Шкетыш

      Утро нового дня пахнет свежестью и прохладным дождем. В густой траве синеют светлые цветы цикория. Небо серо-голубое, какое обычно бывает в августе и сентябре: грустное, пропитанное мелкими дождевыми каплями и ещё тёплыми неяркими лучами восходящего солнца.       Сережа нервно сжимает в руке листы бумаги и старается ни в коем случае не помять рисунки. Он аккуратно укладывает их в рюкзак, будто эти самые листы представители огромную ценность.       — Сереж, а ты когда вернёшься? — тихонько спрашивает Любашка. Любе ещё нет и пяти лет. Она маленькая, но бойкая девочка — маленький ураган. У нее светлые совсем короткие косички, стоящие дыбом в разные стороны, как в небезызвестной Пеппи Длинныйчулок.       Мальчик гладит сестру по голове и поправляет яркую заколку.       — Скоро. И рисунки я передам. Только вы тихо-тихо, никому не говорите, это — большой секрет — Сережа улыбается.       Тайны только подогревают интерес, наполняют жизнь игрой.       Так же тихо кивает Оленька. Она так же безмолвно улыбается, хотя светлые серые глаза наполняются чем-то слегка влажным. Оленька чуть старше Любашки, ей уже шесть лет. Кажется, что она все-все понимает, слишком серьезным кажется ее лицо.       Старшая из девочек — восьмилетняя Анютка только звонко хлопает брата по голове. Ее тонкие губы расползаются в доброй улыбке.       Сережа прикладывает палец к губам и усмехается.       Мальчик застегивает непромокаемую зелёную куртку и накидывает капюшон, чтобы не промокнуть, если вновь заморосит дождь. Он поднимает металлическую скобу и приоткрывает тяжёлую дверь. Петли предательски громко скрипнули. Замков нет. Ничего нет. Только тяжёлая металлическая скоба, вдавливающая огромную дверь в пол.       Сережа выходит на улицу и всем телом прижимается к холодной кирпичной стене. Мелькать нельзя, могут засечь и тогда всё, поминай как звали Серёжку Сыроежкина. Мальчик заходит за угол и бежит к забору через густую пожелтевшую и напитавшуюся влагой траву. Разбитые кроссовки противна чавкают, соприкасаясь с сырой землёй, собирая на полоску комья грязи.       Забор чернеет волнами шифера, в самом углу, где нет даже самых плохих камер, будто специально торчит деревянная балка, на которую так удобно опереться ногой.       Сережа прыгает. Тонкие пальцы хватаются за край забора, а нога отскакивает от опоры. Удар о землю. Ещё ни разу мальчик не приземлился на ноги, все время заваливается и в последний момент падает, упираясь ладонями в землю.       Теперь Сережа свободен. Время только восемь утра, а впереди ещё пять километров даже не пути, а быстрого бега до деревни. Кажется, дом, родная деревня с широкими огородами, бескрайними полями, поросшими тепчаком и совсем близко, но одновременно так далеко, что не дойти никогда.       Мальчик стаскивает с себя куртку и выворачивает ее на обратную сторону. Фиолетовая обратная сторона смотрится ужасно, но как не крути, хватятся мальчика в зелёной куртке, а не в фиолетовой. Так хоть не поймают. Сережа сворачивает с края улицы на пригорок. Кроссовки быстро напитываются водой. Ноги начинают мёрзнуть слишком быстро. За пригорком начинается поле. Через него идти сложнее, чем по асфальтированной трассе, но безопаснее. Мальчик ходил тысячу и тысячу раз по этой узкой тропке. Он знает каждый колос на пути и никогда не собьется с дороги.       На почте зещелкивается тактическая застёжка рюкзака, а лямки натягиваются так туго, как только можно вдавить из в спину. Теперь бежать. Всего пять километров.

***

      Утром в классе тепло. Зелёные парты стоящие в один большой ряд ещё не заполнились.       Люся смотрит на себя в старое мутное зеркало. Она выпрямляет спину, пытаясь казаться хоть чуть-чуть старше и увереннее.       Девочка достает из шкафа большой пакет и раскладывает на стол палочки и мотки яркой пряжи, которая уже вряд-ли пригодна для вязания.       — Ой, Люся, ты давай аккуратнее — Марина Семёновна поливает одинокую фиалку в горшке.       Девочка только усмехается.       — Ничего, ничего, мы как всегда тихо-мирно. Вы лучше малышей зовите. Люся ставит на стол большую коробку разных мелочей.       Воспитатель улыбается.       — Малышей… А сама? Взрослая?       Женщина внимательно рассматривает тысячу и один предмет на столе. Кажется, у Люськи есть неисчерпаемый источник идей для всевозможных поделок. Фантазия девочки начинала работать в полную ногу, как только она вставала.       Вот только сейчас Люська какая-то не такая: нервная, немного притихшая, вечно кусающая губы, будто изнутри пробивался какой-то тяжёлый вопрос, на который непременно стоило ответить.       — Что с Динкой? — спрашивает девочка, убирая подальше тяжёлый канцелярский нож. Марина Семёновна пожала плечами и отмахнулась.       — Да кто же знает. Хотели в психоневрологический отправить, да только показаний нет: она же случайно порезала. Потом, вроде, решили про родителей подумать. Ох, не знаю я, не знаю. Больше про Динку не слышал никто.