leaving tonight

— Ведь у тебя скоро экзамены!   — И что? Они всего лишь через три года, — лениво протянул Эрен, откинувшись на спинку дивана и без особого интереса пролистывая список фильмов.   Лилит прищурилась, словно от его слов у неё разболелась голова. Она резко села ровно, скрестив руки на груди и посмотрев на него так, будто перед ней сидело воплощение безответственности.   — Как можно так легкомысленно относиться к школе? — она не понимает его дурачества. — Ты вообще собираешься учиться?   Эрен не отреагировал сразу, делая вид, что полностью сосредоточен на выборе фильма. А потом, не отрываясь от экрана, невозмутимо бросил:   — Заучка.    Лилит замерла на секунду, а потом с силой выдохнула, закатив глаза так, что, казалось, они вот-вот закрутятся в орбите.   — Ты такой нудный! — выпалила она, резко поворачиваясь к нему спиной, демонстративно обижаясь. — Мог бы придумать что-то новое! Вечно называешь меня заучкой! Ты неисправимый, Эрен!   Из её уст это звучало как оскорбление вселенского масштаба. Она надула губы, будто надеясь, что это произведёт на него впечатление.   Эрен, не удержавшись, усмехнулся и отложил пульт. Он медленно развернулся к ней, и в его глазах плясали озорные искры. Он подался вперёд и мягко обхватил её за плечо, наклоняясь так близко, что она почувствовала тёплое дыхание у своего уха.   — Ты маленькая дурочка, Лилит, — шепнул он с таким выражением, будто говорил что-то важное.   Лилит резко повернулась, её лицо вспыхнуло от негодования.   — А ты придурок, Эрен!    Эрен рассмеялся, этот лёгкий, заразительный смех заполнил комнату. Он знал этот сценарий наизусть. Она всегда называла его придурком, когда заканчивались аргументы, и каждый раз это звучало одинаково забавно. Уже выучил её привычки.    — Я, между прочим, буду владельцем крупной компании, как и мой брат, — парировал он, выпрямившись и надув щёки, будто строил из себя серьёзного бизнесмена.   Лилит моргнула пару раз, а потом разразилась смехом так искренне, что даже пришлось схватиться за живот.   — Ты? Владелец компании? — сквозь смех проговорила она, утирая выступившие слезы. — Ты не можешь выбрать даже фильм, а тут целая компания!   Эрен фыркнул, делая вид, что обиделся.   — Зато я буду важным!   Они рассмеялись одновременно. И в этом простом моменте, полном поддразниваний и шуточных обид, была вся суть их дружбы — лёгкость, тепло и привычное чувство, будто мир существует только для того, чтобы дать им возможность смеяться друг с другом.   — Ты уже такой важный! — с сарказмом в голосе ответила Лилит, прищурившись. — Важный придурок.   

