Гранат

      «Есть два вида смерти:

одна — когда похоронили,

а другая — когда забыли».

— Габриэль Гарсиа Маркес,

«Сто лет одиночества».

***

      Толпы людей стояли на одном месте, топчась, и не находя куда себя можно было бы деть. Душевное равновесие всегда пошатывалось на подобных мероприятиях, поэтому все собравшиеся чувствовали себя некомфортно, желая как можно быстрее оказаться дома в тепле и уюте. Тяжелые тучи заволокли Сентфорское небо, и стали подстать той серости и мрачности, что царилась вокруг. Холодный ветер дул с севера, словно забывая, что за окно уже крайние числа мая, и впереди всех ждало жаркое лето.       Место сбора по периметру было защищено чёрным резным забором, что сделан из кованого железа, хотя защищаться было не от кого — на кладбище всегда возвышалась одна тишина, говорящая о том, что покой, который здесь есть, непоколебим. Об этом говорила и огромная белая скульптура, которую поставили в центре: женщина из белого камня, которая стояла, держа голову прямо, но глаза её были завязаны.       В её руке была чаща весов, символизирующая небесный суд, на голове в собранные волосы вплетён венок. Губы были плотно сжаты, во второй руке находился острый длинный меч, который упирался в пол. Тело женщины облегало лёгкое платье, которое собралось складками, неровностями. Но поза её внушала настоящее чувство справедливости. А снизу скульптуры богини Фемиды была приделана табличка: «По вере вашей да будет вам!».       Сегодня же здесь собралось большое количество людей, все они плакали, как и полагается; одежда их была чёрного цвета, у девушек на голове надеты платки. Кольца и прочие украшения — сняты, ведь как бы люди не отрицали причастность потустороннего мира в жизни — суеверия было больше, ведь начало оно брало ещё в самом зарождение их рода.       Над крестами летало множество ворон, которые кружились в небе поодиночке, а затем садились каждый на свой крест — не было такого, чтобы на одно деревянное сооружение опустилось две птицы. Они каркали, пролетая низко, а мужчины лишь махали рукой, сводя брови на переносице и бурча себе под нос: «Проклятая! Лети отсюда!», пока вторая рука обнимала плачущих в белый платок девушек и женщин.       Десять гробов стояли по левую сторону от глубоко вырытых ям. На их крышках была символика банды — чёрный дракон, вырезанный из дерева и покрашенный в золото, чтобы в последний раз почтить их память группировке. Крышки были почти у всех закрыты, ведь тела было попросту невозможно узнать: всё, что от них осталось лишь напоминало человеческую плоть.       Только несколько гробов были открыты: внутри лежали холодные тела в смокингах, которые смотрелись чуждо и неуместно. Глаза их сомкнулись ещё тогда, когда смерть своей косой отрезала платиновую нить жизни, забирая с собой. Голова лежит на шёлковом белом покрытии, которым был обит внутри гроб, и в тон была сделана маленькая белая подушка, которую положили под голову покойникам.       Тихо зазвучали ноты реквиема, толпа притихла, глядя на процесс: несколько мужчин положили в вырытую яму один из гробов, начиная засыпать его землёй. Начали с тех, с кем нельзя было попрощаться из-за отсутствия тела в том виде, в которым мы привыкли видеть людей — от них осталось лишь подобие кожи и костей. С характерным звуком сырая земля отскакивала от дерева, а лопаты вновь и вновь со звоном набирали её.       Сара сидела на коленях возле открытого гроба, который стоял самым последним. Её бледность лица ничем не отличалась от тех, кого хоронили — даже точно такие же шрамы. Почти прозрачная кожа, синие плотно сжатые губы и стеклянные глаза. Они были какого-то непонятно цвета, словно не один раз застиранное бельё, что уже выцвело. Тоненькие кисти рук лежали на бёдрах, ощущая под пальцами бархатность чёрного длинного платья, доходящего до щиколоток.       Из-под косынки выбивались пряди волос, но ткань была до того крепко стиснута на затылке, что не позволяла им до конца развиваться на сильном ветру. Ладони её холодные, почти ледяные, как и плечи, которые были открыты — Аарон положил руку на их, вздрагивая, словно коснулся покойника. Она лишь смотрела на тело Вишни, такое же неживое, какой выглядела и сама.       Глаза смотрели на его лицо, лишённое жизни, и что творилось в голове Сары известно было только ей. Она молчала с того момента, как Драконы смогли вырваться из ужасного плена. Девушка не отходила от Аарона ровно также, как и от неё, но никакого слова он так и не услышал за последние дни: Сара не перечила, просто долго смотрела в глаза и делала то, что говорили. Молча шла за Хиллом, также молча существовала в его квартире, куда переехала по короткому наставлению: «Живешь пока у меня».       Переезд не составил никакого труда, ей исполнилось восемнадцать и девушка могла съехать от шерифа, несмотря на его осуждения. Те события, что произошли сумели потрясти весь Сентфор. Город был маленьким, и такие вещи разлетались моментально, передаваясь из уст в уста. Горожане перешёптывались, бросали косые взгляды на «Выживших» — как их прозвали, но никто не смел говорить с ними об этом.       Даже Майкл, который однажды пришёл в дом Хилла, чтобы выразить соболезнования, не спросил что и почему, но всё равно был выгнан усталым мужчиной со словами, брошенными бесцветным голосом: «Пошёл вон, Тёрнер…». Он закрыл перед его носом дверь, глубоко вздохнул и прикрыл глаза, облокачиваясь на деревянную поверхность. Сара сидела в зале на диване, смотря в окно. Аарон отстранился, потёр глаза и зашёл в комнату, садясь рядом с девушкой.       Они молча слушали дыхание друг друга, ощущали присутствие родного человека рядом, и тогда О’Нил повернулась, заглядывая в янтарные глаза и прошептала: — Зачем мне жить? — голос был слабый, отрешённый, а взгляд быстро расфокусировался, смотря куда-то поверх мужчины. Это были её первые слова за долгое время молчания. Хилл одновременно и выдохнул, и сжался вновь.       — Сара, я…— он прокашлялся, чувствуя ком в горле.       — Я уже третий день ищу ответ, но так и не нахожу, — она посмотрела в окно и замолчала, с того момента не произнеся ни звука. Это не было вопросом, на который она действительно искала ответ. Это был лишь факт, состоявшееся утверждение, которые вышло на выдохе.       Сейчас, стоя напротив мёртвого друга, того, кто стал Аарону братом и всей семьёй, он сжимал хрупкое плечо, сам не зная, кого больше пытаясь успокоить: себя или девушку. Вокруг раздавались звуки глухо падающей земли, шелеста птиц, перемешиваясь с тишиной в голове. Когда рядом стоящий гроб уже успели засыпать, дошла череда Вишни. Сара пригнулась, закрывая лицо ладонями и прижимая их к холодной земле.       Тело её сотрясалось в рыданиях, она почувствовала, как Хилл опустился рядом на колени, притягивая к себе. Девушка уткнулась в мужское плечо, продолжая плакать, ощущая внутри себя зияющую дыру, на месте некогда бьющегося сердца. Внутри была неспокойная тишина, как затишье в фильме ужасов, перед страшным фрагментом.       Рука Аарона опустилась на спину, поглаживая её немного резкими и машинальными движениями, продолжая смотреть на процесс захоронения. Его тело ссутулилось и было зажатым. Плечи клюнули к полу, вместо привычной прямой осанки, а грудь тяжело поднималась и опускалась с несвойственной частотой, словно главарь не мог надышаться.       Они оба были потеряны, и кто больше нуждался в помощи — вопрос скорее дурного тона, нежели логики и понимания. Никто из них больше не видел смысл своего существования. Оба неосознанно всё время были рядом, что-то единое их сплочало, поэтому Аарон тянулся к Саре, а сама девушка была где-то далеко на просторах своей поломанной психики. О’Нил заметила, что эти дни выдались ужасными, даже находясь у мужчины в доме: по ночам она слышала шёпот вокруг.       Затем начались приступы паники, когда пульс её учащался — сердце словно выпрыгивало из грудной клетки — а страх сажал её в каплеобразный кокон. В один из дней Сара всё-таки уснула, наглотавшись снотворного, но сон вышел крайне беспокойный:       — Принцесса, вставай, — родной баритон с хрипотцой от раннего подъёма раздался возле уха, а после слов на ушной раковине остался короткий поцелуй. Она сладко потянулась, чувствуя на лице яркие лучи солнца. Мужчина обнял её за талию, прижимая к своей груди.       Она положила руки на неё, слушая размеренное сердцебиение, но всё ещё не открывая глаза. Сейчас кровать казалась невероятно мягкой и тёплой, словно перина из старинных сказок. Мужчина поцеловал её в висок, затем в лоб, пальцами левой ладони ведя линию по бедру.       — Вишня… — девушка улыбнулась сквозь полусонное состояние, как кошка растягиваясь на постели, и кладя ладонь на щёку. Тонкие пальцы коснулись чего-то липкого, и Сара медленно открыла глаза, поворачивая голову вполоборота. Рядом, оперевшись на один бок лежал Вишня, но лицо его было посиневшим, с рассечённым черепом, откуда вытекала алая жидкость.       О’Нил закричала, вскакивая на ноги и попятившись от двухместной кровати с белоснежным постельным бельём. — Сара, — попытался сказать мужчина, но послышался лишь хлюп — из рта потекла кровь, капли упали на белое покрывало. Его голубые глаза с испугом смотрели на неё, и школьница поняла, что Вишня напуган не меньше неё.       Ноги сделали полшага назад, девушка начала озираться по сторонам. Белая тюль, на столе и подоконнике стоит множество зелёных растений, но в углу появилась какая-то кучка грязи, разбросанных вещей. Комната менялась на глаза: вот и растения уже засохли, превращаясь лишь в труху. Мебель исчезла, кровать медленно таяла на глазах.       — Помоги мне! — слёзно просил Вишня, пытаясь рукой остановить кровотечение из головы. — Помоги! — он протянул к ней руки, барахтаясь на постели, стараясь подползти к девушке. Но на глазах его конечности отпадали, он разлагался, пока милые обои в цветочек превращались в холодные бетонные стены, стол и комод исчезли — теперь там стояла ржавая машина без окон и дверей.       Сара в ужасе крутила головой, понимая, что она вновь оказалось в том месте, в том заброшенном здании. Слёзы уже давно стекали по щекам, девушка осела на корточки, хватаясь за голову. — Сколько же это может продолжаться? — тихо прошептала шатенка, громко всхлипывая носом. Она чувствовала, как слёзы её просто душат, не позволяя вырваться на свободу.       