Шкетыш

      — Люда, я не пойду сейчас на склад, ты время видела? Десять вечера почти — отмахнулся Олег Владимирович, заполняя журнал.       Сидел он за теннисным столом, пододвинув поближе длинную скамейку. Вокруг были разбросаны листы бумаги, будто только только прошёлся вихрь.       — Олег Владимирович, вы пацана в двенадцатую поселили. Там холодина. Он заболеет на утро к чертям собачьим. И вообще, некоторые вещи приносили на подсклад — девушка до крови укусила губу. Она была неугомонна.       Воспитатель устало закрыл лицо руками. Если что-то случается, то все обращаются только к нему. Почему он должен решать все эти детские проблемы? Разве нет других воспитателей?       — Люда, спроси у Марины Семёновны про подсклад и вещи. Ну не могу я сейчас! — томно отвечает мужчина.       Девушка ещё больше хмурится. Почему нельзя просто взять и пойти. Почему воспитанники — это всего-навсего буквы и цифры на каких-то бесполезных бумагах? Разве нельзя подумать о том, что кому-то может быть холодно, страшно и больно? Нет. Их больше сорока человек на двоих воспитателей. И эти воспитатели не обязаны думать о каждом конкретно. Они мыслят шире. Если коллективу нормально, то все, в общем-то, в порядке.       — Она орать будет — тихо отвечает Люся. Она опускает глаза и нерво теребит рукава рубашки.       На мгновение в холле повисает давящая тишина. Только слышно как тикают старые часы и барабанит дождь за окном.       — Ну я же у вас не один! И я не могу разрываться. Есть другие взрослые — Олег Владимирович переходит на громкой шепот.       — И есть дети, представляете?! Разные дети! Не один большой комок, а каждый человек — девочка взрывается, переходит на такой же нервный звенящий шепот.       Кричать нельзя. Ругаться нельзя. Никому. Из детей, конечно. Воспитатели могут орать во все горло, во всю мощь голосовых связок.       Только Олег Владимирович не кричит никогда. Он будто проникает в эту детскую среду, становясь на ровне с воспитанниками.       — Сорокина Людмила! — он вдруг обращается по полному имени, вставая из-за стола. Эта привычка обращаться всегда по имени иногда пугала.       Люся испуганно шагнула назад.       — Этот запал второкурсницы колледжа… Он пройдет со временем. С детьми сложнее, когда начальство считает, что больше нужно работать с бумагами — печально вздыхает воспитатель.       Люся молчит, вглядываясь в грязные носы кед. Ей нечего сказать в ответ.       Только со временем приходит осознание всей глупости системы. Глупо, когда педагога, единственную надежду и опору этих детей, заваливают заполнять столько отчётов, из-за которых совсем не остаётся время на ребят.       — Пошли на подсклад, но завтра ты поможешь мне с программой. Тебе полезно будет- обречённо вздыхает воспитатель, но на его лице сразу расцветает милая добрая улыбка.

***       Бетонная главная лестница забрызгана косым дождем, попавшем в выбитое стекло. Вообще, его должны были заменить ещё две недели назад, но что-то как-то не выходило.       Темно, даже страшно немного от того, как завывает где-то далеко августовский ветер.       Олег Владимирович идёт впереди. Его яркий рабочий халат заметен даже в темноте.       Подсвечивая себе фонариком на телефоне, он вставляет ключ в замочную скважину.       Металлическая дверь полуподвального помещения на минус первом этаже скрипит. Петли давно не смазывали, но они все равно покрыты чем-то зеленовато-жирным и неприятным на вид.       Воспитатель бьёт ладонью по выключателю. Яркий желтый свет советской лампочки забрызгивает комнату.       — Знаешь, тут в восемьдесят девятом лампочек выделили десять ящиков. Ну и что ты думаешь, до сих пор ими и пользуемся! Ну, давай искать чего надо — Олег Владимирович перекладывает тяжёлые картонные коробки и черные мусорные пакеты.       Люся прикасается ладонью к холодной стене. Пальцы тут же окрашиваются от белой мельной штукатурки.       — Свитер детский, рост метр тридцать четыре. И носки — девушка внимательно читает надписи маркерами на пакетах. В основном попадаются дурацкие неуместные замызганные футболки и вечерние платья, претерпевшие какие-нибудь девяностые или ранние нулевые. Вещей на мальчиков мало. Они или на совсем малышей или уже на взрослых парней, которым в пору мужские рубашки от сорок восьмого размера. Вещей на девочек больше, но пестрые кофты с пайетками или совсем короткие шорты в яркие цветок никто не спешит брать.       — Смотри, кофта вязаная. Как куртка у Никитки Антонова — воспитатель выуживает из-под горы хлама вполне пригодный свитер синего цвета с ярко-красными рукавами.       Люся кивает и продолжает быстро перебирать вещи в мешке. Хочется найти что-то хорошее среди вещей, которым место только на помойке. Носки хотя бы с этикетками, неношеные, и то хорошо. Девушка откладывает их в сторону.       — А это тебе, померий утром, вдруг подойдёт — Олег Владимирович протянул Люсе ярко-розовую кофту с длинным рукавом. Такие и не носит уже никто лет семь, но разве это важно?       Кофта новая, без этикетки, но видно, что ее ещё не носили и, наверное, не стирали.       — Мне не нужно, у меня все есть. Путь лучше девчонки возьмут — Люся смущается, пытается вернуть кофту.       — А я сказал бери. И так ходишь не пойми как. Думаешь о всех подряд, зачем оно тебе? Держи, держи. У остальных и так вещей навалом — Олег Владимирович сует кофту в руки и легонько подталкивает девочку к выходу.       С щелчком гаснет свет на складе, и кромешная тьма наполняет минус первый этаж. Здесь всегда немного жутко, особенно ночью. Воспитатель зажигает фонарик на телефоне и ступает на влажную лестницу.

