Шкетыш

      Старшее отделение самое вялое и тоскливое. И малочисленное. И можно сколько угодно выдвигать теории почему так происходит. Но какая-то невыносимая и тоскующая атмосфера накрывает здесь практически сразу. Ни рисунков, ни игрушек, ни книг - пустота. Даже комнаты кажутся отчего-то неживыми,с одинаково подбитыми под матрас зелёными покрывалами.       Младшее отделение совсем другое, переполненное, кипящее и эмоциональное. Дети не понимают, дети не помнят, для них это одна большая жизнь, которая началась здесь, а закончится когда-нибудь потом, но до этого ещё далеко.       А старшие знают, что бывает как-то по-другому, ведь жизнь кипит и за пределами шиферного забора.       В двенадцатой комнате напряжённо. На центральной кровати сидит парень лет семнадцати с неопрятным русыми волосами и каким-то серьезным лицом. Он сидит, взбалтывая в бокале минералку.       — Знаете, почему в старшем отделении всегда меньше людей, чем в младшем? - Володька хрипит сломанным и простуженным голосом.       Напротив сидит Никита. В первые дни было непонятно отчего он носит куртку. Понятнее стало в душе, когда он стянул с себя все, обнажая страшные алые росчерки. Никита молчал как партизан, ничего так и не сказав про шрамы. Но все и так знали что это провода. Толстые кабели.       — Нам не помогут - Володя все такой же серьезный, будто желает философствовать. Это был человек, который в свои семнадцать говорил много мудрых слов. Стоило бы составить целый сборник его цитат.        Ваня сидел на соседней кровати, поджав ноги.       — В смысле? - перебивает Ваня, откладывая кружку на тумбу. Володя усмехается.       — Детей забирают раньше. После первых звонков, а нас - по колониям и спец.интернатам, только когда до края дойдем, потому что не жалко - парень говорит чересчур спокойно, размеренно. Он не ругается и не обижается - просто говорит своим четким монотонным голосом.       И в правду, в младшем отделении едва ли найдется свободная койка, когда в старшем едва-едва человек двадцать три. В младшем отделении и дети алкоголиков, и те, кого просто вышвырнули сюда, лишь бы не кормить. А про старшее отделение ходил единственная давняя фраза: к нам только через травмпункт. А так и выходило: те, кто не перебирался из младшего в старшее переводили из травмпунктов: разбитые головы и носы, сломанные кости или другие травмы на которые тяжело было смотреть без содрагания.       Володя попал сюда года три или четыре назад, хотя сам плохо помнил как и почему он оказался здесь под новый год седьмого класса. Пришел он сюда взъерошенным и злым, с желанием провалиться в сон на день-другой, лишь бы позабыть то, чего он не мог даже толком вспомнить. Остались только какие-то обрывки из событий того злополучного дня, отголоски холода и тупой боли. Боли невыносимой и ноющей, которая позабылась со временем.       Нет, в старшем отделении были и дети, которые пришли из просто малообеспеченных семей, которых нужно было учить, а школы рядом не было. Люся относила себя к таким, хотя, понимала, что подтолкнула к такой жизни опека и травмы.        — Маленьких жалеют. Хотя, им на них тоже наплевать. У меня брат младший, Илюха, у матери остался. Его не забрали, да лучше бы забрали - прорычал Володя.       Это был странный монолог в никуда. Изливание тяжёлых мыслей.       Никита сидел тихо-тихо, аккуратно проводя пальцем по алой петле на запястье. Ему не было грустно, не было весело. Все чувства будто притупились и только сейчас медленно возвращались. Поменялся даже взгляд. Глаза не казались стеклянными, а снова приобретали детский живой огонек. Один проступок - тринадцать росчерков, тридцать петель на спине и руках, одна разбитая от удара об батарею голова, одна пара стеклянных глаз и одна навеки сломанная детская психика.       Никитка отойдет, оттает со временем, свыкнется, перестанет походить на шокированную литую куклу, станет старше и совсем поменяется. Но пока он только двенадцатилетний Никита Антонов. Он станет учиться, станет сильнее и уж точно найдет и "убьет" отчима. И мать.       Ваня молчит. Он пришел сюда сразу в старшее отделение, но без травм. Полный мальчик, выращенный на бабушкиных пирожках, играющий на флейте, отличник в музыкальной школе вдруг оказался здесь, среди окрашенных облупившихся стен и серых безвкусных котлет. У него не было стеклянных глаз, не было ужаса, но большая тоска все равно по началу грызла изнутри. Ему некому мстить, но есть кого помнить.       Закончились осенние каникулы, началась вторая четверть. За окном повалили мягкие хлопья ноябрьского снега.       Так и прошли наши года безрассудной детской школьной жизни.