Don't touch my soul

«Нет рабства безнадёжнее,

чем рабство тех рабов,

себя кто полагает

свободным от оков.»

***

— Ты никогда не хотел сбежать? — Тэхён поднял на Юнги пытливый и полный детской надежды взгляд. Решительный и бойкий, но вместе с тем лишенный всякого здравомыслия. Омега изящным движением забросил в чашку пару кубиков сахара и, обхватив тонкими пальцами небольшой, но тяжелый золоченый чайник, принялся наливать напиток. Сначала себе, а потом и своему горячо обожаемому собеседнику. — Если он узнает, что я больше не хочу ему принадлежать, непременно выкинет какую-нибудь гадость, а потом вернёт меня обратно, — Юнги придвинул чашку и собрал кончиком пальца каплю влаги и им же обвел её обод, извлекая звук, похожий на тихий и неспешный звон колокольчика. — У меня возникло сразу два вопроса, — известил Тэхён и, не дожидаясь дозволения их задать, тут же озвучил: — Что значит больше? И что значит узнает? — омега ошеломленно захлопал широко распахнувшимися глазами. Юнги рассмеялся звонко. Его смех каждый раз напоминал веселую и заразительную мелодию, ласкающую слух. — Это долгая история, — успокаиваясь, предупредил Юнги, но омега перед ним не растерял ни капли интереса. Пытливый взор был всё так же прикован к чужому лицу. Тогда как своё лицо выражало крайнюю форму заинтересованности. Так смотрят дети, выпрашивающие рассказать им сказку. — Уверен, что хочешь её знать? — всё же спросил из вежливости дракон и посмотрел куда-то сквозь Тэхёна. То ли вспоминая, то ли ища в нём ответ на свой вопрос. — Всё началось ещё до моего рождения. — Конечно, хочу, — омега кивнул, сделал глоток ароматного чая, стараясь не обжечь губы, и принял более удобную позу. Прямо говорящую, что он готов слушать. — Я никуда и не тороплюсь. — Господин Тэхён, — почтительно поклонившись, обратилась экономка, бодрыми шагами спустившаяся с широкой лестницы. — Вас к телефону. Тэхён разочарованно надул губы. Хотелось послушать Юнги. Но проигнорировать звонок было нельзя. Поэтому Тэхён неохотно проследовал за прервавшей их беседу женщиной, надеясь, что ещё удастся вернуться к этой теме.

