Шкетыш

      Мягко шелестит под ногами трава. Жёлтые колосья больно бьют по ногам и спине. Сережа не останавливается, даже не переходит на шаг. Он всматривается куда-то далеко, где уже виднеются черные крыши домов. На размытой августовским дождями дороге проседают широкий глубокие лужи. Песчаная земля липнет к подошве тяжёлыми комьями.       Сережа ежится от неприятного холода и сырости. Он медленно сворачивает с поля на клочек неразмытой дороги. Ноги идут сами, будто на автопилоте, рассчитывая каждый шаг, каждый поворот и каждую кочку.       Мальчик сворачивает за угол большего кирпичного дома. За высоченным металлическим забором слышится надрывистый лай крупной собаки. Сережа идёт дальше, все глубже и глубже уходя от высоких домов. Когда дорога совсем обрывается, превращается в непроходимую кашу, мальчик толкает покосившуюся калитку. Заливаются ржавым скрипом петли, провожая гостя во двор.       Маленький покосившийся домик выглядит совсем жалко: прогнившие доски, кое-как покрытые зелёной краской, завалинка, засыпанная землёй и прочей грязью, покосившийся сарай и сваленные в кучу наколотые чурбаки. Сережа аккуратно стучит пальцем в тонкое хрупкое стекло и почти пулей летит в дом, распахивая лёгкую дверь.       В доме прохладно и пахнет сыростью. Одна небольшая комната завалена вещами, но выглядит чистенько, хоть и старо. В дверном проеме стоит женщина. Она не молодая, не старая, а скорее из тех, кто постарел душой слишком рано, приписав себе в неполные сорок звание старухи.       — Серёжа! Ой ты, мокрый весь — женщина крепко обнимает сына, поглаживая потрескавшейся от тяжёлой работой рукой.       Мальчик едва сдерживает улыбку.       — Опять убежал. Ох и попадет. Тебе за это когда-нибудь — мать только крепче прижимает сына.       Сережа вдруг резко отстраняется. Он хозяйственно осматривает дом.       — Девочки рисунки передали. У Алешки все хорошо. А у тебя и дрова никто не наколет — недовольно ворчит мальчик.       Женщина разводит руками.       — Да никто и не наколет. Я сама все, сама, да только корову подои, у свиней убери, а ещё работа же — мать присаживается в старое потертое кресло, рассматривая детские рисунки.       Сережа хмурится. Вот как воспитатели не понимают, что нечего ему в комнате торчать! В дом к матери мужик нужен хороший, а он — единственный хороший, непьющий. И не важно, что Сережке всего тринадцать. Он — мужчина, а без мужика в доме ни дров наколоть некому, ни воды натаскать.       Были разные отчимы: пьющие, непьющие, бьющие, не бьющие. Но ни одного толкового: лишь бы валяться на диване и смотреть в экран старенького ещё советского телевизора. И мать никогда ничего не говорила: зашивалась на трёх работах, тянула пятерых, терпела их всех: и пьющих, и бьющих. И терпела бы дальше, если бы не пришла полиция, вызванная на очередные пьяные побои от мужика, прижившегося в хате недели на две.       Мать лишилась самого дорогого- детей. Старшие сыновья — Сережа и Алёша хоть как-то помогали по хозяйству и с младшими девочками.       После сыновей-погодок никого не хотелось. Но от нового мужчины внезапно появилась Анютка. Отец узнав о беременности тут же ушел куда-то в неизвестном направлении. Потом, совершенно против воли матери, из-за какого-то морального урода, который даже не думал, что тогда на темной улице, подкараулил мать троих детей, уставшую после ночной смены. Урода не нашли, а врачи запретили делать аборт — риски кровотечения и смерть, да и женщина бы не решилась. Родилась Оленька: теменькая, кареглазая, совершенно не похожая на мать. Но раве виноват ребенок?       Любашка имела все шансы расти в большой счастливой семьи. Где нашелся тот смелый отец, который решился познакомиться с женщиной с четырьмя детьми? Оно и понятно где и как: без жилья, с захудалой работкой в колхозе и судимостью. Мужик он был не такой уж и плохой: не пил, не бил, даже что-то по дому делал, не сбежал, сразу как узнал о беременности. И все бы было хорошо, но вмешалось увольнение с колхоза, водка, молоденькая девушка из города. Мужик запил, вынес и продал все, что можно было продать. Начались побои и попойки, приходы опеки.       Мужик ушел, забрав с собой даже чёрно-белый телевизор. Мать осталась одна. Одна в сыром доме.       Серёжка жалел мать. Он любил ее больше всех на свете и не понимал за что расплачивается невинная женщина? Но итог истории один: мать одна, дети одни. И другой итог невозможен.

****

      — Где второй? Я не собираюсь выяснять кто есть кто. Где второй? — Юлия Геннадьевна трясет мальчишку за плечи.       Белобрысый усыпанный веснушками мальчик хмурится и молчит. Нельзя выдавать брата.       Сказать, что Серёжа ушел к маме — смерти подобно.       Влетит брату, влетит Алеше за соучастие, а главное — влетит матери. Опять будут разборы полетов, на тему опеки, полиции, службы по делам несовершеннолетних, угрозы запрета матери даже изредка навещать детей.       — Может тебя перевести в интернат для дебилов? Я тебе вопрос задала, отвечай! — женщина тряхнула Алёшу, но мальчик молчал, будто пленный партизан на допросе. Нечего ему с этой дурной разговаривать, все равно накажет, не станет разбираться.       Юлия Геннадьевна не успокаивалась. Этих чертовых братьев Сыроежкиных она теперь не могла. Два абсолютно одинаковых мальчишки, которые даже одеваются одинаково, у которых все вещи на двоих и нельзя знать наверняка кто из братьев перед тобой, если не узнать тонкости и хитрости.       — Ты умственно отсталый? Молчишь — значит не понимаешь, а не понимаешь — значит место тебе рядом с даунами и другими аутистами — воспитатель замахнулась, но тут же опустила руку, заметив новую камеру на углу корпуса.       Алеша тихо сделал шаг назад. Главное не бояться, не плакать и не говорить ничего.       — Сегодня остаёшься без обеда. Если не найдется второй, то и без ужина тоже — прошипела Юлия Геннадьевна, подталкивая мальчика за ворот рубашки.       Алеша на мгновение задержал дыхание и тут же рванул кака можно дальше, выворачиваясь из хватки. Женщина крикнула что-то вслед, но ее слова растворились в шумном потоке воздуха и топоте кроссовок по жухлой траве.       Убежать, убежать как можно дальше от этих поганых людей. Желудок свело от одной мысли, что придется остаться без ужина.       Алеша пулей залетел в курилку, схватившись рукой за стену беседки. Беседка хорошая, она всегда спасет и защитит. Мальчик едва перевел дух. Курилка не пустовала почти никогда. В углу сидел Никита старший, томно склонив голову. Он сидел непривычно один, даже без сигареты. Было в его фигуре что-то совсем печальное, поникшее.       — Леш, у меня ещё пиво осталось, давай нажремся?