***

  — Ты такой важный, — проговаривает вполголоса, словно цепляясь за обрывки воспоминаний, — важный придурок.    Слова слетели с губ легко, но внутри что-то дрогнуло. Совершенно точно, мозг подбрасывает картинки, диалоги из прошлого: детские ссоры и тёплый заливистый смех. Будто делает это назло своей хозяйке каждый раз, играется, но при этом подсказывает, что лучше сказать. Это не впервые. Слишком странная выборка подсознания.    Эрен оборачивается и ловит её взгляд. Лёгкая улыбка на её губах была предсказуема, почти закономерна. Лилит не могла просто смотреть. Она всегда находила способ задеть. Бросить колкость — как будто это её способ защититься.   — Да, важный, — Эрен ухмыльнулся, придерживая дверь, приглашая её войти.   Лилит делает уверенный шаг вперёд. Помещение оказалось небольшим. Эрен включает свет, и теперь она может рассмотреть интерьер: длинный белый стол с разбросанными бумагами, несколько стульев, маленькое рабочее место с принтером, где явно не хватало компьютера, небольшой диван, книжный стеллаж на всю стену с разными папками, старенькая тумба и тусклая люстра, свисающая с потолка.    Но обстановка ощущалась интимной, словно комната хранила чужие секреты.    Эрен закрыл дверь, поворачивая ключ в замке. Звук защёлки эхом отразился в тишине.   — Чтобы никто не потревожил, и мы могли поговорить, — он объясняется, предвещая её вопросы.    Лилит молча подошла к одному из стульев, отодвигая тот в сторону. Провела рукой по холодной поверхности стола, затем села на край, забросив ногу на ногу. Её поза была демонстративно расслабленной, но напряжение чувствовалось в каждом движении. Рюкзак бросила себе под ноги.    Эрен хмыкнул, присаживаясь на отодвинутый ею стул, чтобы смотреть прямо на девушку перед собой. Он положил свою сумку там же, где Лилит оставила свою, развёл колени, упёршись локтями в них, и откинул голову назад.    Они сидели в тишине несколько минут, прежде чем Лилит заговорила.   — Ты привел меня сюда чтобы помолчать? — напряжённый голос.    Тяжело казаться равнодушной, когда его шея так заманчиво открыта, а кадык дёргается при каждом вздохе.    Не смотреть. Не сейчас, когда основная цель — это диалог.   Эрен поднял голову, собираясь с духом. Он знал, что любые слова будут недостаточными. Ей не нужны были извинения. Ей нужна была правда — грубая, неловкая, настоящая. Объяснения. Рассказ. Чёртово повествование с оговорками, запинками и паузами.   Он сделал глубокий вдох, опуская глаза в пол и прикрывая их. Затем медленно начал:   — Зику предложили работу в другом штате, у меня не было выбора.   Снова молчание. Он снова собирает всё своё мужество перед следующей фразой, тщательно подбирая слова.   — Мне не стоило покидать тебя, даже не оставив хотя бы свой номер или… что-то типа того, — замолчал, будто задыхаясь.    Она почти перебила, заговорив прежде, чем тот закончил предложение.   — Что-то типа того? Ты серьёзно? — в усмешке не было и капли веселья. Устала злиться, поэтому она говорит спокойным тоном. Нет желания разворачивать сцену, когда даже нет зрителей. Скучно.    И так им не нужно.   — Ты права, — признал он, наконец встретившись взглядом, на что она грустно наклонила голову вбок, пряча лицо за волосами.   Её пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти вонзились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Боль помогала удержаться на поверхности, не дать эмоциям разорвать на части. Чтобы просто не расплакаться на месте от ощущений, что переполняли всё нутро. Лилит чувствовала, как грудь сдавливает, как каждое слово Эрена цепляется за сердце острыми крючками.   Почему он так аккуратен?    Почему говорит так, будто боится задеть?    Почему снисходительно объясняется, словно она — хрупкий фарфор, готовый рассыпаться от любого неверного слова?   Ей захотелось домой. Смыть с себя всё это: стыд, вину, обиду, которые она не заслуживала, но носила, как невидимый груз. Странно было стыдиться того, в чём не было её вины. И всё же она стыдилась. За молчание. За невыраженный гнев. За чувства, которые не исчезли, несмотря на время. Даже её лечащий врач не мог и предположить, что когда-то Эрен вернётся, и сметёт былое спокойствие ураганом.    Слишком много противоречий за сегодня.    Слишком много Эрена.   — Я виноват, — прошептал он дрогнувшим голосом, — я так перед тобой виноват.   Горло горело, гланды напрягались, и казалось, ещё чуть-чуть — и он задохнётся от беспомощности или пустит скупую слезу. Потому что снова в момент извинений он не смог ничего сказать. Ничего из того, что хотелось всё это время.    Почему ты тогда приглашаешь её на разговор, если даже не можешь представить, что будешь говорить? Почему не отрепетировал? Почему не обсудил с кем-то из друзей, как делают все нормальные люди? По какой причине ты затеял всё это, не восстановив взаимоотношения хотя бы до уровня «знакомые» с помощью частых «случайных» встреч? Зачем ты начал первый раунд, не ознакомившись с правилами игры? Какого хрена ты вообще позволяешь себе просто думать о Лилит?   Эрен закрыл лицо ладонями, отгоняя приступ отчаяния, словно пытаясь спрятаться от всего мира, но в первую очередь — от себя. Он хотел стереть себя изнутри, вырвать ту часть, что причиняла боль. Хотел вывернуть душу наизнанку, чтобы избавиться от этого гнетущего чувства вины, которое тянулось за ним, как тень, каждый проклятый день.   Вспоминал её растрёпанные волосы, её улыбку, эти глаза, полные жизни. Они всплывали в памяти в самые тёмные часы ночи, перед сном, когда оставался наедине со своей слабостью. Именно тогда сожаление было невыносимым. Хоть и понимал, что выбора-то и не было. Вообще.    Единственное, что ты мог сделать, так это не договариваться о встрече, а рассказать сразу, и такой исход куда лучше, чем то, что есть у вас сейчас. Полегчало, если бы она его привычно побила по плечам, поплакала, но связь можно было удержать. Ты мог оставить номер телефона, приглашать её к себе в Миннеаполис на каникулы, или на крайний случай приезжать сам. Ты бы не пропустил все дни рождения и другие важные даты. Вы бы выросли вместе, и, может быть, она бы начала смотреть в твою сторону, как парня. И ты бы, блять, не жалел.    Он жалел. Так сильно жалел, что в первые дни после своего отъезда не мог сдержать слёзы. Он засыпал с мыслями о Лилит и просыпался вместе с ними. Зик, наблюдая такую душераздирающую картину, старался не винить ещё и себя.   Ничего ты не мог сделать.    И не сделал, потому что ты слабак.    И вдруг — её прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. Холодные пальцы скользнули к его затылку, переплетаясь с его волосами, перебрали локоны, погладили, растрепали небрежную прическу. Этот жест был спасительным кругом в бурном море. Она трогала его так осторожно, будто прикасалась к ране, боясь причинить ещё больше боли, не до конца осознавая свои собственные действия.    Зачем ты это делаешь? Зачем ты вспомнила, как его успокоить, и нагло пользуешься этим? Почему ты позволяешь и одновременно запрещаешь себе касаться его?   Почему ты до сих пор строишь из себя обиженку? Для кого ты устраиваешь театр? Для него или для себя?   Если ты и так знаешь всю правду. Что обижаться можно только на тот эфемерный образ мальчика из прошлого. А перед тобой сидит далеко не пятнадцатилетний Эрен, заслуживший чувство вины. Он разбит и сломлен. Ему было тоже не так уж и просто справиться с вагоном тоски, как и тебе.    Да, возможно он не сидел на таблетках. Но откуда тебе знать, как он живёт сейчас? Разве можно упустить возможность узнать его заново, когда он так отчаянно пытается сделать шаг к тебе?   Можно. Конечно, можно. Есть миллиард причин, чтобы отказаться от такого расклада событий, забить огромный болт и пойти своей дорогой. Просто пройти мимо, не оборачиваться со щемящим чувством в груди на прошлое, а идти дальше, навстречу чему-то новому и неизвестному.    И при этом совсем нельзя. Нельзя, потому что очень хочется. И этот интерес перевешивает. Это «хочу» всегда оказывается сильнее доводов «против». И это жутко бесит.    Никто тебе не даст гарантий, что всё будет хорошо. Но желания попробовать не становится меньше. И лучше принять такое решение сейчас, чем морозить попытки Эрена извиниться ещё несколько месяцев, или ещё хуже, лет.    Эрен поднял взгляд, вопросительно сдвигая брови к переносице, на что Лилит не отвела глаз. Её пальцы продолжали свой ритм — мягкие движения, как будто убаюкивала, так аккуратно, опасаясь навредить.    Он почувствовал, как напряжение медленно уходит, складки на лбу разглаживаются. Дыхание становится ровнее, пульс успокаивается. Запах её кожи, лёгкая клюквенная нотка, вплетённая в воздух, была как якорь, удерживающий его здесь и сейчас. Руки расслабленно нашли её колени, тёплые, хрупкие. Он сжал их от переизбытка приятных ощущений, будто подтверждая, что она реальна, что это не очередной сон. Он почти успокоился.   Лилит мягко улыбнулась и приблизилась, их лбы соприкоснулись. Его челка щекочет нос, девушка сдерживает лёгкий смешок. В этой связи больше слов, чем могли вместить их разговоры.     Пальцы глубже зарываются в волосы на затылке, на что Эрен блаженно выдыхает. Его всегда успокаивало, когда Лилит гладила его по голове. Это помогало расслабиться, забыть о реальности, и просто утонуть.   Она закрыла глаза, собирая последние силы, чтобы произнести то, что сдерживала, и тихо шепчет:   — Я давно тебя простила, Эрен.   Эти слова стали отпущением. Тише любого шёпота, но громче любого крика.   