***

Курсант Пак Чимин сосредоточенно пережевывал свой пресный обед. Он давно запретил себе обращать внимание на это; как отличалась еда в чужих тарелках от той, что доставалась ему. На вид всё было одинаково. Но Чимин точно знал, что лучший кусок ему не получить. Это заставляло кровь кипеть. Обидно. Никто не говорил Чимину в лицо, что отличается остальных. Но он отличался. Не так уж сильно, но невооруженным взглядом было видно смешение крови в дальней родне. Серые глаза, которые Чимин не раз хотел вынуть и заменить на другие. Ярко-голубые, а лучше фиалковые. Такие прекрасные, желанные и недоступные. Чимин ненавидел свою родню за то, что в генетической лотерее именно ему достались эти чертовы серые глаза и недостаточно светлые волосы. Но с волосами было проще. В детстве волосы сами по себе были светлыми и потемнели лишь в подростковом возрасте, очень несвоевременно. Прямо перед поступлением в военную академию. Чимин тогда голыми руками разбил ни в чём неповинное зеркало, перепачкав собственной кровью. Он долго кричал от обиды. Так не хотелось отличаться. На помощь пришла матушка, которая сходила в лавку к ведьме и купила сыну специальный порошок, способный сделать волосы светлее. От этого они становились жестче, но Чимин не прекращал пользоваться порошком, не дожидаясь отросших корней. Стыдился, но эта проблема отпала. И только собственные глаза не давали покоя. Чимин искал средство изменить цвет глаз. Обращался за помощью к ведьмам, но те давали только бестолковые капли, от которых жгло глаза, слёзы текли рекой, а зрачок расширялся, делая глаза темнее, а не наоборот. Порой от этих капель выпадали ресницы. Альфа психовал и выбрасывал очередное бесполезное средство в окно. А несчастную ведьму забивал голыми руками до смерти или оставлял калекой, о чём быстро пошла молва. Так Пак Чимин заработал себе славу убийцы неугодных раньше, чем достиг совершеннолетия. Эта же слава и помогла ему попасть в самое элитное учебное заведение империи, а значит, и всего мира. Словами не передать, как юный альфа был горд собой. Оказавшись среди лучших из лучших, Чимин был преисполнен этой гордостью и предвкушением. Но ненависть ко всему живому укоренялась в нём с каждым косым взглядом и перешептыванием тех, кого он считал лучше себя. Пак был уверен — его презирают и считают худшим. Пытаясь доказать, что он достоин своего места, Пак всего себя отдавал учёбе и тренировкам. Многие альфы были на голову, а то и больше выше Чимина. Это больно било по уязвленному самолюбию. За первый год в академии Чимин так и не нашёл себе ни одного друга и потому ел всегда один в дальнем углу, за самым маленьким и неудобным столом. И вот за это его действительно невзлюбили. Отстранённость, зубрёжка и отличия во внешности сделали Чимина изгоем. Его никто не трогал, не унижал и не обижал. Не рискнули бы. Его просто не замечали. Все знали, что он есть, и на этом всё. Преподаватели не занижали оценки сердобольному ученику, но и не хвалили никогда. Все, кроме одного. Преподаватель по физической подготовке Чимина не любил открыто и унижал самым болезненным для альфы способом — относился к нему снисходительно, не требуя от Пака никакого усердия. Он смотрел на него сквозь пальцы и не воспринимал серьёзно. И Чимин часто срывался во время отработки приёмов рукопашного боя. Он представлял на месте оппонента своего ненавистного преподавателя и частенько отправлял партнеров по спаррингу в травмпункт. Особой силой Пак не отличался, зато отличался абсурдной жестокостью, ловкостью, изворотливостью и хитростью. Его за глаза прозвали цербером, что указывало на грязную кровь оборотня и невообразимую кровожадность. Чимин ненавидел это прозвище. Оно каждый раз срабатывало, как красная тряпка. Дожевав свой безвкусный обед, альфа запил его тёплой водой и поспешил в складские помещения. Его наказали за то, что до смерти замучал местного пса, которого подкармливали повара, работавшие в столовой. Чимин до самого отбоя таскал тяжёлые мешки с провизией из одного ангара в другой. Он задыхался от усталости. Форма липла к потному телу, во рту пересохло, а руки и ноги не слушались. Пак