Шкетыш

      Забарабанила по окнам дождливая осень. К концу октября стало до ужаса холодно, выпал первый снег. Жёлтой листвы не осталось уже давно, а пронизывающие ветра свистели за окном. Год, целый год прошел с того самого времени, как Люся переступила порог этого странного здания. Год полный неизвестности и необъяснимой тревоги. Ей только только исполнилось тринадцать       В помещении все равно было прохладно и зябко, несмотря на включенной отопление. В классах самоподготовки, где сдвинули плотными рядами старые школьные парты, было немноголюдно. Мало кто в первые дни осенних каникул засиживался в классе.       — Математика - просто кошмар. Кто вообще решил, что сто примеров на каникулы - это хорошо?! - выругался Ваня, теребя в руках лист примеров. В зелёной тетради в клетку расплывались неровные буквы и цифры. И ведь даже калькулятор не считает.       Люся нехотя шкрябала карандашом по бумаге. Хотелось попросить помощи у кого-то из старших, вроде, у пацанов из 8 комнаты был инженерный калькулятор       — Сделаем сразу, а потом забьем на это все - Ирина вычеркнула один из примеров из списка.       Оставалось все так же безумно много. Математик точно поставит за это оценку. Даже велел завести новую чистую тетрадь для этого.       Люся подходит к коричневой поцарапанной доске, перемазанной мелом. Этот класс для самоподготовки такой уютный, тихий. Он немного сумрачный - под потомком мелкие жёлтые лампы накаливания, стены криво оклеены коричневыми обоями. Шкафы, зелёные парты с крышками, пол со вздутым линолеумом.       Кусок отломанного гипса по доске пишет хорошо. Мелом писать удобнее: всегда можно стереть. Но пример все равно не решается. А за окном давно стемнело. Наверное, закрыли на замок входную металлическую дверь.       — Люсь, ты двадцать восьмой пример решила? - Ваня чешет голову, в десятый раз рассматривая свои записи. Числа выходят идиотским.       Девочка отрицательно качает головой, растирая мел на доске грязной тряпкой.       С августа прошлого года жизнь переменилась, будто встала с ног на голову. Ей не звонили, и она не звонила. Будто ее оставили и забыли, открестились от ненужного отброса. Сломанное ребро подзажило, хотя на уроках физкультуры все равно отзывалось редкой тупой болью.       Зажил нос, губа, ребра, не зажила только огромная обида.       А дома осталась младшая сестра, совсем маленькая и беззащитная. Люся не хотела про нее думать. Она у бабушки, а там и брат, там Женька, он поможет. Не поможет. Женьке семнадцать, но он ещё хуже Люси. Тихий, забитый, не смеющий дать отпор. Его однажды пинали ногами до синяков по всему телу, до потери сознания, а он только закрывался и молчал. Молчал, потому что так и не вспомнил как заканчивается стихотворение. Он пролежал на полу несколько часов, забившись под кровать, но так и не защитился, не ударил в ответ. Ему тогда было только девять, Люсе - четыре, но безмолвного брата, который не вскрикнул, только смотрел стеклянными от ужаса глазам, уверенный, что вот сейчас он умрет, девочка запомнила навсегда. Картина ужаса перед глазами вырисовывалась тут же, когда кто-то начинал рассказывать "У Лукоморья дуб зелёный....."       Но Люся - не Женя. Она билась до последнего. Ни морали, ни нравственности, только животный страх, как у человека, осознающего выбор между жизнью и смертью. Ее не задушили. Не задушили только потому что она ударила. Неуклюже, из последних сил.       А за что? Прошел всего год, но Люся не смогла вспомнить как все случилось даже на следующий день.       Это случилось в спальне, на полу. Так быстро, всего несколько секунд возни и шипения, когда рука сомкнулась на шее, а тело навалилось сверху. Растрепались волосы, а платье будто само задралось, закрывая подолом лицо. А потом все стало так же, как будто ничего не пришло. Только встать сил не было. Даже поправить платье, а не лежать полураздетой.       А с пола ее поднял Женька. Кажется, он только зашёл тогда домой. А ведь в доме было ещё двое взрослых. Они не узнали. Ничего не слышали, не помогли, когда человека чуть не лишили жизни в соседней комнате.       "Я бы тебя не убила" - пустые слова, которым Люся не поверила ни в одиннадцать, ни в пятнадцать, ни в восемнадцать, ни в двадцать шесть. Нормальный человек не станет душить, ломать кости и разбивать лицо.       — Люсь, ты чего? - Ирина тихонько подошла к девочке. Люська вся сжалась и скривилась. Хотелось отключить мозг и не думать ни о чем.       Девочка отмахнулась и глубоко вдохнула.       Дверь класса распахнулась, и женщина в зелёном халате утонула на выход. Больше сидеть в классе нельзя: не положено по времени. Придется возвращаться в шумный холл или комнаты. В десятой как обычно стоит гробовая тишина, а в двенадцатой - крики и гомон.       Холл пустой, даже слишком. На скамье у стены устало сидит воспитатель, барабаня пальцами по дереву.       Напротив сидел угрюмый мальчик лет тринадцати. Мелкий по росту, тихий, будто собирающийся вот-вот расплакаться, с перебинтованной головой я будто раненный солдат. Новенькие всегда такие: колючие, проглотившие какую-то огромную непосильную беду, с застывшими от ужаса стеклянными глазами.       — Тебя как зовут? - монотонно повторяет вопрос Олег Владимирович, но не получает ответа и спрашивает снова.       — НИКИТА! - озлобленно и нервно рычит мальчик, поднимая светлую растрепанную голову. Он нервно хрустит пальцами.       Олег Владимирович кивает.       — Снимешь куртку? Куртку надо снять - так же тихо говорит воспитатель, но мальчик ещё плотнее закатывается в тонкую ветровку.       — Не хочу - Никита отводит глаза, прячась в одежду ещё глубже. Голос стих.       Люся, Ирина и Ваня застыли у стены, боясь пересечь ту линюю, возникшую между Олегом Владимировичем и Никитой. — Строимся на кефир! - выкрикнул мужчина, махнув на новенького рукой. Когда воспитатель вышел на лестницу, Никита засмеялся почти истерическим хохотом. — Классно меня головой об батарею приложили? Да? - он заливался сдавленным смехом, обнимая себя за плечи и кивая головой.