На плечо опустилась тяжёлая рука, школьница закричала, зажмуривая глаза и начиная рыдать с новой силой. Но рука начала её сильнее сжимать, и девушка подумала, что во снах такого не может быть. — Ну же, О’Нил, проснись! — она пыталась выйти из затворок своего разума, проснуться там, в реальном мире.       Сара открыла глаза, делая глубокий вдох, словно до этого на груди лежала груда камней. Она села на кровати, непонимающе смотря вокруг. В комнате на прикроватной тумбе светил маленький ночник в виде мишки, отбрасывая приятный тёплый свет на стену и небольшой кусочек вокруг.       Рядом на кровати сидел Аарон со стаканом воды, его рука всё также лежала на плече. Сара смотрела на мужчину, пребывая ещё на какой-то границе сна и реальности. Она провела по щекам ладонью, чувствуя, что плакала наяву — кричала, видимо, тоже, ведь мужчина сидел со стаканом около неё. — Прости, кошмары, — школьница с трудом выговорила слова, ведь в горле жутко першило.       Она забрала стакан, делая несколько глотков и протянула обратно всё также молчавшему Хиллу. — Спасибо, — она вытерла губы тыльной стороной, укрываясь одеялом. Аарон кивнул, поставил стакан на тумбу и вышел из комнаты, не закрывая дверь. Сара натянула одеяло до подбородка, и принялась рассматривать ночник, тумбу, стены, коридор, вид на который ей теперь открывался, благодаря незакрытой двери.                    В узком коридоре на левой стороне была приоткрыта дверь, откуда исходил синий свет — Аарон сидел за ноутбуком, продолжая работать даже ночью. Банда разрушалась на глазах, и куски от неё отлетали до сих пор. Красивая картина была разрезана острым ножом, который воткнули в полотно и провели вниз, разделяя на две части: тех, кто остался жить, и тех, кто в схватке со смертью потерпел поражение.       Сара открыла глаза, убирая ладони от лица, и встала с колен вместе с Аароном — похороны были закончены. Она в последний раз взглянула на свежую могилу, на крест с венком и развернулась, собираясь уходить. Еë тельце почти влетело в фигуру девушки в чёрным костюме, если бы та вовремя не попятилась. Школьница подняла на неё совершенно пустой взгляд, без огранки, без цвета радужки, и прошла мимо, удаляясь прочь.       Аарон направился следом, опустив голову вниз. По подбородку стекали солёные дорожки, он до крови закусил губу, стараясь не оборачиваться на сзади стоящий крест. Итальянка, распихивая людей рядом, побежала следом, догоняя Сару и беря её за кисть правой руки. Она остановилась, но эмоций в ней не прибавилось. Хилл большой фигурой вырос справа от шатенки, а миссис Палмиери стояла напротив.       Глаза её были красные, а кожа бледна. Она пыталась справиться с незаметно поступившей паникой. Руки тряслись, но несмотря на это итальянка подняла ладонь и стянула обручальное кольцо. В то же мгновение взяла руку Сары и надела его на палец.       — Всегда невеста и никогда жена? — холодно усмехнувшись, О’Нил чувствовала, как зажёг безымянный палец, но кольцо не сняла.       — Сара, послушай… Чёрт, — она всё же не выдержала, заплакав, и запрокидывая голову к пасмурному небу. — Мне очень жаль говорить об этом на похоронах, — девушка покачала головой в стороны, вытирая щёки белым платком.       — Мы были женаты, как я тебе и рассказывала. Но я не сказала самого главного: мы не были вместе уже долгое время. Мы расстались, но брак решили сохранить ради Драконов, официально не подавая на развод. Ведь если мафия защищает Чёрных Драконов — это гарант неприкосновенности, — женский голос оборвался и тише добавил: — Должен был быть гарантом…       — Ты не сказала об этом раньше, — Сара саркастично ухмыльнулась уголком губ, смотря с тенью ненависти на девушку. — И по законам жанра, я с ним поругалась, расставаясь навсегда. А теперь он лежит в сырой земли, — она покачала головой и рассмеялась.       Хилл убрал руки в карманы куртки, с непониманием смотря на итальянку. Он негодовал, совершенно не понимая зачем она сказала это именно сейчас. Аарон открыл рот, желая что-то ответить, но из лёгких словно вырвался мыльный пузырь — он ничего не смог сказать, пузырь лопнул и все слова вмиг исчезли.       — Никому нет до меня дела. Никто никогда не заступится, не скажет, чтобы не трогали меня. Разъедайте и дальше мою душу серой, вливайте в моё горло химикаты, лишь бы я это глотала и молчала, — Сара говорила тихо, но чётко выделяла каждое слово. Лицо было максимально безэмоциональное, словно на несколько тонов синее, чем должно быть у живого человека.       — О чём ты, Сара? — зелёные глаза итальянки с детской наивностью, совсем не присущей ей, посмотрели на собеседницу. Она протянула руку, желая положить на плечо, но О’Нил дёрнулась, хватая её за кисть и больно сжимая. — Зачем ты мне это говоришь, а? Зачем? — она повысила голос, продолжая стискивать руку. Палмиери закричала от боли, пытаясь выцепиться из крепкой хватки. Аарон толкнул школьницу и девушку в разные стороны, становясь между ними.       — Успокойся, Сара! — Хилл закрыл спиной зеленоглазую, протягивая руки к О’Нил. — Постарайся… — раздался громкий хлопок — его щёку обожгло, и от удара тело наклонилось вбок. Сара презрительно скривила губы, сдерживая поток слёз внутри себя, словно плотину, что вот-вот рухнет. — Да идите вы оба к чёрту! — она развернулась и побежала на выход. Грудь стянула колючая проволока, казалось, что ещё немного и шатенка выплюнет лёгкие наружу.       Девушка сбавила шаг и достала сигареты с зажигалкой из кармашка в платье, совсем не видного с первого раза. Вынула сигарету, продолжая распихивать людей локтями, пробираясь к выходу. Она на минуту обернулась, но когда заметила, что Хилл не пошёл следом, то в душе заклубилась ярость в перемешку с болью. Сигарета была зажата между зубов, а кремневое колёсико в зажигалке никак не хотело крутиться. Сара разозлилась, сильно проведя по нему пальцем, из-за чего поцарапала нежную кожу на подушечке, но, казалось, даже не заметила этого.       Когда всё же удалось добыть огонь, она сделала первую затяжку, глубоко вдыхая фильтр, и выпустила струю дыма, разрезая ею чистый воздух вокруг. Сара добралась до выхода с кладбища и вышла за его территорию, чувствуя, как тяжело было стоять на ногах, думать и как-либо существовать, зная, что там, в земле, лежит он — её любимый мужчина. Она посмотрела на кольцо на безымянном пальце, которое сверкнуло и в отражении увидела себя. О’Нил уже никогда не станет его женой, она обручила себя с мертвецом.       Школьница неспешно зашагала, выходя к дороге, и каждый шаг давался труднее предыдущего. Она вытянула руку, когда увидела вдали проезжающий автомобиль. Инстинкт самосохранения не останавливал девушку, словно всё внутри теперь принадлежало починке, а может и вовсе было сломано без возможности восстановления. Рядом остановилось транспортное средство, окошко опустилось и оттуда выглянул пожилой мужчина с очками на самом кончике носа. Сара не стала дожидаться и сама открыла дверь, опускаясь на заднее сиденье.       — Куда вам? — спросил его хриплый голос. Брови поползли вверх от наглости, но ничего сказать против мужчина не смог — его серые глаза сразу зацепились за название места, откуда вышла незнакомка, поэтому он лишь глубоко вздохнул, трогаясь с места после того, как школьница назвала адрес. Голова её откинулась на кожаное сидение, а глаза закрылись — она сделала вид, что уснула, лишь бы водитель не стал задавать никаких вопросов или — хуже того — посыпать в её адрес словами сожаления.       Их поездка какое-то время проходила в тишине. За окном проплывал небольшой лес, которых в Сентфоре было много. Растительность этого городка впечатляла, несмотря на капризность погоды. С водительского сиденья через несколько минут голос подал мужчина, в зеркало увидев насколько сильно подавлена девушка. Она постаралась вынырнуть, чтобы разобрать слова. Казалось, что О’Нил задремала, потому что долго не могла понять, что он говорит, когда наконец услышала:       — Вот например: когда я еду в машине и её начинает сильно укачивать — воздуха не хватает и становится сложно сделать вдох. Тогда я стараюсь глубоко вздохнуть в перерывах, а на следующей кочке глубоко выдохнуть. Я это к тому, что когда в жизни вас начинает укачивать, и вы едете по кочкам из проблем — постарайтесь просто глубоко дышать. Тогда справляться будет намного проще, — он постарался ласково улыбнуться, мельком посмотрев на неё через отражающую поверхность и вновь устремил взор на дорогу.       Мужчина держал руль двумя руками и ехал довольно медленно, совершенно не задумываясь о том, что в этом не было необходимости, ведь полоса была почти пустая. Но закалка того времени, в котором он вырос, давала о себе знать. Ведь именно из детской личности, которая формируется под прессом множества факторов, затем и вырастает взрослый человек. И если садовники-родители посадили в горшок розу — она и вырастет, а если чертополох, то не зачем потом обвинять в этом кого-то.       Сара внимательно смотрела на мужчину, а затем тихо сказала, чувствуя, что злость в её душе ушла — она совершенно устала её чувствовать, но больше ничего не выходило. И тогда просыпалось безразличие, которое граничило с тем, чтобы умиротворение её было вечным. — Вы мне папу напоминаете. Вот так, с этого ракурса… — Мужчина плотно сжал губы, порадовавшись, что она хотя бы отвечает, а не погибает в своих мыслях, которые хуже любого противника, ведь ты совершенно не знаешь, в какой момент они нанесут удар. Может, это будет решающий удар — нокаут, из-за которого люди сводят счёты с жизнью.       Но больше он ничего не сказал, предполагая, что именно сегодня она похоронила отца — поэтому не стал развивать эту тему. — Взрослым людям всегда тяжело. А каково вам, подросткам? — он хмыкнул, сворачивая налево. — Вы же просто дети, что брошены во взрослую жизнь. Так и приходится взрослеть — а что делать? — он вёл свой эмоциональный диалог, а Сара лишь грустно улыбалась, глядя в окно.       — Самое сложное, когда взрослеешь, это встать под тот самый поток жизни. Очень сложно его найти и влиться, ведь не знаешь, вольёшься ты или тебя просто собьёт струя… — она уронила голову на стекло, утомлённая короткой беседой, и закрыла глаза. Школьница больше не слушала, что говорит мужчина, и его слова беспорядочной вереницей крутились где-то далеко.