двигался на автопилоте, мечтая лишь поскорее оказаться в казарме и обессилено вырубиться на жёсткой кровати. — Эй, Пак! — послышался громкий зазывающий шепот, а за ним ожидаемо последовали смешки. Чимин раздражённо оглянулся и между зданиями заметил хорошо скрытые темнотой силуэты сослуживцев. Сосчитать их количество помогали тлеющие искорки сигарет. Курить на территории академии было запрещено, но для кучки местной элиты никаких запретов не существовало. Преподаватели закрывали глаза на подобные нарушения дисциплины племянника императора Мину и его свиты шестёрок. — Чего тебе, Мину? — сквозь зубы огрызнулся Пак. — Поуважительней, цербер. Гавкать будешь на себе подобных, — пренебрежительно ответил упомянутый Мину, чей голос Чимин не перепутал бы ни с каким другим. Послышалась новая порция смешков. — Кстати, я думал, что вы своих не убиваете, — гиены продолжали поддерживать своего лидера. — Что тебе сделал несчастный пёсик? Неужели не дал насладиться своим мохнатым телом, а, Пак? У Чимина лопнуло терпение. Пусть говорил только Мину, но за его спиной стояло ещё четверо крепких курсантов академии. Высокие и крепкие альфы. Все из хороших семей с чистой родословной, которую можно было отследить с самого начала их знатных родов. Чимин подобным похвастаться не мог. Его семья никакого веса в обществе не имела. Он вообще был первым в своём роду, кто выбрал военное дело и сумел поступить в столь престижное учебное заведение. Пак сжал челюсть до боли. Отвечать на подобные выпады в свою сторону он себе позволить не мог. За такое его бы точно выгнали из академии и пришлось бы до конца жизни помогать отцу в галантерейной лавке. Чимин хотел себе другой жизни. Но Мину всё не унимался, и Чимин не выдержал. Он никогда не умел прощать и игнорировать малейшую агрессию в свой адрес. Пак сдерживал себя, как мог, но в итоге агрессия и злость взяли верх. Чимин был загнанным в угол зверем. Отпускать его никто не собирался, а терпеть унижения становилось невозможно с каждым грязным словом и презрительным смешком, сорвавшимся с губ Мину и его компании. В себя Чимин пришёл только когда затолкнул бычок в глотку своего обидчика и зажимал ему рот, не позволяя выплюнуть. Мину вырывался, но Пак не прекращал душить, чувствуя под пальцами чужую кровь, которая просачивалась между губ. Мину издавал жалкие звуки, а его шестёрки разбежались сразу же, стоило Чимину достать из-за пазухи кусок лома, который он подобрал на полу одного из ангаров. Никто не ожидал, что Пак посмеет напасть. А о применении подручных средств, превращенных в оружие, и речи идти не могло. За такое грозило не просто отчисление, а смертная казнь с позором для семьи. Чимин посмел напасть с огрызком лома на племянника императора и отпрысков министров. За такое казнили без суда и следствия, через повешение на центральной площади с красноречивой табличкой: «предатель». Но Чимину ярость затмила всё, что только могла затмить. Его унизили, больно задели за живое. А он больно выбил чужие зубы. Паку хватило боевых навыков и эффекта неожиданности, чтобы расправиться с четырьмя альфами, превосходящими его в размерах и статусе. Чимин чувствовал удовлетворение. Он задыхался, отдав последние силы драке, где бил он, а не его. А потом увидел в темноте ещё один силуэт, движущийся в его сторону. Альфу было легко узнать по походке. Очевидно, тот направлялся в местную курилку, но стал случайным свидетелем. Чонгук подошёл вплотную и привыкшими к темноте глазами посмотрел на все ещё сидящего верхом на Мину Чимина. — Доложишь обо мне? — прохрипел запыхавшийся Пак и окровавленной рукой вытер нос, саднивший от попавших в него чужих альфьих феромонов. — Проще самому тебя убить и доложить, что так и было, когда я пришел, — выдохнул раздражённый Чонгук, который планировал немного расслабиться, выкурив сигарету на сон грядущий, но вместо этого увидел крайне нелицеприятную картину. — Ты всё равно уже не жилец. — Они ко мне цеплялись, — оправдывался Пак. Чонгук, несмотря на свое положение, будучи сыном генерала в пятом поколении, огромное состояние и прекрасную успеваемость без зубрежки, к Чимину относился