Шкетыш

      Мальчик плакал долго. Сначала он прятался в туалете, потом забился в угол за дверь. Слёз уже не было, но страх так и не отпускал и не позволял встать и идти дальше.       По линолеуму прошлись липкие шаги. Подошва немного прилипала к полу. Первое что увидел Никитка были грязно-белые носы кроссовок с черными шнурками.       Мальчик поднял заплаканные глаза и вскочил на ноги.       — Чего плачешь, маленький? — Люся мягко улыбнулась. Её большие зелёные глаза блеснули озорным огоньком. В Никитке вдруг заклокотала злость. Рука сама сорвалась и с размаху ударила девушку в живот.       Люся шумно вдохнула, сложившись пополам.       Мальчик испуганно отступил.       — Нельзя бить людей, это больно. Мне было больно — Люся присела на корточки, обхватив руками колени. Никита тоже сел на пол, нахмурив нос.       — Тебе какое до меня дело? — выкрикнул мальчик. В голосе зазвенели слезы.       Люся пожала плечами.       — Не люблю, когда кто-то плачет. А ещё больше — когда кричит.       Девушка ковырнула пальцем облупившуюся краску в углу.       Никитка уткнулся лицом в колени. Он не хотел ни с кем разговаривать, тем более с кем-то из старшего отделения. Конечно, это девчонка, нахальная, крутится у воспитателей, имеет наглость разговаривать с ними, будто с друзьями. А сейчас вдруг кажется спокойной. Нет, нельзя доверять никому, тем более всяким странным особым с переменчивым характером.       — Слушай, у тебя есть какая-то кофта? Ну, флисовая, водолазка хотя бы? — Люся говорила почти шепотом. Ее голос, и без того тихий, почти смолк, превратившись в монотонное бормотание.       Никита ещё сильнее уткнулся в колени, стараясь не поднимать глаза.       — Тебя в двенадцатую комнату поселили. Ты от холода сдохнешь ночью — Люся звонко хлопнула по стене, так что куски бледно-оранжевой потрескавшейся краски прилипали к ладони.       — У вас всегда так? Бьют и орут? — заикаясь всхлипнул мальчик, утирая выступившие слезы. Где-то глубоко в горле встал ком, не дающий сказать ни слова больше.       Люся откинула назад растрепанную косу и натянула рукава рубашки, прикрывая нервно сбитые костяшки.       — Вообще нет. Ни разу. Конечно, если ты не ведёшь себя как скотина последняя. А тебя кто-то обидел? — девушка попыталась прикоснуться к волосам Никитки, но мальчик резко ударил ее по руке.       — А я чё, стукач? Нытик? Похож, да? Плакса? — голос вновь дрогнул, захлебнувшись слезами и страхом. Люся выдохнула, опуская взгляд в пол.       — Вставай. Пойдем к Олегу Владимировичу, поищем тебе кофту. Ну, ты умывайся, и пойдем — девушка потянула Никитку на себя заставляя подняться.       Мальчик замахнулся, толкая Люсю подальше от себя. От злости, потому что его видели таким жалким, хотелось убежать куда подальше, лишь бы больше никто его не трогал. Никитка толкнул дверь аварийной лестницы, выскакивая вглубь темного пролета третьего этажа. Бетонные ступеньки застучали под мягкой подошвой сандалий. Нога выскользнула из обуви, проезжая вперёд. Никитка запнулся, падая на площадку первого этажа. Боль ударила в мозг и растеклась, казалось, по всему телу.       На лестничном пролете было темно. Сквозь занавески можно было углядеть тусклые огоньки фонарей где-то далеко на улице за шиферным забором. Свет расплывался пятнами на мокром от дождя стекле.       Никитка приложил ладонь к холодному окну, а потом в ноге. Приятный холодок пробежался по мышцам, но быстро исчез, оставляя прежнюю ноющую боль.       Мальчик вытянулся, присаживаясь на холодный бетонный пол. Чего теперь плакать. Что случилось, то случилось, и по-другому уже не будет.       Когда-нибудь, может, когда станет совсем взрослым, он уедет далеко-далеко, где нет ни забора из шифера, ни сосен во дворе, ни скрипучих металлических кроватей. И когда он вырастет, то никто не будет его бить или ругать. Он непременно станет сильнее всех! Захотят его отлупить, а он сам всех отлупит.       Никитка уставился в окно, которое и без того было невысоко от пола, так, будто его специально строили для таких как он.

***

      Люся закрыла лицо руками. Стало вдруг очень обидно. Но чего уж, мальчишка, маленький совсем. Он злится, злится на жизнь, на себя, на других, на всю систему, в которую попал. А так ведь со всеми. Все плачут поначалу. Есть в чем-то новом какой-то страх неизвестности, который не позволяет нормально жить. А Никитка виноват в этом? Нет, он ещё маленький совсем, глупый и неопытный. Пытается показать всем какой он колючий, чтобы заработать хоть какой-то авторитет. Хотя зачем и для чего?       Люся сунула руки в карманы, немного согревая ледяные пальцы. Когда она нервничала, казалось, что руки становились холоднее снега.       А в комнатах холодно всегда, особенно ближе к осени, когда уже дуют промозглым ветра, становится прохладно, но отопление ещё не пустили по трубам. В это время особенно неприятно выбираться даже из-под самого тонкого одеяла. Казалось, что даже в самый лютый сезон гриппа не болеет столько ребят. Нет, конечно, «болеет» — сказано громко. Кашель, насморк, не более того. Просто болеют если и не все, то многие.       Таков закон подлости: ещё летом в здании невыносимо жарко и душно, палящее солнце нагревает комнаты так, будто собирается сделать в них духовку. А к осени становится холодно, жутко и противно. Пахнет сырым бетоном и плесневелой штукатуркой, по которой капля за каплей стекает вода с прохудившейся крыши.       Люся дошла до другого конца коридора и вышла в холл. Нет смысла бесцельно торчать рядом с окном и смотреть на очередной ливень.