***

      Сара лежала на кровати, глядя в однотонный потолок, и от того, что на нём не было ничего — девушку раздражал его идеальный вид. Рядом лежал коричневый блокнот, сделанный из натуральной кожи, и маленькая золотая ручка с инкрустированными камнями на колпачке. Она смыкала веки и видела белые точки, открывала их, смотря на выбеленный потолок, затем снова закрывала. Часы мирно тикали над дверью, раз за разом отсчитывая секунды, минуты и часы. Блокнот, что лежал рядом с хозяйкой, был раскрыт на полностью исписанных страницах:       «Я не выходила на улицу с воскресенья. Вчера первый раз вышла немного погулять: сходила до магазина (два раза), чтобы купить себе провис для просмотра кино. Я всю эту неделю болела — и в физическом плане с температурой тридцать восемь, и в моральном плане. Ментальный подрыв произошёл чуть раньше, как это часто у меня бывает — он вылез позже своего взрыва. Обстоятельства вновь навалились на меня тяжёлым свинцом и я просела под их грудой…       Эту неделю я много писала: писательство — это мой уход из реальности. Когда я понимаю, что происходящее в моей жизни выходит из-под контроля, когда я понимаю, что не справляюсь — ухожу в мир писательства, где могу держать всё под контролем. Этакий принцип самоконтроля всего и всех нашёл свой способ проявляться, потому что в нашем мире невозможно всё контролировать — обязательно найдётся что-нибудь из ряда вон выходящего.       Хочу сказать, что этот уход мне помог, если бы не он — я бы себя съела изнутри. Я слишком много переживаю, а здесь решила просто отстраниться, а не заниматься саморазрушением. Не нужно бояться одиночества. Точнее, я выбрала его сама. На вопрос: «Помогает ли одиночество разобраться в самом себе?» — да. Когда ты один, ты начинаешь копаться во всём: в создании мира, в предназначении вечного страдания в бытие, и в собственном «Я»».       В конце записи стояла жирная точка, обведённая несколько раз — это означало, что Сара оставит эту запись в своём небольшой дневничке без дополнений. Хотя в основном она писала заметки, которые через время дополняла чем-то: иногда это были целые страницы, абзацы, а иногда лишь пустые «да» и «нет», выражающие либо согласие с написанным даже через время или противоположное мнение.       На странице до этой было написано стихотворении:

«Убийцы» Убитые горем, затравлены ядом, Приспешником сделав меня их любви. Убей меня пулей, воткни нож мне в рану, Получишь и слёзы и верность своим. Я душу терзала: «Зачем мне вся правда?», И медленно гибну, теряя мечты. Мне кровь станет рада, она принимает Нас всех в свои жёсткие дебри войны. Когда причиняли мне боль, отрывая И сердце, и душу из тела — кричи, Да так, что и рады, убить меня сразу, Закинув на пепел — конец всей войны. Горели пожары — они покрывали Всё тело ожогом, но плоть догорит. Они обещали мне, суки, что рады. По правде все рады — я мёртвый внутри.