***

  Он был импульсивен. Каждая мелочь могла вывести его из равновесия, превращая в ходячий заряд гнева. Слова срывались с языка быстрее, чем он успевал их обдумать, оставляя после себя лишь эхо обид и сожалений.   Но Эрен умел так же быстро успокаиваться. Если в детстве он взрывался, как спичка на ветру и попадал в драки из-за глупых споров, то с годами научился тушить пламя внутри себя. Он вдыхал, задерживал воздух, выдыхал. Сосредотачивался на деталях: трещина на стене, шорох за окном, строчки случайной книги. Потому что не время и не место — выпустить пар можно дома, избивая грушу и представляя на её месте обидчика. Этот навык стал его щитом в мире, где эмоции часто приводят к разрушениям.   Однако, несмотря на все усилия, он всё ещё срывался. На Микасу, на Армина, даже на Зика. И каждое слово, сказанное в порыве злости, оставляло след не только на них, но и на нём самом. Вины становилось больше, чем злости.   Он помнил, как Армин ходил с синяками и ссадинами на лице после очередной выходки лучшего друга, искривляя лицо при малейшем касании места ушиба, не желая, чтобы кто-то знал, как часто они ссорились. Как Микаса плакала по ночам, когда он переходил на откровенные оскорбления в её сторону, которые били больнее любого удара. Как Зик смотрел на него с усталостью и разочарованием, не произнося ни слова, потому что такие мелочи, как слова, просто теряли смысл.   Постоянные препирательства с братом иногда доходили до колкостей похлеще. Парень не сдерживал себя и едко выражался по поводу работы Зика, личной жизни, или чего посокровеннее. Но больнее всего он задевал словами, что именно из-за брата был вынужден переехать и оставить своего ещё одного близкого человека в другом штате. И Зик будто почти начинал чувствовать свою вину, но молчал.    Самый тяжёлый период начался с шестнадцати. Когда боль стала невыносимой, он пытался заглушить её, заполняя пустоту внутри всем, что хоть немного отвлекало. Алкоголь, бессонные ночи. Но ничто не помогало.   Он попал в плохую компанию. Жан научил курить, предложил некую помощь в борьбе с внутренними переживаниями.    И Эрен впервые затянулся. Почувствовал, как никотин проникает в легкие, глотка застыла в попытке сжаться, выдавить кашель, который вырвался после вдоха. Сигаретный дым обволакивал лёгкие, заставлял расслабиться и заполнял кровеносные сосуды, сужая их. Кровообращение притуплялось, дышать становилось труднее, появлялось головокружение. Табак внедрился в куртку и волосы, пачкал пальцы едким запахом, который не выведешь даже если три раза помоешь руки с мылом.   Алкоголь же, наоборот, расширял сосуды, кровь двигалась по венам быстрее, разгоняясь. Мешать алкоголь с сигаретами — почти безумие, особенно для подростка. Пьяный бред, головная боль, горячие щёки. Холодная вода не спасала, контрастный душ перестал приносить облегчение. С каждой пьянкой просыпаться всё труднее, тошнота подступает к горлу, провоцируя рвотный позыв.    Эрен чувствовал, как теряется. Каждый глоток только усугублял пустоту. Каждая выкуренная сигарета оставляла не только запах, но и горечь внутри. Он искал что-то, что могло бы вернуть ему контроль, но находил лишь временные иллюзии.   Грязно.   Эрен почувствовал себя грязным. Но это ещё не было пределом. Пока не стукнуло восемнадцать.    Секс. Грязный секс.    Очень грязный и беспорядочный.    Все до единой были брюнетками с серыми глазами. Его имя с их уст звучало пошло, противно и даже мерзко. И так неправильно.    И он больной ублюдок. Настолько больной, что даже страшно. Потому что, трахаясь с разными, он представлял одну конкретную. Ей было, блять, двенадцать лет, когда они виделись в последний раз.    Представлял себе, как она могла бы выглядеть сейчас. Ей, наверное, уже пятнадцать, но сути дела вообще не меняет. Абсолютно не нормально думать о несовершеннолетней во время секса. Как и в принципе думать о ком-то ином, когда трахаешься с одной.     С ней было бы явно по-другому. Худая, почти хрупкая, с длинными растрёпанными чёрными волосами на подушке, рассыпалась бы под ним, как веснушки по всему её телу. И от неё бы пахло той самой клюквой, которую она запивала чаем, ела на десерт, и жевала, как попкорн.    Его карточный домик начал рушиться, когда стало мерзко представлять малолетнюю девочку во время секса с одногодками или постарше. Ещё хуже, когда они начинали думать, будто у Эрена есть чувства.    Он только и слышал в свой адрес, что он подонок, гнида, конченная мразь, ублюдок. Он был готов выслушивать их оскорбления хоть двадцать четыре часа в сутки, но ни одной не разрешал обзывать себя придурком.   — Ты такой придурок, Эрен!   Набатом. Голос в голове. Её голос. Её детский, тонкий голос. Такой мягкий, шелковистый, приятный, ласкающий слух.   Какая она сейчас?   Воспоминания о ней спасали. Тёплый свет в глубине его памяти. Он никогда её не забывал. Её голос, её смех, взгляд — всё это всплывало, когда становилось совсем плохо. Она была напоминанием о том, кем он был до того, как потерял себя.   Он думал о ней, засыпая в обнимку с однодневными пассиями в чужой кровати. И всех до единой называл красавицами из привычки. Что-то в них было от Лилит, но это совершенно не те волосы, не тот цвет глаз, не тот голос, не тот запах. Они все не те.   Эрену была нужна Лилит. Была нужна, как воздух.   Может, он так хотел закрыть свой гештальт? Ему бы правда помогло, будь она с ним все годы? Он бы так же сильно желал встречи и мечтал? Как сложилась бы его жизнь тогда? Что бы изменилось? Что бы ты представлял из себя сейчас?   