Шкетыш

      Мыться любили все, особенно старшее отделение. Что это за несправедливость? Почему под душ можно забраться только раз в два дня?       Мытьё не пропускал никто. Каждый раз хотелось до боли натереться жёсткими мочалками, сорвать себе кожу, отмыть ту дрянь, которая накопилась. И речь шла даже не о грязи, а скорее о моральной дряни, которая цеплялась и не отлипала. Но сколько не мойся, легче не станет, но поганое чувство на душе немного отступит.       Мылись в бане, дальней постройке на территории. Конечно, баней это нельзя было назвать. Это скорее был обычный приятный горячий душ. Напор в лейках был такой, что казалось, резкими струями можно было спокойно содрать корку грязи.       Комнатка, обложенная плиткой и приятно натопленная котельной выглядела жутковато из-за тусклой жёлтой лампочки. В центре стояла черная от влаги скамейка, на которой никто никогда не сидел. Изредка на нее кидали полотенце или баночки шампуня, но не более. Мылись все в месте, отвернувшись к стене, чтобы хоть как-то не смущать друг друга. Хотя стоит признаться, что с месяцами стыд пропадал. Становилось как-то совсем безразлично. Обнаженное тело не вызывала никаких чувств смущения. Раздеваться при других людях переставало казаться чем-то непривычным и неприличным. Отсутствие стыда — признак психики давно и безнадежно сломанной. Люся толкает влажную дверь. Кроссовки мерзко хлюпают по залитому водой полу. Предбанник затапливало до хорошего болотца. Запотевшие от жара окна покрылись прозрачными капельками воды.       В комнатку проскакивают ещё две девочки младшего возраста, которых не видно за стопкой вещей.       — Я в крайней слева — устало вздыхает Люся, скидывая с себя куртку и свитер.       В душевую она зашла в майке и шортах. Зачем раздеваться, если одежду все равно стирать. Девушка поворачивает кран, покрытый черными пятнами ржавчины, и кажется, плесени. Старый механизм плохо поддается, а пластмассовая ручка чуть не отлетает. Вода бьёт с сильным напором, неприятно вонзаясь в кожу. По телу пробегают мурашки.       Люся закрывает глаза, проваливаясь в некий транс. Ей нравится мокнуть под душем. Наверное, это единственное спокойное место, в котором можно спрятаться и просто стоять.       Одежда напитывается водой становится невыносимо тяжёлой. Девушка садится на корточки, склонив голову. За копной русых волос не видно ни лица, ни шеи.       Ревут трубы, прогоняя огненно-горячую воду из котельной. В этом огромном множестве звуков нельзя разобрать почти ничего.       Вскрик. Он тихий, но жалобный и испуганный. На плитку падает что-то металлическое, звонко ударяясь о поверхность. Пол заливает алая кровь. Дина всхлипывает, глядя на запястье, по которому ручьем бежит темная жидкость.       Динке двенадцать. Она прожила в коллективе не больше трёх недель. Никто толком не знал кто и откуда она взялась. Девчонка особенная, белая-белая, будто альбинос, вся в гематомах, которые остаются от любого неосторожного прикосновения.       Люся вздрагивает, смотрит на кровь испуганными глазами. Внутри все сжимается в тугой узел.       — Вышли обе бегом — девушка почти хватает Дину за плечи, выкладывая в предбанник.       В помывочной сыро, там кровь будет литься только сильнее. И поздно сейчас вспоминать уроки ОБЖ. На занятия все идеально: жгут, бинт, все спокойно. Вот только в реальности руки дрожат, а рядом нет ничего.       — Бегом за воспитателем! — голос рябит, звенит отчаянно и громко. Люся почти кричит.       Страшно, до жути страшно от того что происходит.       Дина рыдает, рассматривая разрезанные вены.       — Пиздец, пиздец, стой ты, ебаный рот — Люся почти прижимает девочку к лавке. Все происходит быстро, наверное, за несколько секунд, но они растягиваются длинной временной лентой из беспорядочных действий. Руки сами делают дело, будто выполняли эти действия тысячи и тысячи раз.       Люся хватает носок и зажимает им рану. Дина вскрикавает, пытается вырвать руку, но девушка держит.       — Тихо, тихо, тихо, ты держи, зажми и держи — тихим голосом проговаривает Люся, присаживаясь на мокрую скамейку.       — Мне больно, отпусти — почти кричит Дина. Ей страшно и больно. И страшнее становится от кровавых капель на полу.       Носок пропитывается темной бордовой кровью.       Люся надавливает ниже раны, выбивая крик. Ей тошно. Она боится крови, ненавидит ее вид всем сердцем. И неизвестно что дальше, сколько ещё так сидеть, полураздетыми и в крови. От надавливания кровь останавливается, но Динка рвется, не давая нормально держать.       — Сиди блять, сдохнешь же — в голосе Люси звенят слезы. Как бы не храбриться, как не пытаться сохранять спокойствие, хочется плакать, забиться в угол и громко рыдать.

