если он не стабилизируется… Никогда в жизни Очако не была так напугана, как за последние тридцать часов, которые ей пришлось прождать, прежде чем Кацуки наконец признали достаточно стабильным для восстановительной операции. Старшие Бакуго, приютившие Кимико, уговорили невестку поехать с ними домой, перевести дух. Она бодрствовала почти два дня, проваливаясь в беспокойный сон прямо в кресле и не принимая ничего, кроме энергетиков из рук Киришимы. Бесполезное ожидание в больнице ничего не дало Кацуки, но она не могла просто уйти. Вдруг в её отсутствие что-то случится? Очако позволила увести себя только после того, как закончилась вторая операция и Кацуки вернули выздоравливать в палату интенсивной терапии. К тому времени она была бела как полотно, у неё кружилась голова от недостатка полноценного отдыха, за что Мицуки строго отчитала сноху. Какой толк, если она тоже сляжет? Решив облегчить ей задачу, Изуку и Эйджиро вызвались по очереди присматривать за потерпевшим, и хотя по мнению Очако, они сделали более чем достаточно, она приняла их подмогу. Деку бросил все дела. Его подруга была изрядно подавлена для беседы с полицией, поэтому поручился за неё. Забрал её дочь из садика, позаботился о том, чтобы предупредить близких Кацуки, и утешал друзей, заглянувших предложить поддержку. А главное, Мидория потянул за ниточки, доступные ему как герою номер пять, добившись полного замалчивания СМИ о причастности Кацуки к инциденту и удостоверившись, что никому из семьи Бакуго не придется беспокоиться о травле со стороны прессы. Киришима же оставался с Очако всё время, пока она несла вахту. Отлучался лишь на несколько часов после первой ночи — принять душ да купить провизию. Он вернулся с едой и одеялом, и всякий раз, когда на неё накатывал срыв, растирал спину и подавал свежие салфетки. Кацуки повезло иметь таких замечательных друзей. Как бы Очако не забыть чем-нибудь отплатить им за заботу. Два дня после второй операции Кацуки лежал с трубкой в носу для дренажа желудочных выделений. В течение этого периода он, казалось, нет-нет да и приходил в сознание, однако оставался безучастным. Очако была встревожена, но врачи заверили её, что это нормально. Ему вводили большие дозы обезболивающих, державших его в седативном состоянии. В противном случае он испытывал бы сильный дискомфорт. Ей просто нужно запастись терпением. Кацуки рано или поздно придет в чувство. На третий день трубку из желудка удалили, хотя урологический катетер оставили. И вот сегодня, на четвертый день, Очако просыпается после ночи тревожного полузабытья, получив сообщение от Деку о том, что её муж наконец-то пришел в себя. Он ищет её и дочь. Прижав телефон к груди, она давит всхлипы, дабы ненароком не разбудить Кимоко: они делят футон в старой комнате Кацуки в доме его предков. Очако аккуратно покидает футон и спускается на кухню, где слышит, как Масару и Мицуки готовятся к новому дню. Сейчас едва ли шесть утра — для выходных слишком рано. Мицуки жестко упрекала её за переутомление, но, похоже, они сами не высыпались как следует. Встретив залитое слезами лицо, супруги приготовились к худшему. Масару вжимается в спинку сиденья. Кровь отхлынивает от лица Мицуки, и ей приходится взяться за стойку, чтобы не рухнуть в обморок. Но Очако с хорошими новостями. Она бросается к свекрови и стискивает в объятиях, забыв обо всех приличиях. Кацуки спасли! Он очнулся! Он жив, и с ним всё будет в порядке. Очако рыдает, и Мицуки тоже не удается сдержать сырость. За обеденным столом Масару снимает очки и потирает переносицу. Напряжение в плечах спадает.