Он случайно нашёл её профиль в сети, когда на очередной тусовке пытался отыскать фотографии бывшего одноклассника. Ну, знаете, как это бывает, самоутвердиться, что ты лучше, чем кто-то из твоего прошлого. Или же вспомнить былые времена.    Любовался каждый день перед тем, как укутаться в плед с головой и уснуть.    Она красивая.   И она изменилась: острые скулы, о которые хотелось порезаться, аккуратные светлые веснушки, разбросанные по щекам и плечам. Лилит вытянулась, фигура стала женственной, более хрупкой и желанной. И её губы.   Эрен представлял, что на вкус её губы, как клюква. Нет, даже не представлял. Грезил. Мечтал. Мечтал поцеловать и попробовать.    Хотя бы разочек. Один-единственный раз, буквально на секунду, только бы коснуться её губ и быть ближе, чем обычно.    Ему так хотелось ей написать. Просто написать, позвонить, дать знать, что он помнит. Что он жив, что она ему нужна, что он ждёт встречи, что у него всё сложилось хорошо. Поинтересоваться, как у неё дела, как школа, как семья, родители, сестра. Узнать, что ей нравится сейчас, чем она занимается по вечерам, что её интересует.    И понять, как она оправилась после такого удара… Потому что Эрен не справился.    И по этой причине не решался.   Его решительность улетучивалась просто при мысли, что Лилит не примет его обратно с распростёртыми объятиями. И был бы прав. Он оставил её одну, не написав ни разу, каждый день увеличивая пропасть и недосказанность.   В тот самый момент признания было принято решение.    Он записался в зал. Утром пробежка, в обед двести отжиманий, вечером штанга. Тренировался, пока тело не переставало слушаться. Пот, боль в мышцах, усталость — ведь всё это было куда легче переносить, чем боль внутри. Эрен даже обустроил свободную комнату в подаренном Зиком доме под личный спортзал: поставил гантели и гири, коврики для йоги, тренажёры, купил штангу и блины.    Спустя время нашёл утешение в книгах и музыке. Абсолютно непреднамеренно, когда ради интереса попросил Зика что-то посоветовать, чтобы отвлечься от постоянных тренировок. Первое, что он прочитал, была до одури классическая классика. Мартин, чёрт бы его побрал, Иден. Иронично. Особенно осознавая тот факт, что наводку дал Зик, которому просто осточертело расхлябанное поведение брата.    Музыку Эрен слушал и до того, но теперь стал подходить к выбору более осознанно. Как звучит, какой текст, что хотел передать автор. Это относилось и к музыке, и к книгам, которых он стал читать куда больше, чем раньше. Раньше он вообще не читал.    Ради удовлетворения своего эго, Эрен заходил на страницу Лилит в поисках её интересов. А что читает она, если вообще читает? Что она слушает на досуге? Как она проводит выходные?   Каждая прочитанная страница, каждая мелодия помогали ему понять себя в попытках понять Лилит через её плейлист, через её любимые песни, как будто это могло вернуть её хоть на мгновение. The Neighbourhood отлично вписывались в его депрессивные мысли, с которыми он жил каждый день. Они стали смыслом менять привычки, себя и окружение. Винил заменил громкие колонки, мягко заполняя комнату шумным звучанием.   Эрен создавал для себя пространство, где мог быть честным. Кроме спортзала, обустроил комнату для чтения, где можно было спрятаться. Он представлял, как однажды на соседнем кресле будет сидеть кто-то, кто поймёт его без слов.   И хотелось бы, чтобы это была Лилит. Потому что только она способна была это делать раньше, в детстве.    Он погружался в книги с жадностью, словно искал в них ответы на вопросы, которые боялся задать самому себе. Хотел стать лучше, быть тем, кого Лилит могла бы не стесняться вспомнить. Да, это тупо. И да, это никому нахрен не сдалось, кроме него самого. И да, даже после прочтения «Мартина Идена», где главного героя ждал не самый лучший финал.   Ты же буквально прочитал и осознал, что бывает с такими, как ты. С теми, кто отчаянно меняет своё мировоззрение не ради себя, а ради кого-то. Хоть это и было решение взрослого человека, Мартина, и ничего хорошего из этого не вышло, ты почему-то подумал, что у тебя совершенно точно получится наоборот.    Эрен никогда не любил читать, но твёрдо решил обставить свою библиотеку, покупая дорогущие раритетные издания. Чтобы найти что-то особенное, куда можно вкладывать бешенные деньги, кроме бесконечных развлечений. И это на порядок интереснее, чем тратиться на тачки, девушек, друзей и вечеринки. Конечно, полностью сократить эту часть расходов он не планировал, но круг общения сам сузился, помогая сливать меньше денег.    Учёба стала ещё одной точкой опоры, хотя это дело он ненавидел больше остальных. Что-то в нём перевернулось ещё давно.    Лилит вынудила его измениться.    Когда он узнал, что Лилит поступает в Миннеаполис, сердце пропустило удар. Он жил здесь уже шесть лет, и их пути могли бы пересечься. Вдруг, они когда-нибудь снова увидятся?   Эрен кормил себя надеждами, что она при его виде сразу забудет все старые обиды и, может быть, простит. Посмотрит на него и увидит не того мальчика, который её оставил, а человека, который смог измениться. Но с этой девочкой всё становилось слишком сложным. И ни на секунду не менее интересным.   Их отношения были как разбитые фоторамки: когда-то они украшали комнату, напоминая о счастливых моментах, но теперь лежали в углу, покрытые толстой пылью воспоминаний и готовые быть выброшенными на свалку.    Но Эрен надеется и верит.   Никогда не переставал.  