***

      Настя выбегает из бани босиком, в одной куртке на нижнее белье. Ноги колет асфальтированная дорога. Никого. Двор будто опустел. Все ушли, а куда — неизвестно. На улице рядом с баней пусто, хотя хоть кто-то из взрослых должен быть рядом. В беседке — никого. Пустота и звенящая тишина. Девочка бежит вперёд, оглядываясь по сторонам. И снова никого.       На первом этаже здания безлюдно, на лестнице не горит свет. Настя пулей влетает на третий этаж, распахивая дверь. Грязные босые ноги оставляют следы на полу.       — Что за внешний вид, что за поведение, сволочь ты неблагодарная! Персонал горбатится, полы моет, а ты дрянь тащишь — прикрикивает воспитатель на девочку.       — Динка руку порезала сильно, там в крови всё — Настя нервно выдыхает.       — Ну только обмани! Пошутить решили над взрослым больным человеком. Чего там серьезного может быть? Капелька выступила, а вы сразу бегом! — Юлия Геннадьевна фыркает.       — Там в крови всё, пойдёмте — Настя тянет женщину за рукав, но воспитатель отмахивается.       Девочка замирает на миг, а потом проскакивает дальше по коридор, ударяясь в дверь медпункта. Не верят. Самое страшное, что может произойти, когда человек может и не умирает, да только как дети это определят на глаз? Ни разу не врали по поводу, молчали, если что-то несерьёзное, а когда случилась беда, то сразу не верят. И мерзко, и страшно. Настя бежит на улицу. Теперь асфальт не кажется болезненным и колючим. Босые ноги не болят от камешков, точнее, сейчас это не важно. Девочка влетает в баню.       — Ну?       Люся дышит равно, испуганно. Пальцы сжимают носки и запястье. Дина дрожит всем телом, прикрывая глаза.       — Динка..... — начинает было Настя, но Люся обрывает.       — Она открывала бритву и СЛУЧАЙНО порезалась — девушка строго хмурит брови, всем видом показывая, что не так важно что случилось. Хлопает дверь, отвратительно скрипят петли и хлюпает вода.              — Неблагодарные, весь пол заляпали. Руки из задницы нужно вытаскивать, раз решила бриться — почти орет воспитатель.       Дина начинает плакать ещё громче и протяжнее, когда рука женщины хватает и тащит ее полураздетую на улицу. И снова страшно и больно.       — Чего стоите? Мойтесь дальше, кровь вытрите — женщина безразлично отмахивается, уводя за собой Дину.