нейтрально. Чон был молчаливым по своей природе, и потому никогда Чимин не слышал от него плохого слова в свой адрес и не сомневался, что альфа не говорит о нём гадости за спиной. Чонгук был выше всего этого. И за это Чимин возненавидел его сильнее, чем остальных. Но показать свою ненависть не смел. Чонгук был лучшим во всём. От банального внешнего вида, приводящего омег в восторг, до физической подготовки. От богатства и рода, который ему предстояло продолжить, до собственной безукоризненной репутации. У Чона всё получалось с первого раза, в то время как Чимину приходилось выматываться себя днями, а то и месяцами. Чонгук родился с чистой кровью и никогда не сталкивался с теми проблемами, которые сопровождали Пака на каждом шагу. Чимин мечтал быть таким, как Чонгук. Он мечтал стать им. Чтобы на него смотрели с таким же открытым восхищением и уважением. Добиться этого казалось чем-то невозможным. Но восхищение и уважение вполне можно заменить страхом. Чимин не сомневался, что в состоянии заставить других себя бояться. Он упивался страхом в чужих глазах, как единственными моментами счастья. — И ты решил совершить самоубийство? — Чонгук изогнул бровь. — Как глупо. — Глупо? — закипел Пак. — Да что ты вообще понимаешь! — сил на долгие и цепляющие речи уже не осталось. Чимину с трудом удавалось не распластаться на земле, на которую он брезгливо сполз. — Понимаю, что тебя завтра утром повесят. Почему нельзя было пройти мимо? Чимин скривил рот. — Ты такой же, как они, думаешь, что ты лучше меня. Но вы все одинаковые, ясно? Я вам всем покажу… — Не покажешь, — спокойно перебил Чон, за что получил испепеляющий взгляд серых глаз. — Ты прав, — Пак горько улыбнулся и облизал пересохшие губы, кончиком языка случайно собрав чужую подсохшую кровь, долетевшую до его лица. — Угостишь последней сигареткой? Чонгук понимающе кивнул, протянул пачку и спички, попутно закуривая. Чимин отполз к стене и облокотился на неё, прикрыв глаза. В них жгло от непрошеных слёз. Ему не хотелось умирать. Костяшки сбитых в кровь пальцев саднили, всё тело прошибало усталостью и напряжением. Воздух стал горьким и пропитанный отчаянием. Чонгук всё так же молча опустился рядом, повторяя позу. Он докурил и, не сказав ни слова, ушёл, оставляя Чимина наедине со всеми его мыслями и болью. С первыми лучами солнца Чимина подняли и под конвоем повели в один из дальних кабинетов. Ноги не слушались. Они ныли после вчерашней физической нагрузки. И были особенно тяжелыми от осознания, куда его ведут. Несмотря на всю свою усталость, Чимин так и не смог заснуть, плача сухими слезами и ненавидя несправедливость мира. Надеяться ему было не на что. Пак подлил масло в огонь, сбежав с места происшествия и оставив искалеченных курсантов на своих местах. Он даже не пытался оказать им помощь. Это всё равно было бесполезно. Придя в кабинет, Чимин первым заметил Чонгука и его сочувствующий взгляд. Это сочувствие Пак ненавидел каждой клеточкой своей чёрной души. Он не жалкий и жалеть его не нужно. Потом были долгие часы допросов. Что уже само по себе удивляло. Чимин не думал, что его вообще станут слушать, но вмешался Чонгук и рассказал свою версию событий. Как Мину и компания напали на безобидного альфу, и Чимин был вынужден защищаться, как будущий офицер, он обязан был уметь постоять за себя, что и продемонстрировал. А Мину, напротив, своим недостойным поведением позорил имперскую армию. Пак не мог поверить во все услышанное. Но ещё больше не мог поверить в силу сказанного. Все, что сказал Чонгук, приняли как не поддающиеся сомнениям факты. Чимин не избежал наказания, получив сотню ударов плетью — самая редкая мера пресечения, которую применяли лишь в стенах некоторых учебных заведений. Это был больно до агонии. Но ему сохранили жизнь. И эту жизнь ему сохранил своей ложью во благо никто иной, как Чонгук. Шрамы, зарубцевавшиеся на узкой спине, остались бледными полосками на светлой, но не бледной коже и изо дня в день напоминали, кому Чимин обязан своей жизнью. Чонгуку, с которым они даже не разговаривали больше ни до, ни после инцидента. Пока не встретились через десять лет.