***

  Бывают моменты, которые хочется заморозить во времени, вытянуть из них каждую секунду и спрятать где-то глубоко внутри, продлить их, чтобы вспоминать и возвращаться снова и снова, прикрыв глаза. Этот момент был именно таким.   Лилит приникла лбом к его, её холодные пальцы зарывались в его волосы, цепляясь за эту тонкую связь. Их глаза были закрыты: её — чтобы спрятаться от собственных чувств, чтобы он не увидел их отражение в зрачках; его — чтобы раствориться в тишине, в этом хрупком спокойствии, которое накрыло их, потому что бушующая внутри буря теперь превратилась в водную гладь.    Эрен чувствовал, как внутренний шторм медленно стихает. Он был, словно поле золотистой пшеницы, подчинённое ветру — безмолвное, но полное жизни. Только рядом с ней он смог попробовать позволить себе быть неуклюжим, ранимым, настоящим. Уязвимым.   Она держала оружие, и он стоял без защиты, готовый принять любой выстрел. И он не пытается язвить или проявлять стойкость, только не сейчас.   Её дыхание тёплым облаком касалось его кожи. Он боялся шевельнуться, чтобы не разрушить хрупкую иллюзию того, что всё в порядке. Казалось, что сам воздух стал гуще, плотнее. Его ладони всё ещё покоились на её коленях, словно он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Прикрыл глаза от наваждения, оставляя неуверенность с каждым выдохом. Аромат её духов опьянял настолько, что хотелось умереть, лишь бы коснуться носом её шеи и запечатлеть этот запах каждой клеточкой.   Лилит чувствует, как бьётся его сердце под подушечками пальцев, чувствует, как его отпускает.    Чувствует, что это только начало.   Им обоим было тихо, пока дверной стук не вернул к реальности.   Лилит отпрянула, быстро прижав руки к груди. Её взгляд, полный вопросов, встретился с его затуманенным взором. Кажется, у него закружилась голова. Он с тяжестью поднял веки, будто был под кайфом.    А он и был.   Эрен моргнул, словно возвращаясь в реальность после долгого сна. Он не хотел, чтобы этот момент закончился.    Не сейчас.    Его пальцы так и остались сжимать хрупкие коленки.   Он хотел остаться вдвоём ещё хоть на пару минут. Остаться с ней в этой маленькой комнате, поговорить о чём угодно, да даже просто помолчать, лишь бы посидеть в такой позе подольше. Когда она так близко, но и так далеко.    Приступ ярости подкрадывается незаметно, но ощутимо. Эрен боится его не сдержать. Человек за дверью подал голос:   — Эрен, скот, я знаю, что это ты там опять засел! Давай выходи, мне нужно распечатать эссе, — Жан звучал раздражённо, но привычно.   Эрен закатил глаза. Заиграли желваки. Его пальцы всё ещё сжимали колени Лилит, чуть сильнее, чем нужно. Она не сказала ни слова, но его внутренний голос за неё кричал: отпусти.    Он медленно поднялся со стула, кулаки невольно сжались. Лилит обхватывает свои колени руками, легко массируя, чтобы боль прошла. Не выходит.    Но приходит осознание. Он трогал её ноги, а она гладила его голову, ныряя в ощущения. Руки задрожали. Что делать?   Открыв дверь с таким усилием, словно хотел её сорвать с петель, он столкнулся лицом к лицу с Жаном. Взгляд Эрена был тяжёлым, тёмным, как грозовое небо перед бурей. Парень снаружи натягивается подобно гитарной струне.    Смотрит пустыми глазами на друга. Хотелось разбить ему скулу, затащить внутрь и разукрасить лицо.    Он друг. Нельзя навредить. Успокойся, дыши, глубокий вдох.    Поговорить.   Мысли в голове повторялись, словно мантра. Нельзя, Эрен. Успокойся, подыши, потом говори.   Жан усмехнулся, скользнув взглядом за плечо друга: Эрен был не один. Лилит судорожно прикладывает ладони к щекам, глубоко вздыхает. Он надумал себе, что помешал приятелю заниматься всякими непристойностями, поэтому вдруг повеселел, наслаждаясь своим триумфом.    — Я так понимаю, что ты вновь взялся за первогодок, — улыбаясь, как чеширский кот, парировал Жан.   Эрен продолжил сверлить взглядом. Молчал слишком громко, многозначительно. Жан был выше, отчего сцена казалась чересчур карикатурной. Он наклонился ближе, к уху, потому что не понял намёка.    — Знаешь, неплохо. Не будь я занят, тоже бы не упустил шанса. Наверняка она…   И молниеносный удар под дых. Жан согнулся, хватаясь за живот, выдыхая с мучительным стоном. Эрен трясёт рукой, в висках стучит кровь. Больно.   В голове только: он друг. Ты не должен…   Больше нельзя.   Жан наклоняется вперед, придерживаясь за дверную рамку. Он издал ещё несколько непонятных звуков, похожих на кашель, а затем посмотрел зачинщику в глаза. Наверняка привык получать от Эрена, раз уж даже не пытается ударить в ответ.   До него не сразу дошло, что сказал лишнего. С недавних пор Эрен перестал срываться на друзей. Это был первый раз спустя полгода, когда он применил кулаки, точнее, кулак, на людях.   Он наконец-то сделал полноценный вдох, медленно выпрямился, хрипло смеясь. Тычет пальцем Эрену в грудь.    — Я тебе припомню это, — в его голосе нет злости или обиды, он слишком спокойно угрожает. В ответ на его слова Эрен разводит руками в стороны, примирительно ухмыляясь.    Он ловит взгляд, в котором отчаянно плясали черти, ожидающие в скором времени увидеть, как Эрен скрючивается от боли и плюётся кровью.    Лилит встала, подняв свою сумку. Её руки дрожали. Она не понимала, что только что произошло, но знала: нужно уйти. Не было никакого желания задерживаться в этой злосчастной комнате, наблюдая за перебранкой двух идиотов. Она шагнула в сторону выхода, но Эрен преградил ей путь рукой.    Возмущение. Лилит больше не в силах сдерживать свой характер, поэтому съязвила первой.   — Ты собираешься меня здесь насильно удерживать? — вызов.    Эрен поворачивает голову в её сторону, разрывая зрительный контакт с Жаном. И снова эта ухмылка, не предвещающая ничего конкретного. Молча пропускает. Она демонстративно задевает его плечом, вздёргивая нос, взглядом показывает Жану отойти, и тот даёт ей возможность покинуть комнату.   Эрен задержался на секунду, прежде чем выпалить:   — Не смей больше так говорить о ней, — отрезал он холодным, как сталь, голосом, надеясь, что Жан услышит, — Я серьёзно. Не смей.    Он ушёл, не дожидаясь ответа.   

