Шкетыш

      Утро всегда начиналось с подъема, когда на смену приходили воспитатели.       Дети подолгу валялись в кроватях, не хотели подниматься, воспитатели начинали орать и разводить руками. Утренний сбор превращался в бесконечную суматоху.       Ребята толкались в коридоре и у умывальников, толкучка перетекала в драки и прочие неприятные последствия.       Ваня вставал за час до подъема, чтобы не участвовать в этой суматохе. Парень медленно встал с кровати. Решетка противно скрипнула. От резкого звука, нарушевшего тишину, Никитка вздрогнул. Все остальные давно не реагировали на шум, привыкая спать при любых возможных условиях.       Ваня хмуро огляделся и выглянул в коридор. Дверей в спальнях не было, и можно было увидеть комнату напротив. Ночного воспитателя видно не было. Ваня спокойно выдохнул. Слишком одинаковым было каждое утро. Вот, сначала он встаёт, потом осматривается, заправляет кровать, надевает новую чистую кофту…       Ваня спит почти всегда в джинсах и толстовке. Он не раздевается на ночью почти никогда. Надо отдать должное, одежда его редко бывает грязной. Вот кто кто, а Ваня — аккуратист. Воспитатели конечно ругаются за сон в уличной одежде, но какой смысл, если можно спрятаться под одеяло раньше, чем они что-то заметят.       Кроссовки придавлены ножками кровати. Достать их, не приподняв металлическую спинку невозможно. Для надёжности, шнурки привязаны к решетке под матрасом. Воровства вроде как здесь и нет, но увести единственную пару обуви могут. Просто в шутку, спрятать ее где-нибудь, а потом ходи, ищи.       Ваня старается не шуметь, приподнимает кровать и достает кроссовки.       — Чё смотришь? — парень присаживается на корточки и смотрит Никитке в глаза.       Мальчик хмурится, заворачивается в одеяло с головой и тихо покашливает.       — Ты, долбаеб? В футболке и трусах спать. Ой блять… — Ваня закрывает лицо руками и встаёт.       Вот почему у детей полностью отсутствуют извилины в голове? Ну есть же чистый свитер и штаны, зачем намеренно ложиться раздетым, когда знаешь, что в комнате теплее пятнадцати градусов не будет.       Из коридора слышится возня. Кто-то тихо проскакивает в холл. Ваня высовывается следом. Видно и слышно плохо.       Воспитатель старшего отделения — Марина Семёновна, полная женщина глубоко за сорок стоит у зеркала в холле и поправляет свой зелёный халат. Из восьмой комнаты выскакивает мальчишка лет двенадцати, черноволосый и немного смуглый. Он просачивается в холл и встаёт позади воспитателя.       Женщина поворачивается, упирает руки в бока, что-то говорит.       Ваня спрятался обратно в комнату. Не хватает что бы из-за какого-то глупого подглядывания прилетело.       — Старшее отделение, подъем! — слышится громкий, будто боевой клич, голос.       Никто не спешит подниматься. По комнате проходит возня, но мальчишки только плотнее заворачиваются в одеяла. Как же не повезло, что восьмая и двенадцатая комнаты — самые крайние к холлу. В них всегда ходят первыми.       — Подъём! Я сказала всем бегом встать! Что бы через пятнадцать минут все стояли в холле! — Марина Семёновна заглядывала в комнаты, расталкивая сонных ребят.       Никитка вставать не хотел. После бессонной ночи голова стала до ужаса тяжёлой, нос заложило, а в глаза будто щедро насыпали песка.       Мальчик прокашлялся и поднялся.       — Довыебывался, а, шкетыш? Заболел? Нет, он же гордый, он одеваться не будет — Ваня хмыкнул. Никитка вдруг взбесился. Он почти вскрикнув подпрыгнув к Ване попытался ударить его по голове.       Детскую руку перехватили и крепко сжали.       — Шкетыш, подумай ещё раз, ведь могу ее сломать, в любой момент могу. Не забывай кто сильнее — парень проговорил без угрозы, но было в его словах что-то необъяснимо страшное. Ваня медленно разжал ладонь, выпуская руку мальчика.       Никитка отступил. И вновь в душу закралось это липкое чувство страха, смешанное с гневом и обидой.       Ваня роется в тумбочке и рассовывает что-то по внутренним карманам джинсовой куртки. Только когда вновь заглядывает Марина Семёновна он настороженно замирает и хватает с полки зубную пасту, но тут же выпускает ее из рук как только женщина отходит.       Другим мальчишкам все равно и на Ваню и на Никитку. На «их» части комнаты другая жизнь, которая идёт своим чередом, оставляя без внимания Ванин угол и Никиткину кровать.       Никитку это настораживает. Все это безразличие и, наоборот, чрезмерное внимание его пугает. Будто нет никакого новенького в этой комнате, будто он стал призраком, которого видит только Ваня и взрослые. Хотя, наверное, Ваня и есть взрослый, уж больно хмурый и серьезный.       Парень громко хлопает дверцей тумбочке и выходит в коридор. Он не бежит, но видно, что его переполняют эмоции, тревожные или радостные — не понять.