      Дверь в комнату открылась, девушка повернула голову и увидела вошедшего Аарона. Он облокотился на дверной косяк, небритый — щетина колючим покровом лежала на щеках, прибавляя года три к возрасту. В длинной кофте с рукавами и потёртых джинсах. Его карие глаза с приглушённой нежностью на самом дне смотрели на её лицо, не выражающее никаких эмоций, будто девушка была пустой оболочкой без эмоций и чувств.       — Не хочешь сходить куда-нибудь? — подал голос мужчина, отходя от двери и присаживаясь на край кровати. — Я купил тебе билет на концерт симфонического оркестра. Сам не смогу… — он виновато потупил взгляд в одеяло.       Сара даже испустила два долгих смешка, прежде чем сказать: — На симфонический оркестр? — она покачала головой, поднимаясь, чтобы сесть на кровати. — Что с тобой, Хилл? После смерти банды потерял сноровку? — её слова больно ударили Аарона, но он лишь сжал челюсти сильнее, отчего жевалки на ней заходили.       — Я оставлю тебе билет. Захочешь завтра сходить — сходишь. Полезно для твоей психики, — он встал, направляясь к выходу широкими шагами — рассержен.       — А что ещё полезно для моей психики? — кричала ему в след девушка, поддавшись вперёд. — Похоронить всю семью? Или видеть как человека избивают, пока тот не посинеет? — хлопок — Хилл закрыл дверь в её комнату, выбивая косяк от удара. Сара вздрогнула от громкого звука, холодея внутри. Затем улеглась обратно в постель, вновь уставляясь в потолок: закрыть глаза, открыть глаза, закрыть глаза — и так по кругу.       На следующий день она всё же пошла на концерт, ведь тишина в доме Хилла, царившая днём давила на сознание школьницы. В это время суток мужчина отсыпался, ведь ночью приходилось много и усердно работать. Чем именно он занимался Сара не спрашивала — не интересно. Девушка вышла из дома, оставив ключи, кошелёк — всё в своей комнате. Незакрытые на ключ двери дома её тоже не волновали, ведь она банально и не задумывалась над этим.        В голове происходило что-то непонятное, словно нейроны мозга отключили все воспоминания или же отошла проводка, которая иногда приходила в исправность и воспоминания всплывали — как правило ночью, поэтому девушка видела кошмары. Сара шла по улице, залитой солнцем и дивилась погоде. Она слабо помнила, какой сейчас день недели, число, а иногда и месяц вылетал из головы. Люди на улице оглядывались, ведь О’Нил выглядела чудаковатой, с таким интересом рассматривая обычные вещи из повседневной жизни Сентфорцев.       Впереди показался большой концертный зал, куда и приехал гастролирующий академический симфонический оркестр из Балтимора с каким-то известным дирижёром, но девушка видела его впервые на афише. Она зашла во внутрь, диковинность помещения изнутри поражала своими объёмными фигурами, золотом и красотой убранства: белые колонны, большие кремниевые панно, расписанные нежными цветами. На полу лежали ковры из дорогого ворса с золотым и перламутровым отливом.       Бюсты известных музыкантов: Иоганн Себастьян Бах, Никкола Паганини, над биографией которого всегда спорила Сара. Большинство людей после тысячи восьмисот девяносто шестого года вновь подняли на сомнение талант скрипача, ведь в то время выходит картина «Смерть Паганини», которая иллюстрирует миф о том, как музыкант продал душу дьяволу, чтобы виртуозно играть. Несомненно, многие завидовали такому искусному владению музыкальным инструментом. Паганини был не только мастером своего дела, но и человеком, достижения в музыке которого многие не могли и не смогут повторить.       Школьница основывалась на том, что люди просто слишком завистливы, дабы признать талант, поэтому начинают сочинять различные мифы о продаже души. Она стояла напротив его бюста, внимательно рассматривая черты лица. Прозвучал первый, а затем и второй звонки, оповещающие, что концерт вот-вот начнётся. Сара направилась в зал, отыскивая в приглушённом свете своё место: партер, самый центральный ряд. Пролезая через одетых в светском стиле людей, она увидела, что справа, слева и напротив её места было совершенно пусто.       Она опустилась на бархатное кресло, с некой обидой поворачивая голову. Но возле неё никого не было, лишь на соседних рядах. Девушка опустила голову, и даже когда дирижёр вышел на сцену и люди начали аплодировать — она всё также поникшая сидела в самом центре зала одна. Мужчина на сцене поклонился и развернулся к оркестру, который вышел из двух закулисье. Девушки и парни, что сидели за музыкальными инструментами были одеты по дресс-коду: у дам это чёрное платье или чёрные брюки и в тон им блузка; у парней же были костюмы и белая рубашка под пиджаком.       Все они расселись за свои инструменты и послышалось звучание со всей сцены — музыканты настраивали как инструменты, как и себя на предстоящую игру. Затем на сцене воцарилось молчание, дирижёр поднял две руки, с соединёнными указательным и большим пальцем, и развёл руки в стороны — концерт начался. Сара подняла голову, рассматривая арфу, на которой так и хотелось попробовать сыграть, барабанную установку, контрабас, альт, ксилофон, и, конечно же, огромное количество расставленных пюпитр, где стояли ноты.       Раздались первые громкие звуки скрипки, смычки активно начали касаться нот, оркестр сыграл кульминацию, а затем была пауза. Мелодия продолжилась более плавная и спокойная, дирижёр направлял кистью и движением всей руки оркестр. Его эмоции были чётко понятны, он сам словно становился музыкальным инструментом, покачиваясь в стороны, подпрыгивая на месте, плавно двигаясь корпусом в такт. Слышалось звучание медных, духовых — партия скрипок особо выделялась на контрастном фоне барабанов.       Пошла тема арфы: девушка проводила двумя руками по инструменту, поддаваясь то вперёд к нему, то наоборот отдаляясь и инструмент наклонялся следом. Её партия была самая волшебная, люди слушали, затаив дыхание. Мелодия выходила невесомой, словно на ощупь представляла мягкие перья. Сара наклонила вперёд, закрывая глаза. Она пыталась влиться в мелодию, разобрать её на каждый полутон и понять. Но не получалось — она попросту не ощущала это искусство и не могла пережить историю, вложенную в композицию.       Голова разболелась, становясь по ощущениям такой большой, словно её накачали кубами воды. Сара расстроенно поджала губы, с невероятным сожалением смотря на оркестр, который чувствовал, который проживал эти эмоции и передавал их через звучание музыкальных инструментов. На дирижёра, который сейчас был словно заряженный атом или оголённый провод, который едва коснись — и тебя стукнет током.       О’Нил считала большим даром то, как эти люди тонкой душевной организации могли проживать сейчас тысячи историй и дарить это людям. Они словно открывали душу, будто в груди была большая дверь, и показывали миру миллионы чувств, которые ощущали. Она подумала о том, что лишь единицы из великих композиторов прожили счастливую жизнь и умерли с тем же умиротворением. А большая часть из них страдала, гибла внутри себя самих, запивала алкоголем свои музыкальные неудачи.       Но творческим людям нужны страдания, ведь без них душа не начнёт писать то, что люди читают, созидают и слушают, ощущая горечь тоски и спектр эмоций внутри себя. «Что без страданий жизнь поэта, и что без бури океан?» — как говорил Михаил Лермонтов.       Одиночество — лучший мотиватор на создание шедевров. Нужно настолько уметь погружать себя в ту самую бездну, чтобы человек всерьёз верил всему, что вы предлагаете ему пережить. Сара могла вспомнить лишь несколько картин, которые заставили её всерьёз забеспокоиться о чей-то выдуманной судьбе. Лишь несколько композиций из классической музыки и пару книг.       Она опустила глаза на блокнот, который только и взяла из дома, не разлучаясь с ним совершенно в последнее время. Открыла и принялась перелистывать волнистые страницы, пострадавшие от воды в порыве гнева. Остановилась на последнем четверостишие, которое написала вчера:

На меня спустили ведро с водой,

И спичка внутри погасла.

Один момент, а как легко

Убить внутри всё убранство.