***       На этаже непривычно тихо, хотя обычно перед самым отбоем царит невиданная суета, крики и визги.       А сейчас, все разбрелись по комнатам и забрались под одеяла.       Олег Владимирович тихо входит в двенадцатую. Свет ещё не погашен, но кровати расправлены. Только койка Никитки стоит нетронутая.       — Пацаны, где мелкий? — немного недоумевающе спрашивает воспитатель, пересчитывая мальчиков. Но ребята молчат. Они этого самого Никитку и не видели, может быть. Откуда им вообще знать где он. А Ваня уже спит, закутавшись в одеяло почти с головой.       Внутри у Олега Владимировича похолодело. Нет, не нужно пугаться, нужно обойти все комнаты, уборную, заглянуть на балкон и на второй этаж, а уже потом поднимать панику. Он выключает свет, тихо-тихо выходя из комнаты.       Вдох-выдох, нельзя бояться. Воспитатель тихо ступает по коридору, приоткрывает дверь десятой комнаты, пересчитывает девочек. Он смотрит на Люду, потом на Ирину. Не о чем беспокоиться. Тут старшие девчонки ответственные, если что, приструнят кого помладше.       А в одиннадцатой комнате стоит приторно сладкий запах духов и чего- то ещё. Глаза начинают мгновенно слезиться. Олег Владимирович прокашливается, приоткрывает окно. Он уже не ругается, устал, бесполезно. Никитки нет ни в девятой комнате, ни в восьмой, ни в холле.       Внутри закипает густой липкий страх. От паники отвликает громкий хлопок двери на главном входе на этаж.       — Старшее отделение, держите вашего попрыгунчика — немолодая женщина в зелёном халате цепко держала Никитку за ухо. Ее звонкий голос разрезал тишину.       Мальчик тихо всхлипывал, но не оставлял попытки вырваться. Разве что воспитательница сжимала ухо так крепко, что было невыносимо больно шевельнуться хоть на миллиметр.       — Вы с ним построже, он человеческого языка не понимает! Только уши ему драть и драть. Он по черной лестнице бегал — начала верещать воспитатель младшего отделения своим звонким писклявым голосом, в котором слышался сильный деревенский говор.       Олег Владимирович вздохнул. Нашелся, потеряшка. Уже хорошо, беды нет и ладно, а счастье наживется ещё.       — Отпустите пацаненка, поговорим с ним. Пусть спать идёт — воспитатель немного отстраняет Никитку, берет его за запястье.       Женщина надменно фыркнула, мелькнув в темном проёме лестничного пролета.       Олег Владимирович смотрит на худенькие запястье мальчика. Кое-где заметны четкие полосы синяков.       — Иди спать. Оденься по теплее, там на кровати кофта лежит — мужчина трепет Никитку по волосам и провожает его взглядом на комнаты.       Ночь, наконец-то ночь. Воспитатель уходит из здания последним, повесив халат на вешалку. Он выходит на холодную мокрую после ливня улицу, хлопает по лужам резиновой подошвой кроссовок. И только выходя за ворота он перестает быть воспитателем и становится обычным человеком. На его плечах больше нет ответственности, по крайней мере, до завтрашней второй смены.