****

      Люся закрывает лицо руками и беззвучно кричит, потому что заорать в голос нельзя, не поймут. Ни в коем случае не показывать свой страх и слабость. Нужно иметь внутри твердый стержень и ничего не бояться. Страх должен идти позади тебя. Подумаешь, кровь, нечего трястись. Вот только руки дрожат, а сердце бешено колотится. Нет сил поднять швабру и смыть с кровавые разводы с кафеля.       — Ты иди, мойся, все хорошо, я уберу — Люся с отвращением отшвыривает бритвенное лезвие на подоконник. Металл звонко бьётся о сырую деревянную раму.       Настя тихо кивает. Она ступает босыми ногами на залитый водой и красными пятнами, не успевшими стечь в слив, пол.       Люся медленно встряхивает тряпку слабыми руками и проводит ей по полу. Кажется, становится только хуже, но если потереть ещё немного, то ткань впитает кровь и уберет эти отвратительные разводы.       Дыхание сбивается, лёгкие нервно заглатывают воздух. Вдох-выдох, не плакать, ни в коем случае не плакать. Плачут только сентиментальные дуры, плачут на похоронах, плачут от боли физической, а не душевной.       — Я дракона разведу? — тихо спрашивает Люся, заглядывая в помывочную. За шумом воды слышно плохо, но тихое согласие удается разобрать.       Девушка забирается с ногами на подоконник и приоткрывает формочку. Горячий воздух вылетает, впуская холодный предосенний воздух.       Люся поджигает и без того замученный окурок, который она никак не может выкурить, а я́ я в помещении. Курение помогает успокоиться лучше любых таблеток. Сидя с сигаретой в зубах можно все обдумать, разложить по полочкам.       Люся курит редко. Ее нельзя отнести к людям с какой-то зависимостью. Так, одна сигарета за месяц и то, растягивается постепенно. Противно режет горло дым.       — Я не хочу, не могу, мне страшно, помогите — девушка шепчет совсем тихо, что бы никто не услышал. Проблемы никому не нужны. Раз сам не справляешься — решай сам, ну или иди наложи на себя руки.       Лицо сковывает отвратительная гримаса. Плач был беззвучный, без слёз и истерики. Тихий, но страшный. От напряжения треснула нижняя губа. На розовой коже выступила капелька крови. Люся прикоснулась к ране и взглянула на палец с желто-красным следом.       Невыносимо и дальше сидеть в душе. Ничего уже не исправить, все закончится так как и должно, и Люся ничего не сможет больше сделать. Девушка бьёт ногой по двери, оставляя на белой краске грязный водяной след подошвы.              На улице свежо. Одинокий фонарь во дворе с треском зажег яркую жёлтую лампочку. Зловеще чернели покосившиеся сараи хоз двора, откуда ещё доносится какой-то шум и визг металла.       — В лёгким паром, с мокрой жопой! — прикрикивает кто-то с балкона третьего этажа, но Люся почти бегом забежала в здание, игнорируя какую-то размазанную просьбу сверху.

***

      Никитка разглядывал игрушки в холле. Их было не так много, как в младшем отделении. Не было ни игровой, ни книг на полках, ни игрушек. Только телевизор и сдвинутые в ряд школьные парты. Из игр были только смятые рваные карты. Наверное, старшие ребята знали по меньшей мере сотню игр с обычной колодой, раз и не надоедало играть часами. Играли в основном на интерес, ведь без него пропал весь азарт. Ставки ставили мелкие: пуговицы, бусины, чайные пакетики, конфеты, хлеб, дежурства, ничего криминального.       — Валет, дама крести, туз — Ваня скидывает на стол карты и вскидывает руки, показывая, что выходит из игры. Никита Антонов выбрасывает толстенькую пачку карт, подвигая на цент парты горсть орешков. Ваня тянется за выигрышем и усмехается.       — Вы как с малолетки, ну-ка уберите карты, пока воспитатели не увидели — шикнул Олег Владимирович, приподнимаясь с лавочки.       — А вы кто? Разве не воспитатель? — усмехается Сережа, крутя в руках игрушечного кота, сшитого из старой футболки.       Мужчина устало вздыхает и тупится с ответом.       — Так, шпана, навели ажур быстряком пока цирики вам баню не устроили (так, ребята, сделайте все красиво, пока не пришел старший воспитатель и не наругал вас)- воспитатель говорит тихо, едва слышно, так, чтобы речь разобрали только сидящие за столом.       Никита собирает карты и прячет колоду во внутренний корман куртки.       — Дядь Олег, а вы где так по-тюремному говорить научились? Вы же воспитатель, а в воспитателей сидевших не берут — Сережа садится на лавку к мужчине, заглядывая ему в лицо.       Олег Владимирович тихо смеётся, щёлкая по бритой Сережкиной голове.       — Я в девяностых в поселке авторитетом был, меня на улице боялись. Мы целая банда были. Не поверили бы мои братки, если бы живы были, что я на учителя отучился и воспитателям сюда пришел — лицо сковывает печальная гримаса. Мужчина вспоминает что-то неопределенное, а потом просто отмазывается.       — В тюрьме только плохие люди сидят. Дядю Колю посадили, когда он маму бутылкой по голове… — вдруг подаёт голос Никитка младший. Он закусывает губу и закрывает лицо ладонями.       Страшные воспоминания лезут наружу, расцарапывая и так больную душу.       Олег Владимирович хватает мальчишку и треплет его по голове. Никитка пытается вырваться. Он боится прикосновений, почти ненавидит их. В горле встает неприятный тяжёлый ком. Мальчик крепко-крепко зажмуривает гл аза.       — Ничего, шкетыш, ты — человек хороший. Выйдешь в люди — усмехается воспитатель.