***

  Лилит почти бежала по коридору, срываясь в быстрый шаг, словно могла убежать от собственных мыслей. Она пихала студентов, не обращая внимания на недоумённые взгляды в спину.    Сердце стучало в такт её шагам, сбивая ритм с рассудком. Почему Эрен ударил Жана? Почему в этой комнате они сидели так близко, будто весь мир перестал существовать?    Почему их взгляды цеплялись друг за друга так, будто от этого зависела жизнь?   Слишком много «почему», и каждое из них тяжело оседало внутри. Она знала: рано или поздно придётся разбираться. Мысли не исчезают, если откладывать их разрешение в дальний угол. Они возвращаются — навязчиво, назойливо, как эхо в пустой комнате. Но сейчас она не хотела думать о произошедшем в этой проклятой комнате студенческого союза. Просто не хотела.   Но не думать не получается.   В аудитории Лилит почувствовала себя изолированной. Она сидела одна, будто вокруг был стеклянный купол. Время тянулось медленно, а мысли — слишком быстро. Она теребила корешок книги в рюкзаке, не решаясь открыть её снова. Слова на страницах казались бессмысленными, когда голова была забита совершенно другим. Кадрами из той коморки.   Наверное, Эрен водил туда множество своих пассий. Первокурсниц, раз Жан не выглядел удивлённым её присутствием, и в его голосе скользила интонация, которая жгла хуже любого упрёка. Эта мысль кольнула сильнее, чем хотелось бы.    Сначала мелочи не бросаются в глаза. Ты всё видела, просто не обратила внимания. Потому что стоит задуматься — и они всплывают, как фрагменты пазла: оставленная кем-то розовая резинка под диваном, пара блондинистых волос на ковре, слегка потрёпанный вид одного из стульев, пошарпанный уголок стола, след от помады на бумагах, и, прости господи, тонкий женский галстук на полке, наспех спрятанный между книгами. Лилит не могла понять лишь одного.    Сколько девушек побывало там до неё?   Только Эрен водил пассий в комнату студенческого союза или в стенах этого кабинета трахался кто-то ещё?    Глаза округлились сами по себе. Вопрос был липким, неприятным, цепким.   Ты ревнуешь?   Нет.   Почти автоматически ответила своему внутреннему голосу.    Или просто хочет так думать.   Лилит встряхнула головой, пытаясь стряхнуть ещё и мысли, словно воду с мокрых волос. Сконцентрируйся. Сейчас у неё пара. Надо слушать преподавателя, фиксировать важные детали, не застревать в прошлом.   Но мысли о прошедшем не подчиняются.   

***

  Эрен сбросил рюкзак у входной двери с глухим стуком, будто хотел оставить в нём часть своей злости. Его шаги были быстрыми, резкими, будто он гнался за чем-то невидимым. Он миновал лестницу, почти прыгая через ступеньки, и направился прямо в спортзал.   На ходу он сдёрнул футболку, оголив торс. Руки у него крепкие, хваткие — привыкли к тренировкам. Кожа блестела под мягким светом лампы, а мышцы напряжённо перекатывались при каждом движении. Его тело было картой, на которой каждая линия и изгиб рассказывали о годах дисциплины и боли. Чёрные молнии свежей татуировки переходили с правой стороны шеи на плечо, задевая грудь и спускаясь ниже, будто отражение внутреннего торнадо, застывшей на коже. Глубокая ямка солнечного сплетения, аккуратные косые, выглядывающие рёбра, широкие плечи.   Эрен бросил футболку в угол — позже найдёт, если захочет. Сейчас она не имела значения. Ничто не имело.   Ты ударил друга. Ты навредил ему. Так нельзя.   Снова мантра, забившаяся в голове, ударяла о виски в такт сердечному ритму. Он не мог её заглушить, не мог её остановить.   Ты ударил друга. Ты не сдержался.   Он нанёс первый удар по груше. Резкий, мощный, с таким размахом, что суставы зазвенели болью. Костяшки мгновенно налились красным. Это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал внутри.   Ты не сдержался. Ты подвёл себя.    Второй удар. Ещё сильнее. Груша покачнулась, будто иронично усмехаясь в ответ. Эрен отступил, хватаясь за волосы, закрывает глаза. Тяжёлое дыхание срывалось с губ рваными клочками. Он снова развернулся к груше.    Это всё ты.   Ты обязан надеть бинты. Нужно защитить руки.    — Блять!    Отходит от груши — она за спиной. Эрен направляется в сторону шкафчика. Там лежат бинты. Но через секунду он почти рассмеялся этой мысли. Какой смысл защищать то, что и так уже разбито?   Он не стал брать бинты. Вместо этого сделал шаг вперёд и ударил снова. И снова. Каждый удар будто кричал за него. За то, что он не мог сказать вслух. За то, что он чувствовал и ненавидел.   Волосы выбились из пучка, падали на лицо, закрывая глаза. Похуй. Он продолжал бить. Он больше не считает, давно потерялся. В зале слышались только глухие удары, звон цепей, удерживающих грушу, и его тяжёлое, рваное дыхание.   Он вспомнил, как впервые боксировал четыре года назад. Тогда это была просто тренировка. Теперь — единственный способ остаться на поверхности, не утонув в собственных демонах.   