***

«— Любой выбор

может привести к сожалению.

Однако, если я решаю

что-либо не делать,

то обычно по уважительной причине. — Я... полон сожалений. — Жизнь без сожаления —

это не жизнь.»

***

— Великий император, — Чонгук, склонив голову, не смел поднимать глаза на того, кто горделиво возвышался перед ним, восседая на троне, что хранил память предков. Тронный зал — сердце дворца, которое видело немало лжи, горя, слёз, радости, милосердия и разного рода сумасшествия. Когда правитель — самодур, подданные вынуждены молча терпеть все его капризы и перепады настроения. Потому как нет желающих занять его место. Как бы ни была сладка манящая власть и сила доступных ресурсов, на землях империи ещё не сыскалось смельчака, обладающего достаточной смелостью и даром убеждения, дабы прийти к власти во время великой войны. Ведь её пришлось бы продолжать. Или каким-то образом заканчивать и потом долгие века разбираться с последствиями. Нынешний император шёл по пути меньшего сопротивления. Он чужими руками расширял территории, захватывая всё новые и новые земли. Пока уже завоеванные следовали строгим правилам. — Ваша идея с драконьим войском трудноисполнима, — Чон подбирал слова, страшась гнева правителя, в душе считая того спесивым безумцем, коему господство затмило взор. Усталый взгляд императора был устремлен на молодого и наглого, но толкового военачальника, который почти не совершал ошибок и свершил много завоеваний, сделав огромный вклад в величие империи и самого императора. Потому и прощалось ему порой больше, чем остальным. Чонгук оказался в фаворе правителя с первой встречи. Он не пресмыкался, как делали все без исключения остальные. Не боялся выражать своё мнение и скрывал истинную силу своего ума. Император боялся его и от того держал возле себя, страшась отпускать слишком далеко. — Но все же она выполнима, — снисходительно настаивал правитель. Годы брали своё. И императора Руила съедал страх. Он боялся, что не успеет захватить все возможные земли до своей неминуемой кончины. Больше этого он боялся только плохих вестей, проиграть войну и не обзавестись достойным наследником. Но самым главным его страхом было то, что продолжить свой род великий император не мог в силу пережитой в детстве тяжелой болезни. Которая лишила его способности иметь детей и сделала хромым на левую ногу. Но к своей хромоте Руил привык. А вот с отсутствием кровного наследника смириться так и не смог. — При всем моем глубоком почтении, Великий император, — Чонгук осторожно поднял глаза, но взгляд остановил на троне, а не на том, кто на нём сидел. — За это должен взяться кто-то более подходящий, — неозвученным осталось более точное описание: кто-то такой же безумный, как вы. — Признаться честно, я предпочел бы твою кандидатуру, так как уверен, что ты в состоянии довести это дело до конца, — император мог бы просто приказать, и новоиспеченный генерал, честно заслуживший свои регалии, не посмел бы ослушаться. Но это означало бы, что Чонгук первым получит столь огромную силу, если добьётся успеха. И отдавать её ему в руки казалось идеей опасной. Граничащей с настоящим безумием. — Но если ты не хочешь, мне придётся искать добровольца. Доброволец нашелся быстрее, чем Чон успел покинуть столицу. Услышав его имя, Чонгук не сразу вспомнил, кто это сумасшедший. Но память все же сработала как надо. Да и Пак Чимин за прошедшие десять лет ни капли не изменился. Идея императора состояла в том, чтобы найти всех драконов, скрывающихся среди эльфов, людей и оборонной. Добыть их ценную кровь и с помощью неё научиться превращать в летающих ящеров других существ, подчинить их своей воле и использовать как оружие. Изначально предполагалось обойтись без скрещивания видов. Но дракон обретает свою истинную форму только после смерти своего первого тела, которое обычно мало чем отличается от эльфийского. Убийство всех драконов грозило полным истреблением вида, ведь давать потомство драконы могут только до своего перерождения. Не существует никаких драконьих яиц или других вариаций. И императора вообще-то ни капли не заботил такой исход. Но драконы, помимо всего прочего, обладали непостижимой мудростью и хранили знания всех поколений. Их полное истребление способно привести к гибели всю цивилизацию. Брать на себя такую ответственность Руил не желал. Дальновидно переложив это бремя на чужие плечи, он получил возможность преспокойно наблюдать за всем со стороны.

***