***

Когда всё семейство прибывает в больницу, Кацуки переводят из отделения интенсивной терапии в обычную отдельную палату. Никаких трубок больше нет, и подопечного поощряют двигаться, — конечно, с посторонней помощью. Медсестра показывает, как самостоятельно вводить обезболивающие препараты с помощью насоса, подсоединённого к капельнице. Он несдержан, как и всегда, и Очако считает это хорошим знаком. Ей не хватало его злого оскала. Кимико немедленно зовет отца, как только переходит порог комнаты, но прежде чем что-либо предпринять, спрашивает разрешения у матери. Её строго-настрого предупредили, что Кацуки ранен, а значит она должна вести себя порядочно. Напомнив об осторожности, Очако отпускает её руку, и девочка подбегает к постели. Кимико не видела отца уже несколько дней. Ей сказали, что он получил травму на работе и восстанавливается в больнице, но Очако решила временно не пускать её к Кацуки. Она хотела избавить дочь от необходимости лицезреть его безжизненным и подключенным ко всевозможным аппаратам. Ситуация и так была достаточно тяжелой для неё, а для ребенка и подавно. У Бакуго нет сил вернуть приветствие Кимико с таким же энтузиазмом, но он медленно садится. Медсестра регулирует кушетку для крепкой опоры, и он протягивает малышке руку. Она берет её в свои ладошки. Кацуки улыбается и охрипшим голосом произносит, что скучал по ней. Пока Мицуки и Масару присоединяются к визиту, Очако обсуждает с медиками картину здоровья. Опасность миновала, но есть ещё несколько нюансов, требующих дальнейшего наблюдения: инфекции, образование тромбов, возможные отеки коленей и лодыжек. Персонал больницы проведет Кацуки через все шаги полного выздоровления, но его семье не помешает быть в курсе. Кроме того, медсестра просит Очако убедиться, чтобы Кацуки серьезно отнесся к своему лечению. Пренебрежения могут ему навредить, он обязан честно сообщать о боли и предпринимать соответствующие меры для её устранения. Очако благодарит женщину и подходит к вновь нахмуренному мужу, поскольку Мицуки после слезливого приветствия приступила раздавать люлей. Он кретин каких ещё сыскать! Таким макаром он скоро сведет своих стариков и бедную женушку в могилу из-за волнений вокруг его вертлявой задницы! Кацуки морщится. Да, да, он уяснил. Может старая карга прекратит его чихвостить? Он всё-таки пережил травмирующий опыт. Неужели ему не полагается поблажка? Кимико хихикает. Её папу ругают, как маленького ребенка! Родня оставляет грызню и с нежностью переводит внимание на обрадованную девочку. Мицуки ерошит волосы внучке и советует ей расти более покладистей, чем её горе-папаша. Невзирая на колкость, её тон лишен всякой враждебности. Очако занимает стул рядом с кроватью, а свекровь переходит к столу у стены, расставляя цветы и угощения. Муж и жена обмениваются долгими многозначительными взглядами, однако никто из них не произносит слова. Они поговорят позже. После обеда предки и Кимико уходят и, оставшись наедине, Очако обнимает Кацуки так крепко, как может, стараясь не давить на швы. Он отвечает со всей энергией, на которую способен, а её не особо много, и просто обхватывает за спину. С влажными глазами Кацуки судорожно шепчет извинения ей на ухо. Он чуть не помер и не бросил её. Он виноват. Ему жаль, что он всё умалчивал и в итоге наделал глупостей. Она, наверное, вся извелась. Он сожалеет, что заставил её перепугаться. Он — полный придурок, который её совсем не заслужил. Черт, ему очень, очень жаль, он не знает, как сможет загладить свою вину. Поручни упираются в живот, руки в неудобной позиции, но Очако упрямо отказывается отпускать. Она утыкается лицом в изгиб шеи, вдыхая его запах. Закрывает веки и покрывает легкими поцелуями кожу, ощущая соленый вкус слез, перемешанных с потом. Деку передал Очако все сведения полиции. Кацуки вмешался в чужую миссию, напал на Тодороки и сам кинулся за злодеем. Он не присутствовал ни на одном из брифингов, понятия не имел, на что способен Прокол — и вот результат. Он потерял бдительность, и негодяй воспользовался его уязвимостью. Тодороки отказался подавать официальную жалобу на Кацуки, хотя ему пришлось проверить зрение после светошумовой гранаты, запущенной прямо перед его лицом. Хвала небесам, Шото — добрейшей души человек, да настолько, что скромно попросил прощения перед Очако. По его словам, шрам от прижигания заживет некрасиво, и та ответила, что ей было бы всё равно, даже если отрубил бы он Кацуки руку по локоть ради того, чтобы уберечь его жизнь. Затем она отвесила ему низкий поклон, поблагодарив за спасение её неугомонного мужа. Их семья будет вечно ему признательна. Тодороки смутился от формального обращения, но признал с легким поклоном, оставив свой номер и попросив держать его в курсе состояния Кацуки. По правде говоря, кого Очако и винила в сложившемся беспорядке, то только себя. Она знала, что с ним что-то не так, замечала, как плохо он высыпался, чувствовала нутром, что ей не оглашали некую тайну, и всё же позволила ему разбираться с невзгодами в одиночку. Ей следовало вытянуть правду, заставить его раскрыть, что на уме. Даже если бы они в конечном итоге поссорились, даже если бы он снова ушел от неё, это было бы всяко лучше, чем испытать такой сокрушительный удар судьбы. Если бы Кацуки умер, она никогда бы не смогла простить себя. Очако бормочет ему в кожу, никогда больше так не делать. Он никогда больше не должен бросаться в безумные авантюры. Её сердце не выдержит. Второго раза она не переживёт. Никогда больше, обещает Кацуки, слегка наклоняя голову набок и целуя в висок. Он усвоил урок. К черту его карьеру, кому она сдалась? Если Очако пожелает, он вообще бросит быть героем и станет отцом-домоседом. Всё, что ему сейчас нужно, — это проводить каждую возможную секунду со своими близкими и быть уверенным, что он останется в живых достаточно долго, чтобы гонять мудаков, с которыми Кимико будет встречаться в будущем. Очако смеется сквозь слезы, твердо убежденная, что Бакуго передумает, как только встанет на ноги. Она отстраняется от объятий и в последний раз чмокает его в щеку. Кацуки бледен и измучен, но улыбается. Она придвигает стул, опускается на него, прислонившись головой к матрасу, и берет его за руку. Он переплетает их пальцы, отчего Очако наконец-то обретает покой в сердце.