Шкетыш

      Из класса выходили подавленные дети, нервно поправляя сбившуюся одежду. Люся тихонько проскользнула в дверной проем, натянув улыбку. Это выражение лица странное, почти нервное, которое отчего-то само по себе появляется, когда нужно соврать, даже если врать не за чем.       Ей не в первый раз натягивать эту улыбчивую маску. Сколько раз приходили органы опеки — им нужно улыбаться. Показать что все хорошо, иначе будут проблемы Порядком уставшая женщина записывала что-то в журнал.       — Раздевайся, рассказывай о себе — психолог подняла взгляд, внимательно рассматривая девочку в рубашке с длинным рукавом и ярком фиолетовой сарафане с крупными цветами.       Люся аккуратно сложила одежду на стул.       Порезов нет. Шрамов нет. Женщина резво и почти больно схватила девочку за запястье и развернула.       — Это что?! — она указывала на разодранные до крови костяшки и отшвырнула руки девочки.       Воспитатель подошла сзади и впилась в кожу взглядом, качая головой.       — Просто в школе нервничаю — замялась девочка, но психолог уже начала строчить что-то в журнале.       — Скорокина Людмила, 13 лет, учусь в восьмом классе, девяносто седьмого года рождения. Да что вам ещё рассказывать то?! — попыталась как-то разбить звенящую тишину Люся, застегивая пуговицы на рубашке.       Атмосфера в кабинете давящая, мерзкая и от того ещё больше волнующая. Хочется убежать далеко-далеко или хотя бы что бы разбили эту чёртову тишину! Девочка нервно хрустит пальцами и впивается взглядом в психолога.       — Девочка несдержанная, тревожная, обратите на это внимание. У родителей были какие-то психические заболевания?       Воспитатель обеспокоено перевела взгляд на Наталью, ужаснувшись вопросу.       — Люся у нас очень хорошая, учится хорошо. У нее только отец алкоголик и мать… — женщина тут же замолчала.       Люда скривилась. Внутри медленно закипала ярость, когда хочется взять человека и долго бить человека головой о стену, чтобы не смел больше говорить пустых слов. До первой крови, до первой мольбы прекратить. Был бы у девочки нож, она бы непременно приставила его к горлу этим женщинам. Но нельзя даже пошевелиться, чтобы не сделали запись в журнале. Как может так выйти, что от одного росчерка карандаша может сломаться жизнь? — Не говорите так, папа не алкоголик, он хороший!       — Руки расчесаны, покусаны, нет смысла проводить другие тесты, тут и так все ясно. Это — Наталья взяла карандаш. Она не слушала.       — Чё ясно то? — Люся подошла ближе.       Психолог ту же захлопнула журнал. Девочка выдохнула. Люська мелкая, злая, нервная, будет давить на своем, грызться до потери сознания.       — Что вам ясно? — повторила вопрос она, плотно сжимая кулаки.       Воспитатель поджала губы и едва слышно подошла к девочке со спины. Рука легла тяжело, почти вбив ребенка в пол, но внутренняя злоба уже начала клокотать.       — У девочки вероятно после травмы развились проблемы с агрессией. Ей требуется наблюдение воспитателей.       И не было ни единого слова о том, что с Люсей надо хотя бы поговорить. Без криков, приказов и прочего. Даже пожалеть, кажется, было не лишним. Обнять, пообещать, что все будет хорошо. Даже год назад, когда это было так важно, никто не поинтересовался, а нормально ли Люсе? А теперь пишут: черепно мозговая травма — сразу псих. Как ребенок может сам пережить, переварить то, что с ним случилось, в окружении полного одиночества, без человека к которому можно пойти и выговориться? У человеческого мозга есть удивительная функция он забывает самое плохое, растворяет это в подсознании. Поэтому ужас так тяжело вспомнить.       Но в тот день Люся поменялась. Ее не сломали как ребро, она встала, но совершенно другая: злая, немного тревожная и апатичная, но живая хотя бы физически.       — Люся, выйти — почти железным голосом сказала воспитатель. — Ни в какой психоневрологический интернат тебя не отправят, если ты про это беспокошься. Девочка вяло кивнула.