      Дальше были попытки написать продолжение, но ничего не выходило. Сара разгневалась на собственную никчёмность и попыталась утопить дневник. Но затем всё равно достала его из воды, бросая на кровать рядом с подушкой, ведь это было её единственной отдушиной. И хотя каждый день говорила себе, какой она никчёмный поэт — эти строки помогали. Как казалось самой школьнице — она просто пишет факты о своей жизни.       «Это преступление считать мою писанину литературой. Не надо приравнивать мировое искусство пера к заметкам сумасшедшего» — думала она, глядя на записи. В руках всё ещё держа лист, она закрыла глаза, но оркестр продолжал играть, а Сара продолжала ничего не испытывать — пусто. Становилось потихоньку страшно, что внутри тлеющий кусок — нет ни любви, ни тепла, ничего. Ненависть ничего в нас не порождает, а вот любовь порождает в нас почти всё. Любовь является главным двигателем многих процессов, но её девушка просто не ощущала.       Шатенка встала, ошарашенная этим явлением, и замерла на месте, слушая, как громко бьётся её сердце. Сзади послышались недовольные возгласы, и она, спохватившись, выбежала из своего ряда, а затем и с самого зала. Не слушая никого из персонала, Сара вылетела на улицу, тяжело дыша и упирая ладони в колени. Она понимала, что сегодня в ней была убита последняя надежда, которая до этого момента теплилась. «Но нет, я действительно медленно разлагаюсь», — думала О’Нил и разогнулась, плавно шагая домой к Аарону.       К тому времени, как она пришла, Хилл уже стоял на кухне, спиной к ней. На стуле, придвинутому к столу сидела молодая девушка — Адель. Её рыжая копна волос настоящим пожаром разваливалась в стороны, приковывая внимание. Напротив стояла чашка чая на блюдце, по которой задумчивая школьница отбивала ногтем. Сара в непонимание зашла на кухню, прекращая рассматривать их из коридора. Морнинг вздрогнула, заметив хрупкую фигуру и бледное лицо, не услышав её прихода. Аарон мыл посуду, поэтому и сейчас не замечал О’Нил.       — Что она здесь делает? — тихо спросила шатенка, поворачиваясь к Аарону. Тот повернулся на её голос, продолжая намыливать губкой чайную ложку, а затем также молча отвернулся. Сара удивлённо подняла брови, наконец поворачиваясь к самой гостье. Адель встала со своего места, беря в руки маленькую сумочку и подходя к девушке.       — Я пришла сказать, что пора забирать аттестат из школы, — она прошла мимо, удаляясь в прихожую. Шатенка ухмыльнулась, проходя на кухню, и замечая, что тканевые жалюзи были закрыты, создавая полумрак. Аарон выключил кран, отряхнул капли воды с рук и повернулся к девушке, облокачиваясь тазом на столешницу. Сара села на стул, на котором мгновение назад покоилась Морнинг, и поджала ноги под себя.       — Зачем? Он всё равно мне не нужен, — она бесцветно сказала, закидывая в рот виноградинку, схваченную со стола.       — Что значит «не нужен», Сара? Тебе с ним поступать, — его голос был твёрдый и громкий, с проблесками злости. Усталость Хилла была явным показателем на лицо — он хотел отдохнуть не физически, а морально, распадаясь внутри полностью от беспомощности, совершенно ему не присущей в жизненной идеологии. Девушка не повернулась, продолжая смотреть в одну точку перед собой и медленно пережёвывать.       — Вот так и значит, что не нужен. Я не буду поступать, Аарон, по-моему это было понятно. Зачем? — она склонила голову набок, а затем закрыла голову руками, услышав длинный выдох мужчины, который пытался успокоиться.       — Я не могу тащить всё на себе, Сара, я устал, — начал Хилл, стараясь взвыть к её пониманию и сочувствию, но вызвал в ней лишь гнев. Адель притихла в коридоре, положив дрожащую ладонь на входную ручку, но так и не решаясь открыть. Шатенка вскочила на ноги, с ненавистью взглянув на главаря.       — А меня никто не хочет пожалеть? Я осталась одна, Аарон, я похоронила всех, кто когда-то заменял мне семью. Я жить не хочу, пытаюсь определиться хоть с чем-то, куда двигаться, а ты мне говоришь, что тебе тяжело? — в её глазах заблестели слёзы, шатенка попятила назад, почти выходя в коридор. Выделив последние два слова, она театрально изобразила удивление. — Прекрасно!       — Устройся хотя бы на работу, Сара. Двигайся дальше, у тебя никто не отнимает время на адаптацию, — он присел на стул, опуская голову и закрывая глаза. Волосы шоколадного цвета упали на лицо, щекоча. Сара стояла в проходе из коридора в кухню, и собиралась что-то ответить, когда Адель её перебила: — Если хочет знать моё мнение, — осторожно начала она, выныривая из тени.       — Нет, — закричала девушка. — Я не хочу знать твоё мнение. Проваливай. Мало того, что разбудила Аарона своим визитом, так ещё и мне хочешь испортить жизнь, — она развернулась, убегая в свою комнату.       Адель глубоко вздохнула, опуская подбородок к груди, чувствуя, как за стенкой корил себя за всё мужчина. Рыжеволосая открыла дверь, выходя на улицу, и только когда послышался хлопок, оповещающий, что гостья ушла — Аарон вскочил на ноги, хватая кружку с чаем и бросая её в стену. Фарфор разлетелся на осколке, а на обоях отпечаталось пятно, расплываясь и капая на пол.       Хилл шумно дышал, пытаясь успокоиться, но нервы были далеко не в порядке, поэтому времени на это уходило гораздо больше, чем у нормального человека. Хотелось ещё что-нибудь разбить, но денег сейчас и так не хватало, чтобы добивать последнюю мебель в доме.

      ***

      Сара шагала по длинным коридорам, растворяясь в темноте этого места. Рукой придерживаясь за стены, чтобы не споткнуться, она искала долгожданный выход, надеясь, что это не бесконечный лабиринт. За очередным поворотом оказалась нужная дверь с золотой табличкой на дорогом красном дереве.       Она открыла дверь, зажмуриваясь от яркого света, который обжигал глаза. Девушка шагнула вперёд, всё ещё пытаясь привыкнуть к освещению. Справа и слева от входа стояли мужчины в строгих костюмах и безразличным выражением лица.       На всю внушаемость их фигуры и опасность, которая исходила от охраны Сара не обратила никакого внимания, даже не удосужив их долгим взглядом — лишь мельком взглянув. Она встала прямо напротив стола, и настольная лампа, что стояла на нём отбрасывала тень шатенки на стену с тёмно-зелёными обоями. Кабинет был пропитан роскошью и ароматом всевластия. Дубовый стул скрипнул и мужчина, сидевший на нём поднялся, продолжая прижигать в хрупкой фигуре дыру.       Из тлеющей сигары, лежавшей в пепельнице, витала струйка дыма. Шторы закрыты, но яркая лампа, направленная прямо на дверь, словно при допросе, компенсировало всё освещение или же его отсутствие. Мужчин шагнул навстречу, выходя из-за стола, и встал напротив О’Нил. Она не шелохнулась, лишь глазами следила за каждым движением. Его фигура в живую была ещё более статной и крупной, теперь девушка рассматривала его без тени того стеснения, которое было присуще ей раньше.       — Я спрошу потом, как ты на меня вышла, хотя для меня это не станет вселенским секретом. Как ты, Сара? — мужской бас заставил вздрогнуть девушку, разбивая её образ непоколебимости на части — всё же она пока не в состоянии играть, продолжая вздрагивать от каждого шороха и громкого звука. Шатенка обняла плечи руками, прикрывая глаза и выпаливая: — Лучше спросите зачем я пришла — мне нужна ваша помощь, мистер Палмиери.       — Прекрати церемониться, Сара, — он махнул рукой охранникам, которые сразу же вышли, переглянувшись между собой. — Ко мне от хорошей жизни, как и в криминал, не приходят. Поэтому я знаю, что тебе и Аарону нужна помощь, — он взял её за плечо, отводя к маленьким креслам, стоявшим в углу справа от стола. Девушка послушно зашагала, чувствуя, как в носу предательски защипало, но она держалась, ведь сказала себе, что жалости не потерпит, поэтому не может сейчас просто расплакаться перед мафиози.       — Ты мне не чужой человек, поверь, у меня есть сердце — и оно весьма большое. Мне жаль, что всё так сложилось в твоей жизни, — он опустился на кресло, в приглашающем жесте махнув шатенке. — Я обязан сказать тебе спасибо за спасённую жизнь. Тем более, ты подвязана во всей этой ситуации с Вишней и моей дочерью…       — Пожалуйста, не надо, — Сара заплакала — не выдержала. Стерев слезинки со щёк, она быстро подняла голову, делая вид, что всё в порядке. — Его уже не вернуть. Я знаю, что они были женаты по расчёту, что у них есть мальчик, но потом они расстались, ребёнка отдали на воспитание его родителям, а он хотел построить семью со мной — не вышло. Он мёртв, а я у вас, — она опустила голову, глубоко вдохнув, чтобы прекратить плакать, что никак не выходило.       Мафиози смотрел с каменным лицом, поражённый не то фактом, как она это быстро всё выпалила, не то осознавая всю ситуацию. Он поправил манжеты и кивнул своим мыслям. — Ты у меня, — повторил слова девушки. — Что ты хотела, Сара? — шатенка несмело взглянула, обдумывая, а затем достала из маленькой сумочки картонку синего цвета.       — Это аттестат, — она кивнула на картонку. — Я хочу открыть своё казино, может пару клубов и баров, продолжить дело Вишни — сентфорское казино. Воплотить его идею и мечту, — она неосознанно коснулась кольца на безымянном пальце. — Но одна я не справлюсь. Мне нужно помогать Аарону, быть с ним на равне, чтобы потянуть и банду, которую уже никак не восстановить, но бросить оставшихся ребят мы не можем. И само казино.       — Ты уверена, что хочешь именно так прожить свою жизнь? У тебя есть возможность поступить, которая принесёт куда больше пользы.       — Нет, — Сара покачала головой. — Я хочу продолжить дело Вишни.       — Хорошо, я помогу. Обговорим всё завтра, пока подумай о том, что именно ты бы хотела реализовать, — он встал и Сара поднялась за ним следом. Девушка кивнула, идя к выходу, а мужчина сел за стол, продолжая смотреть что-то в документах. Но перед самой дверью шатенка замедлилась, а затем и вовсе остановилась, поворачивая голову, но никак не решаясь сказать — молча открывая и закрывая рот.       — Говори, — сказал мафиози, не поднимая головы.       — Мне нужен один из ваших охранников и адрес человека, — голос не дрогнул, ведь ей действительно это было необходимо. Сара продумывала план не одну ночь, чтобы сейчас не суметь его реализовать просто из-за невозможности сказать. Мужчина лишь коротко кивнул и О’Нил вышла из кабинета мафии.