***

  — Ты попробуй хотя бы! Станет легче, это я тебе обещаю! — настаивал Жан, кивая в сторону груши, что висела в центре его небольшой домашней качалки.   Жан привёл Эрена к себе в гости. Он показывал дом, не забыв и об этом месте. Эрен скептически приподнял бровь, оглядываясь вокруг. Зал был скромным — ничего лишнего, но груша приковывала взгляд. Она казалась чем-то большим, чем просто мешком с песком. Может, из-за того, с какой гордостью Жан о ней говорил.   — Я получаю удовольствие только тогда, когда бью людям лица, — усмехнулся Эрен, скрестив руки на груди.    Его голос звучал хрипловато, но за этой бравадой таилась усталость, которую он не хотел показывать. Не верит, что это может помочь выпустить пар.   — А ты попробуй, — Жан смотрит внимательно, ожидает.   Эрен пожал плечами.   — Ладно, твоя взяла.   Он поставил бутылку воды на тумбу у входа и, не спеша, начал разминать пальцы. Подошёл к груше, потянулся к молнии на кофте, медленно расстёгивая её, словно снимая вместе с тканью и часть напряжения. Перекинул одежду через ручку беговой дорожки и потуже затянул волосы в резинку.    Разминка для шеи, пару глубоких вдохов. Он встал прямо перед грушей. Как ударить? Вопрос застыл в голове.   — Просто бей, — парировал Жан, облокотившись о дверной проём.   Эрен сжал кулак, неуверенно нанёс первый удар. Он почувствовал резкую боль, но вместе с ней пришло что-то ещё — лёгкое, почти незаметное облегчение.   Больно, но приятно.    Он ударил снова. И ещё. На этот раз сильнее.   Груша качнулась вперёд и назад, словно отвечая на вызов. Эрен отступил, наблюдая за ней, как будто она была чем-то живым. Его взгляд упал на покрасневшие костяшки, но он не дал себе времени задуматься.   Вернулся, входя во вкус. Удары стали чаще, ритм — быстрее. Это больше не было похоже на тренировку. Ярость, облечённая в движение.   И он разрешает себе выпустить пар.   С каждым ударом перед глазами вспыхивали образы. Лица тех, кто когда-то издевался над ним и Лилит в детстве. Тогда он не решился защитить её. Нельзя, чтобы выгнали из школы за драку. Лилит бы не одобрила.   Теперь-то он может. Ему никто не помешает.    Он думал только о детстве потому, что сейчас моментально надирает зад обидчикам.    Удар за ударом, колотит несчастную грушу. Он бил, пока грудь не начала вздыматься от нехватки воздуха. Ещё не очень длинные волосы выбились из пучка, прилипли ко лбу. Футболка насквозь промокла от пота. Голова опущена.    — Надо тебе научиться правильно дышать, чтобы не задыхаться после нескольких ударов, — Жан оценивал каждое движение.   Эрен не отвечал. Его удары были бессистемными, лишёнными техники. Просто злость. Его стойка была неуверенной, движения — неуклюжими. Но ему было всё равно.    Он не тренировался.    Он давал боли выйти наружу вместе со своими демонами.   Кровь медленно стекала по пальцам, оставляя алые следы на чёрном резиновом полу. Струйки тонкие, рваные. Горячая, как и его эмоции.     — И ещё тебе нужны бинты, — продолжил Жан, словно это была обычная тренировочная рекомендация, — Не аптечные. В магазине для спорттоваров найдёшь нормальные. Только белые не бери — быстро пачкаются.   — Ага, — выдохнул Эрен, больше для себя, чем в ответ.   И именно в этот момент он понял, что хочет иметь такую же грушу у себя дома.    Чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощным.  