***

      Ваня перешагивает порог восьмой, проскакивает между двумя братьями-погодками, которые вновь дерутся из-за какой-то мелочи и садится на кровать Никиты.       Антонов завязывает шнурки на тройной узел, что бы точно не развязались.       — Лови дракона. Чурек принес курице пожевать — хмуро говорит Ваня. Никита замирает.       По телу пробегает мелкая дрожь.       — Блять. Я его убью когда-нибудь! — Никита кидается к тумбочке, достает коробку с чаем и протягивает ее другу.       — Курица прихлопала! — громко шепчет один из братьев, мгновенно выпуская второго. Они оба вскакивают с пола.       — Не паниковать. Курица, не курица, а дракона и прочее ловим — Ваня встал. — И Чурека шкварнем как-нибудь.       Со стороны казалось, что разговор состоит из непонятных и несвязанных слов, не имеющих смысла. Мало кто понимал значения этого странного диалога.       «Ловить дракона» — перепрятывать вещи, которые запрещены уставом. «Принести курице пожевать " — настучать воспитателям.       Эти слова понимали не все. Их значение менялось так же быстро, как возникает новые выражения. Никогда шифр не задерживался дольше полугода, ведь рано или поздно все раскрывалось.       Никита рассовал сигареты по потайным карманам одежды. А карманов вшито у него не мало. Если о них не знаешь, то вряд-ли сумеешь заметить двойную строчку в подкладке куртки.       — Так, все бегом в холл, строится и будем разговаривать! — в комнату заглядывает ещё одна женщина в зелёном халате чуть старше тридцати. Воспитателей вообще-то уважали. Да, кто-то ругался больше, кто-то без конца проверял всех и всё, но ненависти не было ни у кого. «Война» с режимом взрослых вызывала некий азарт, и, как говорила Ирина, коэволюцию. Воспитанники становились хитрее, воспитатели мудрее.       В общем, не было ничего страшного. А вот к Юлии Геннадьевне относились плохо. Она была, пожалуй, худшим из воспитателей. Из нее бы получится хороший следователь, а не педагог. А допрашивать она могла долго, орать, наверное, только не била, потому что боялась, что ударят в ответ.