***

      Сара стояла напротив двухэтажного домика с горящим в окнах светом. Возле неё стояла тот самый коренастый мужчина, что охранял Палмиери и его кабинет, работая более десяти лет на службе у мафии. Девушка сделала последнюю затяжку из сигареты, впуская никотин в лёгкие, когда мужчина молча смотрела на второй этаж, где то и дело мелькали тени. Она кинула догорающую палочку в одну из луж, которые уже успели скопиться за июньский вечер беспрерывного дождя.       Шатенка накинула капюшон серой кофты на голову, коротко бросив: — Пошли. — Мужчина двинулся на крыльцо, а Сара пошла дальше, убирая руки в карман. Она прошла мимо дома, заворачивая за угол и проходя дальше к остановке, которая в позднее время уже пустовала. На небе всё так же проплывали тучи, которые прятали за собой звёздное полотно. Девушка слышала, как за спиной дверь охраннику открыла женщина с ребёнком на руках — жена, вероятно, как предположила О’Нил — а затем позвала своего мужа.       Как вышел муж — девушка не слышала, отойдя слишком далеко. Она прислонилась к одной из мокрых стенок остановки, поднимая голову к небу. На улице было немного прохладно, но невероятно свежо после нескольких знойных дней. По дороге недалеко проезжали автомобили, фары их светили жёлтым светом перед собой, а колёса разрезали лужи. От авто в разные стороны разлетались капли воды, долетая до лужаек. Во многих домах по этой улице уже был выключен свет: люди мирно спали или уже готовились ко сну.       К шатенке подходило две фигуры, она вернула голову в прежнее положение, не снимая капюшона с глаз. Её маленькое тело оттолкнулось от поверхности, подходя к ним ближе. Охранник шёл за мужчиной, готовый в любой момент схватить его, но тот, кажется, и не собирался никуда бежать — на его лице играла улыбка на один бок, а походка была лёгкая и подпрыгивающая. — Что же ты, О’Нил, не скрывайся! — он крикнул, подходя почти в плотную, но рука сзади стоящего мужчины схватила его за локоть, делая между ним расстояние в шаг.       Шатенка не стала откидывать капюшон, продолжая держать руки в карманах и молча смотреть на главаря Змеев. — Как ты выжил? — сухо спросила она. — Сбежал самый первый, бросив своих?       — Нет, — он повернулся к охраннику. — Не будет закурить, а то беседа намечается долгой… — лицо вновь перекосила улыбка. Широкоплечий мужчина продолжал невозмутимо смотреть, не проронив ни слова. Тогда собеседник повернулся обратно и продолжил: — Я ушёл тогда, когда тот парень или муж — не знаю, — он безразлично пожал плечами, — начал своё самопожертвование. Я кивнул одному из Змеев, который в него выстрелил, а сам в это время ушёл через окно.       — Какой же ты ублюдок, — Сара смахнула слёзы с глаз, откидывая капюшон. — У тебя есть дочь? — он молчал, а девушка продолжила. — А у него сын. Мог бы быть ещё один вероятно, но теперь я одна, он лежит в холодной земле — а что насчёт твоей жены или дочки? — О’Нил подошла ближе к Змею, который процедил сквозь зубы «Не смей!».       — Ещё как смею. Каково тебе будет там, на небе, наблюдать, как я их убью? — её тело трясло от злости, от распирающих эмоций и слёз. — Ты убил мою семью, мужа, всех, — она забилась в истерике, продолжая смотреть ему в лицо, а охранник схватил Змея, держа сзади и прижимая к себе, отрезая ему возможность сбежать. Он дёрнулся, оборачиваясь на свой дом. Лицо главаря было невозмутимым, он не говорил ничего, но животный страх за близких отражался в глазах.       Сара достала из кармана нож, втыкая его в живот мужчине. Он глухо издал стон, зрачки его расширились, лёгкие попытались сделать вход, но ничего не получалось. Девушка повела нож вверх, а затем резко выдернула. Кровь стекала по распоротому животу, вытекала изо рта, и тело бы упало, но охранник продолжал его крепко держать на ногах. О’Нил сжала руку в кулак, принимаясь бить его по лицу, чувствуя, как внутри разрастается ненависть, а в голове словно замедлились все механизмы. — Я убью всех из Змеев, слышишь, всех, кого только найду! — кричала девушка, пока слёзы душили, сжимая горло.       Она остановилась, когда почувствовала, что штаны и обувь пропитаны в его крови, которая текла из живота. Мужчина отпустил Змея, и тело безвольной куклой упало на пол в лужу, что почти сразу же приобрела красный цвет. О’Нил продолжила смотреть, понимая, что легче ей всё же стало, как бы не говорили все остальные, что месть не помогает. Судьба в его лице забрала у неё семью, а она забрала его у семьи. По щекам скатилась слеза, внутри нет сожаления, лишь боль от того, что она не может вернуть всех тех, кто был также жестоко убит.       Охранник стоял рядом, вытащив сигарету из своей пачки, и не смотря на труп и Сару. — Кто был составителем стереограммы у Палмиери? — спросил тихий женский голос. Мужчина выронил пачку из рук на сырую землю. Он нахмурился, наклоняясь и поднимая картонную коробочку, а девушка подошла поближе. Мужчина всё также не смотрел на неё, зажимая никотиновую палочку между зубами.       — Я был составителем. А что? — он не успел развернуться, когда девушка воткнула нож в его сердце и сразу же добавила: — Это от Палмиери, — уходя быстрыми шагами от остановки, вновь накидывая капюшон на глаза и убирая нож обратно в карман. Идя по пустым улицам, оставляя позади истерзанные тела, она сняла с себя кофту, бросая её на чей-то зеленеющий двор, и завернула за угол. На небе рассеялись тучи, открывая небольшой кусок ярко-синего неба, с одиноко горящей звездой. По коже поползли мурашки, шатенка обессиленно упала на тротуар, ложась на спину. Она посмотрела на звезду, что в одиночестве раскрывала вселенский горизонт.       — Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу, — прошептала сухими губами О’Нил, прикрывая веки. Хотелось растаять в это мгновение, оказывая где-то на границе со звездой и миром мёртвых, куда оправилось слишком большое количество любимых ей людей. Она помнила разговор с Вишней на качелях, когда они говорили о вселенной. «Мог ли он тогда представить, как сложится его Судьба?» — задумывалась девушка, продолжая смотреть на чарующее небо. «Я больна, но именно больные всегда были проповедниками, говорящими от Бога, говорящими лишь правду».       На следующий день Сара встретилась с мафиози, обговаривала их план действий. Сначала было определенно поднять казино в Сентфоре, вкладывая в него все силы и средства — на этом настояла девушка. Аарону она рассказала вчера перед сном о том, что забрала аттестат из школы и теперь устроилась на работу. Какую именно — пока уточнять не стала, но Хилл улыбнулся и обнял девушку, прижимая к себе, и почувствовал, что впервые за долгое время она обняла своими холодными ладошками в ответ.       Они решили, что обязательно поговорят об этом, когда он решит, что делать с поставками алкоголя в казино и как продолжать его развивать. Сара перечислила ряд проблем мафиози, принимаясь вместе с ним искать пути решения. В казино пришёл ряд бумаг из Италии от мистера Палмиери, которые помогали разрешить множество вопросов: в игорный дом вновь стали съезжаться богатые люди, как из «верхушки», руководство, так и простые люди.       Хилл удивлялся, как глава мафии стал помогать казино и взял почти полное руководство над ним, а затем поразил не только главаря Драконов, но и всех, назначив владельцем не Аарона, а Сару. Удивлены были все, кроме самой О’Нил и Палмиери — оба долго разговаривали об этом решении, и хотя девушка настаивала, что хозяином должен быть именно Аарон, мафиози утвердил обратное.       Разговор о работе шатенки всё сдвигался, мужчина продолжал заниматься бухгалтерией казино, погружаясь в работу, но радуясь, что теперь это было намного легче. Шатенка же начала заниматься бумагами на легализацию, работать барменом, а иногда и крупье.       Ей очень нравилось последнее, ведь когда она наблюдала за игрой, то могла подмечать множество ходов и мухлежа, которые совершались людьми с целью забрать выигрыш, но девушка, будучи уже владельцем этого казино, понимала, что это нереально. Но многие вещи брала на заметку, расширяя знания игры в покер.       Когда в казино Чёрных Драконов вернулся имидж, Сара поняла, что теперь стоит открывать своё личное казино, с тех доходов, что она получала и смогла накопить некоторую сумму. Выбор пал на город Балтимор, в котором проживала в раннем детстве. Аарон отпустил её, утверждая, что первое время будет присматривать за казино и Чёрными Драконами. Жизнь начинала налаживаться, она переехала в Балтимор, начиная свой путь развития именно здесь.       Первое время было тяжело — конкуренция давала жёсткий удар поддых. Шатенке прилетало не один раз, когда она возвращалась поздно вечером, ведь многие не желали делить с ней свой кусок земли, с которого О’Нил забирала доход. Вопрос с конкуренцией был решён тогда, когда Сара вновь обратилась к Палмиери и его связям.       Казино набирало оборот, поднимался статус и самой девушки, и её детища. В один из дней, когда число посетителей било свои рекорды и статистику, Сара довольно улыбалась, стоя возле бара. Один из посетителей пригласил её на игру в покер, и шатенка согласилась, проходя к столу.       Она села за стул, который ей любезно отодвинули, и игра начала. В начале крупье раздал по две карты: Саре, мужчине в тёмно-синей рубашке, женщине с цилиндрической шляпой на голове, мужчине с большими очками на носу, который вечно шевелил беззвучно губами, и совсем молодой девушке, которая была ровесницей Сары, а может и моложе. В общей сложности все пять игроков ознакомились с картами, которые им выпали и спрятали не только их, но и все свои эмоции в дальний чулан.       Карты приятно шелестели в руках, тая, как сладкое крем-брюле. На столе тем временем появилось пять карт, две из которых были открыты, а ещё три лежали закрытыми. Каждый игрок должен был сделать ставку, начиная от минимальной суммы, которую ставили все. По зелёному сукну поползли фишки, поставили по десять. Сара держала в руке две карты, обдумывая ходы. У неё был джокер и семёрка, на столе лежали раскрытые карты три и четыре, мастей черви и буби. В рукаве лежал ещё один припрятанный джокер, который ловко был передан ей крупье.       Девушке нечего было бояться, но азат подливал масло в огонь, несмотря на приготовленную хорошую комбинацию хотелось посмотреть какие Судьба предложит ей карты. Все поддержали предыдущую ставку, ставя ещё по десять, поэтому крупье вскрыл ещё одну карту — два черви. Каждый стал всматриваться жадно, ведь все карты указывали на стрит. Сара посмотрела на стол, прикидывая, рядом ли сидит удача, потому что если следующие две карты окажутся шестёркой и пятёркой, а у самой О’Нил есть семь — то это действительно здорово.       Она поднимает до тридцати, откидываясь на спинку стула и наблюдая за игроками. Молодая незнакомка нервничала и прятать это у неё не получалось: она то и дело смотрела на свои карты в руке. Мужчина, что шевелил губами, лишь прищурился, но эмоций не поменял, как и привычки открывать и закрывать рот. Женщина с цилиндром сразу же поддержала ставку Сары, как и мужчина в тёмно-синей рубашке. Все поставили на тридцать, а вот юная посетительница подняла до сорока, чему шатенка удивилась, но ставку повысила — до пятидесяти.       «Чтоб неповадно было!» — подумала она, наблюдая, как ставку поддержали все, кроме одного. Мужчина в синей рубашке вышел, теряя свои тридцать тысяч, разочарованно и одновременно зло шикнув. Крупье обвёл всех взглядом и открыл ещё одну карту — семь черви. «Джокер даёт заметное преимущество, у меня может быть тройка с моей комбинацией, а если следующая пять, то и вовсе стрит!». Подняли до шестидесяти пяти, все были согласны и жаждали открыть решающую карту. Ставки были приняты, и крупье открыл последнюю карту, последнюю надежду и чьи-то последние деньги.       Пять. Это действительно была карта пять буби. Крупье присвистнул и огласил: — Дорогие дамы и господа, у нас с вами на столе лежит стрит. Вскрываемся? — Все пятеро игроков положили карты на стол. Для полноты стрита не хватало только шестёрки, и женщина с цилиндром на голове положила пару — две шестёрки. Радости её не было придела, она улыбнулась, чуть вздёрнув подбородок. У Сары был джокер, выступавший в роли шестёрки, и старшая карта семь, которая и убрала улыбку женщины с лица. У молодой девушки была дама и туз, которые ничего не давали.       Взять лишь блефом не вышло, ведь фортуна покровительствовала хозяйке этого заведения, которая и забрала общей сложностью сто восемьдесят тысяч чистой прибыли, часть из которых будет вложена в это же казино, а другая часть будет отправлена Аарону, чтобы Чёрные Драконы продолжали не только восстановление, но и свой путь развития. Хилл сообщил девушке, что собирается открыть два клуба — в Сентфоре и Балтиморе, потому что всё равно живёт на два города, из-за невозможности бросить миссис Хилл — свою бабушку, и Сару в Балтиморе.       Города находились в трёх часовой езде друг от друга, поэтому в срочности дела он мог приехать и к Саре в другой город, и в Сентфор. Девушка начала всё больше верить в то, что теперь будет жить иначе, теперь она — Сара О’Нил, жена бывшего владельца казино, которое отныне её. Сейчас в Балтиморе игорный бизнес шатенки процветает, а идея Хилла с открытием клубов кажется ей очень занятной.       «Почему бы и мне не открыть свой клуб?» — задавалась вопросом, но быстро вспоминала о том, что всё же долг перед мафией есть, хоть мистер Палмиери и не говорит о нём.       Его расплатой за помощь было восстановление казино в Сетнфоре, но собственная предпринимательская деятельность девушки не входила в это. Понимая, что сама долг она не отдаст, приняла решение: отныне казино было на два хозяина — Сара О’Нил и мафиозная семья Палмиери. Это давало и свои плюсы, ведь теперь игорное здание имело хорошую не только охрану, но и непоколебимость никакими службами. А с другой стороны часть прибыли уходила им, как бы отдавая долг.       Все остались довольны, и теперь шатенка принялась составлять план своего клуба, который должен был реализоваться в скором времени. Хилл уже смог перекупить права на одно из таких мест, становясь владельцем, а открытие клуба в Сентфоре затягивалось.       В один из дней О’Нил приехала в родной город своей юности, присматривая помещение для реализации. Это было большое, но пыльное здание, которое давно забросил хозяин за его ненадобностью. Сентябрьский день был жарким и палящим, девушка в хорошем настроении принялась за осмотр места.       Ей нравилось и расположение, и большие комнаты внутри, которые можно было отвести под кабинеты и приватные комнаты. Она шагала из стороны в сторону, пока хозяин откинул полиэтиленовый большой пакет, заменяющий дверь, и прошёл за Сарой. — Что желаете открыть? Пекарню? — спросил мужчина лет тридцати с усами века девятнадцатого.       — Извольте, — в тон ему подражала улыбающаяся девушка, поправив ярко-жёлтое платье в цветочек и стуча белыми каблучками. — Открою фарфоровое предприятие, буду подражать Маркизе де Помпадур! — она засмеялась, поворачиваясь к хозяину, впервые чувствуя лёгкость и свободу после долгого времени. Это простое и непринужденное общение тепло отзывалось в груди. — Беру! — констатировала девушка, делая шаг навстречу.       Ответ мужчины прервала трель, которая раздалась с телефона Сары. Она извинилась, делая пару шагов, а собеседник начал доставать из дипломата нужные бумаги на подписание. На экране показался знакомый номер, она взяла трубку, весело отвечая: — Привет, Аарон. Я в Сентфоре. — на том конце раздался холодный и взволнованный баритон, который заставил девушку пустить два гулких удара сердца. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как в ушах начинает звенеть, и прислонилась к одной из голых стен, чтобы не потерять равновесие.       Шатенка отнимает сотовое средство от уха, смутно слыша голос хозяина, который интересуется: «Всё ли хорошо?». В голове всё ещё раздаются слова из их короткого звонка: — Сара, казино горит.       Она ехала на мотоцикле по сухому асфальту, изредка подкрашенного желтеющими листьями, на страшной и бешенной скорости, едва въезжая в повороты. Как только впереди показалось нужное здание, шатенка спрыгнула с транспортного средства, не успев и остановить его. Запинаясь от собственных ног, бросив шлем куда-то невпопад, девушка бежала к горящему зданию. Калитка была распахнута, Сара вбежала на территорию и остановилась, словно от удара цепью. В её стекленеющих глазах отражались языки пламени. — Нет, нет, нет, — прошептала она, прикрывая рот ладошкой.       Шатенка бросилась к полыхающему входу, касаясь двери в надежде её сдвинуть и оказаться внутри. Обжигая руки, она почувствовала, как жаром обдало и лицо. Глаза слезились не то от едкого дыма, не то от безысходности во всей этой ситуации. Сзади тело схватили чьи-то руки, дёргая назад от огня. Аарон был потерян не меньше девушки, она развернулась, утыкаясь ему в грудь и обнимая так сильно, что рёбра норовили вот-вот лопнуть от такого натиска, оказываемого на них.       — Как же так? — всхлипнув, спросила девушка. — Когда всё начало налаживаться… — долетало до слуха Хилла. Рядом раздалась сирена пожарной машины, заставляя девушку повернуть голову вбок. Она продолжила плакать, причитая в нарушаемое треском от пожара молчание: — Я так не могу больше...       Перед глазами встала картина маленького мальчика, которого Сара спасла от падения, когда шла устраиваться на работу. Кудрявый, с голубыми глазками — знала ли тогда О’Нил, кого она держит на руках? Он жил рядом с казино, с бабушкой и дедушкой, бегал и играл с другими детьми.       А затем девушка встретилась с Вишней, который оказался неподалёку не просто так — приходил навестить сына, а затем направился в своё детище, совершенно не зная, что именно в тот момент повстречается со школьницей. Сейчас же то место, которое являлось написанным местом встречи свыше — горело, превращаясь в пепел за своей ненадобностью.       Ситуация с пожаром в единственном казино Чёрных Драконов сильно подкосила девушку. Ртуть в виде всех плохих воспоминаний, случившихся за год, медленно отравлял мозг и тело. Что именно повлияло на источник возгорания так и не выяснилось. Просто ли это сгоревшая проводка — издёвка пересмешницы-Судьбы — или же поджёг — не меняло ситуации, ведь здание сгорело, вместе с ним и последнее вещественное напоминание о Вишне.       Сару сильно выбили из счастливой жизни слова Аарона о том, что кудрявый хотел оставить после себя что-то стоящее, оставить своё детище. Но оставить после себя что-то такое, чтобы напоминало их ценность в этом мире — не мог никто из людей. Ведь каждый рано или поздно умрёт со своим искусством, а на его место придёт следующий человек, который также желает доказать себе ценность души, что была ему подарена. Кому-то душа поэта, кому-то — художника, музыканта. Кто-то был послан помогать людям, а кто-то — пройти муки, чтобы превознестись ещё выше, чем просто проживание человеческой жизни.       Сара всё чаще ощущала внутри ту ненависть, что возвращала её к воспоминанию с убийством главаря Змеев. Она подозревала всех в их причастности к ненавистной группировке. Вторая жертва оказалась замеченной возле бара: флиртуя с какой-то девушкой, парень в Балтиморском казино, которое опережало и Лос-Вегас, и прочие города по успеваемости, имел неосторожность повернуться к О’Нил с татуировкой змеи. Она не стала разбираться в её значение, оставив бездыханное тело на улице возле чёрного выхода.       Жертвы увеличивались, как и психозы, она всё реже могла себя контролировать. Психика давала окончательный сбой — больше не могла сдерживать все случившиеся события. Они вырвались, словно игрушка «Чёрт из табакерки», заполняя сознание. Сара стала поломанной куклой, которая держась, лишь опустошив себя и свою ненависть изнутри. Продолжала содержать казино, но не замечала страха от стаффа, который боялся до горячки свою хозяйку. Каждый из охранников, что не выдерживал жестокой расправы на их глазах, был заменён следующим, но мафиози всё больше и больше стал обращать внимание на происходившие убийства.       Эти события могли повлечь за собой множество ужасных последствий, если не остановить. Мафия должна была обеспечивать порядок в мире криминала, а О’Нил нарушала его один за другим разом. После очередного убийства в подсобном помещение, он принял решение поговорить с Сарой об её отставке, дать шанс, в который сам же не верил.       — По твоим меркам уже прошло года три, а прошло всего шесть месяцев после всех событий, — глава мафии наклонился через стол к девушке...       Она вышла из своего казино в холодный ноябрьский вечер, понимая, что действительно прошло всего шесть месяцев. Позвонила Аарону и попросила его встретиться на беседу. Мужчина сразу понял, что это конец — конец эпохи, конец всем бизнесам и жизни О’Нил.       Дома у Хилла шатенка сказала, что клуб, который всё же удалось открыть в Сентфоре, она отдаёт мужчине. Казино в Балтиморе остаётся мафии — таково её решение вернуть долг. А вот сама Сара больше не может, она устала, поэтому принимает решение уехать далеко в маленький город, доживая жизнь без приключений.       — Тебе всего восемнадцать. Что значит «доживать»? — грустно ухмыльнулся Аарон, крутя в руках бокал с виски. Сбоку горела оранжевая гирлянда, повешенная вдоль стены. Внизу на первом этаже играл проигрыватель с пластинкой, мелодия которой лишь обрывками долетала до его спальни, где и проходил разговор.       — Я не доживу и до двадцати пяти, — она скрестила руки на груди, весело подмечая. Хилла же эти слова совсем не развеселили, он мрачно взглянул из-подо лба на стоящую возле него девушку, отпивая виски.       — Это не должно тебя радовать. Я всё же надеюсь, что ты построишь хорошую жизнь, малышка О’Нил, — он поставил стакан на стеклянную тумбу, поднимаясь и хлопая себя по бёдрам. — Пойдём, я отвезу тебя на вокзал, — Аарон двинулся к выходу, но девушка перегородила путь, кладя ему ладони на плечи.       — Не нужно, я сама. Хочу заскочить ещё кое-куда, — оба замолчали, глазами прощаясь друг с другом, затем девушка обняла Хилла, прижимаясь и стараясь передать через эти объятия всю благодарность. Молча отстранилась, и прошла на первый этаж, остановившись возле пластинки и читая название: — Einaudi: Experience.       — На мои похороны поставь «Смерть Джульетты» Сергея Прокофьева, Хилл, — чуть послушав композицию из пластинки, крикнула на второй этаж девушка, в следующую секунду хлопая дверью и выходя из дома.