***

      В холле сонная тишина. Люся сидит на самом краю скамейки. Она нахально смотрит на стоящую рядом Юлию Геннадьевну. Люся ее не боится и не уважает.       — На сколько мне известно, вчера и сегодня произошел вопиющий случай — женщина заголосила звонко, противно. Марина Семёновна вздохнула. Коллегу не переубедить, что стоило бы проигнорировать, виновники свое получили, не надо выносить это на общее обозрение.       — И я бы хотела узнать, так сказать, прямых участников об их поведении. Антонов, встань и объяснись — Юлия Геннадьевна упирает руки в бока. Никита закатывает глаза. И снова звучит его фамилия. Его вообще ругают часто, что поделать.       — Я, воспитанник старшего отделения, Антонов Никита, докладываю: драк нет, спать лег вовремя, здание не покидал — парень встаёт по стойке смирно, вытягиваясь в струну. Ему кажется это забавным, да даже если и нет, что почему бы и не докладывать обстановку как в армии, четко и без прелюдий.       Юлия Геннадьевна звонко топает каблуком.       — Актер, шут гороховый, ты нам сейчас решил представление устроить? Чего улыбку до ушей натянул? Вывернул карманы, бегом — женщина почти крикнула.       Никита пожал плечами и демонстративно высыпал все содержимое карманов на парту. Ничего криминального среди предметов не было: горсть тыквенных семечек, замызганная колода игральных карт, обломок простого карандаша и шуруп. Юлия Геннадьевна нервно выдохнула. Да этот мальчишка ее просто дурит!       — Сорокина, вывернула карманы — она подходит к Люсе вплотную.       Девчонке смотрит на воспитателя надменно, будто насмехаясь. Она медленно достает бумажку, сложенную гармошкой, кнопочный телефон и маленький блокнотик с карандашом. Юлия Геннадьевна хватает блокнот и пролистывает. Ну, что сказать, такие блокноты есть у всех, их раздавали спонсоры ещё в начале лета. Да и записей никаких страшных нет — расписание занятий и игры.       Люся просто не нравится этому воспитателю. Юлия пытается ее подловить на всем. Раз Люда дружит с курящим Никитой, нахальным и не брезгующим алкоголем Ваней, то и она сама заслуживает особого внимания. Не важно, что девушка никогда ни на чём не попадалась, да и воспитателям не дерзила. Но чувствовалось в этом что-то поддельное, ненастоящее. Будто Люся только притворяется.       — Хочу отметить, что курение у нас запрещено, а Никита Антонов был замечен с сигаретами после отбоя — Юлия Геннадьевна продолжила разговор на повышенных тонах.       — Обоснуйте — вдруг холодно и грубо отозвался Никита. Он поднял голову и взглянул женщине в глаза.       Все ребята испуганно притихли. Было в его взгляде и жестах что-то надменное и дерзкое, но одновременно уставшее и грубое.       Юлия Геннадьевна замерла от удивления.       — Дрянной ты мальчишка, осмелел больно? Указывать мне вздумал? — взорвалась вдруг она, размахивая руками.       А Никита стоял, будто пережидая шторм, против которого он бессилен. А воспитатель кричала, кричат что-то про отсутствие стыда и совести, что Антонов — человек пропавший и такими темпами скоро сгинет где-нибудь в тюрьме или подворотне.       Парень ничего не отвечал он смотрел все таким же усталым безразличным взглядом. Щеку чуть не обожгла оплеуха. Ладонь воспитателя зачерпнула воздух.       — Дрянь — фыркнула Юлия Геннадьевна. — Но, у нас ещё есть человек на обсуждение. Новенький наш, Никита Свердлов, бегал по черной лестнице, валялся на полу и вел себя просто отвратительно… Никита сжался, чуть делая шаг назад. Он стоял в самом конце шеренги, рядом с Ваней. Захотелось втянуть голову в плечи или хотя бы умереть прямо сейчас, лишь бы не слушать криков.       Разговор затягивался и казался невыносимо долгим.       Воспитатель ругалась, топала ногами, а дети смотрели и тихо мечтали, что бы все это наконец-то закончилось и не пришлось выслушивать эти сотрясения воздуха снова и снова       — Юль, не кричи ты так — устало вздохнула Мария Алексеевна, прикасаясь к рукаву халата коллеги. Она встала со скамьи и немного отгородила Юлию Геннадьевну от детей.       — Ребята, вести себя так нельзя. Это обсуждалось, наверное, тысячу раз — воспитатель вдруг заговорила бодрым голосом. — Все одеваем кофты, в футболках не бегаем и выходим на улицу.