***

      Девичьи ноги ступали по маленьким протоптанным тропинкам, ищя нужный крест. Быстрые шаги, словно сзади кто-то подгонял, рваное дыхание и блуждающий взгляд. Она чувствовала, как сердце бьётся в груди, ударяя по рёбрам. Продолжая разрезать воздух своими быстрыми шагами, Сара боковым зрением заметила что-то такое, что заставило остановиться, медленно повернув голову вбок. Девушка стояла перед крестом, на табличке которого были знакомые фамилия и имя. Она положила две гвоздики, подходя в плотную к кресту. — Здравствуй, отец.       Шатенка прислонила руку к золотым буквам, словно сейчас могла услышать его сердцебиение. В уголках глаз защипало, но она вытерла непрошенное проявление сентиментальности, отходя от креста и идя дальше. Холодный ноябрьский ветер завывал и срывал пальто, что было застёгнуто лишь на пару пуговиц. Сара остановилась возле знакомой могилки, продолжая раз за разом перечитывая имя того, кто был захоронен.       Мозг словно отказывался воспринимать, что это правда. О’Нил подумала о том, как давно не навещала его, рука машинально положила красные гвоздики на сырую землю около креста, а губы прошептали: — Прости. — Она подошла поближе, падая на колени и прислоняясь лбом к кресту. По щеке скатилась солёная слезинка, затем ещё и ещё. Хотелось так много сказать, но в этом уже не было необходимости, ведь Сара пришла прощаться.       — Кем ты был для меня? Ты был той самой сигаретой, выкуренной после крепкого кофе. Ты был пасмурной погодой после жаркого солнцепёка. Глоток воздуха, после того, как всплываешь из-под воды. Холодный чай с тремя ложками сахара. Звёздное небо, на которое смотришь, чтобы не заплакать, чтобы найти в тебе спасение и ответ. Первый человек, которого ты видишь после пробуждения от долгого и сладкого сна. Прохладным ветром, окутывающим нагое тело. Кем ты был для меня? Ты был всем… — Сара тихо шептала, нежно проводя по могильному кресту пальцами, словно в последний раз касаясь его лица.       — Ты курил: долго и невероятно красиво. Это выглядело так мужественно. Каждый раз, проходя мимо курящего, я неволей вспомнила тебя — свою первую настоящую любовь. Я начала курить, сигареты постоянно лежали в моём кармане — напоминание о тебе, о твоей небольшой щетине на щеках, о твоих мягких губах. Жвачка с вишней, кожаная куртка. Бурбон, стоящий в моём шкафу — я создала тебя везде, твой облик был прозрачный, но до одурения родным, близким, словно падай рукой — вот ты, — девушка отстранилась, тяжело поднимаясь на ноги и чувствуя ужасное опустошение.       Чувствовала О’Нил себя так, словно заболевала и у неё поднимается температура. Нос был заложен от слёз, глаза раскраснелись, а лицо припухло. — Что-то я устала… — с трудом сказала девушка, делая шаги в сторону выхода — Пойду-ка я домой, — констатировала Сара, но неожиданно остановилась, как от холодного ведра воды. — А нет у меня дома больше, Вишня. Я уезжаю навсегда. — Словно только опомнившись, она в последний раз посмотрела на могилу Дракона, разворачиваясь и уходя прочь.