***

Эрен обессилено падает на пол, распластавшись звёздочкой. Руки горят — бинты снова не использовал. Пальцы в крови, костяшки вдребезги. Он устало дышит, вдыхая запах своего пота и металлический привкус в воздухе. Надо обработать раны. Пол холодный, и это приятно. Так не хотелось вставать.    Он закрывает глаза, позволяя усталости накрыть его с головой, как тёплое одеяло. Пустота внутри него гудит тишиной, но не успокаивает. Мысли всё равно носятся, как метеоры в голове, сталкиваясь и оставляя после себя ослепительные вспышки сожалений и вопросов без ответов.   Дверь спортзала открывается с лёгким скрипом, и на пороге появляется Жан. Он не удивлён, увидев Эрена, распластавшегося на полу, словно это их привычный ритуал. Жан подходит ближе, молча подставляя руку, чтобы помочь встать.    — Зачем пришёл? — Эрен открывает один глаз, голос его хриплый, но спокойный. Они часто виделись в стенах этого зала.    — Размяться, — коротко отвечает Жан.    Эрен берёт протянутую руку, чувствуя крепкий хват друга. Поднимаясь, бросает взгляд на свои повреждённые руки.   — Упс, у тебя кровь, — замечает Жан с едва заметной насмешкой.   — Ахуеть новость.   Он плетётся к шкафчику, доставая пузырёк с перекисью. Открывает его с раздражённым щелчком, выдавливая жидкость на разбитые костяшки. Печёт. Он шипит, но не издаёт ни звука, трясёт руками, как будто это поможет отогнать боль. Жан наблюдает молча, не предлагая помощи, зная, что Эрен не примет её. Сам виноват, что не удосужился надеть не то, что перчатки, даже бинты.   Жан снимает футболку, бросает её на спинку тренажёра и надевает чёрную спортивную водолазку. Он нередко берет её с собой, когда идет к Эрену с предложением о спарринге. А тот ни разу не отказывал.    Одевается неспешно, словно готовится к чему-то большему, чем просто тренировка. Высокое, подкаченное тело. Большие и широкие руки переворачивают водолазку в поиске переда, натягивая одежду через голову. Достаёт из рюкзака свежевыстиранные бинты, аккуратно распутывает их и начинает привычным движением обматывать запястья.   Надевает петлю на большой палец, наматывает ткань, надежно фиксируя сустав, огибает каждую костяшку и возвращается к ладони восьмеркой. Те же движения проделывает и с левой рукой.   Эрен заканчивает обработку ран и тоже берёт бинты, но наматывает их небрежно. Он чувствует каждое касание ткани к коже, будто бинты не защищают, а напоминают о слабости. Не фиксирует костяшки, потому что те только что кровоточили. Они болят так сильно, что хочется поморщиться, но он сдерживает этот порыв.   — В бинтах или в перчатках? — интересуется Жан, проверяя плотность намотки.   — Я тебе и в перчатках наваляю, что мама не горюй. Без перчаток и шлемов, — кинул Эрен, перематывая праву руку.   — Совсем ошалел? — Жан поправляет кроссовок, вопросительно глядя на брюнета. Нет, кажется, он серьёзно, — Ты не пытаешься никого победить, кроме себя. Может, пора с этим завязывать?   Эрен молчит. Его взгляд остаётся пустым, но где-то в глубине глаз мелькает что-то живое. Он резко затягивает бинты, чувствуя, как сдавливает не только руки, но и мысли, которые так и рвутся наружу.   После предложения приятеля Жан понял, что что-то случилось. Более полугода разминались только в полной экипировке, прибегая к крайним методам только в самых жестоких случаях.    Этот случай был таким.    Они становятся в центр зала, напротив друг друга. Без агрессии, без желания доказать что-то друг другу. Просто разминка. Просто дыхание. Лёгкий смешок коснулся слуха Эрена. Да, будет жарко.   Эрен, во избежание повреждения татуировки, предупреждает Жана, чтобы тот не бил в плечо и грудь. Кивок. Быстро жмут руки, глаза в глаза, уже как привычка. Отходят на пару шагов назад.   Стойка, руки защищают лицо, левый кулак чуть спереди, голова опущена к плечам. Правая нога сзади, левая выступает вперед. Коленки подогнуты, они пружины. Жан вскрикивает.   — Бокс!   Эрен делает выпад вперёд. Прямой удар по челюсти. Во рту у Жана — кровавое месиво. В глазах потемнело. Противник не спешит давать сдачи, уворачиваясь от каждой атаки. Он опытный боец, не первый год в спорте. Расчетливый, аккуратный. Но слишком много думает. В этом плане резвый, горячий Эрен выигрывает. Осыпает его ударами: челюсть, печень, бок. И вот делает хук правой, прямо в солнечное сплетение, кашель.   — Повторяешься.    Жан наперёд знает его атаки, они слишком часто дрались раньше. Но сейчас решили спорить только посредством бокса. Он увернулся. Правый кулак целится в нос. Попал, тонкая струйка стекает по губам, Эрен сплёвывает куда-то в сторону.   Теперь Жан ведёт этот бой. Челюсть, он отвечает на первый удар Эрена, повторяя выпад и движения в целом. Чёткие, выученные действия. В глаз, Эрен теряет координацию, выходя из стойки. Прикрывает ушиб рукой, а волосы выбиваются из причёски.   — Сука!   — Сам решил пиздиться по-чёрному.    — Ну держись.   Брюнет резко возвращается в прежнее положение. Правый кулак в скулу, после левый бьёт в губу. Жан попадает в блок, хоть сил у Эрена почти не осталось. Он буквально полчаса назад отмудохал грушу, доводя до крайности, а теперь тренируется с другом. Слишком высокого мнения о себе и своих способностях. Чересчур наивно полагать, что ты продержишься хотя бы как обычно.    — Почему ты меня ударил сегодня?   — Что?    — Почему ты меня ударил, мудак?   Эрен не знает, что ответить. Он растерялся, потерял хватку. Удар в висок, искры перед глазами, и он падает на пол, хватаясь за голову.   Демоны сегодня проиграли Жану, но одолели Эрена.    Жан стоит над ним, тяжело дышит. Разбитая скула и губа, синяки на корпусе, полный рот крови.   — Стоп.   Эрен не хочет подниматься. Он лежит, жадно глотая воздух. Наверняка сломанный нос, ушиб челюсти, ещё не налитый синяк в области левого глаза. Жан опрокидывает голову назад и падает на колени рядом с другом. Бой вышел хорошим.   — Надо обработать, — говорит сидящий.   — Надо, — отвечает ему лежащий.    Эрен с трудом открывает глаза, смотрит на Жана. Они оба устали. Готовится встать, а друг ему в этом помогает. Оказавшись снова на ногах, жмут руки и отходят в разные стороны, чтобы снять бинты. Жан аккуратно сворачивает их, чтобы постирать дома, а Эрен — бросает в шкафчик.    — Завоняются же, — удивлённо говорит чистоплюй Жан.    — Похуй.   Эрен показывает рукой на дверь, приглашая последовать за ним. На пути из спортзала Жан решил поинтересоваться:   — Чем будем обрабатывать?   — Тридцатилетним коньяком. Обмоем раны и философию.    Они вошли на кухню, и тишина сразу окутала их. Только звук открывающегося ящика нарушил это хрупкое спокойствие. Эрен достал бутылку без маркировки — подарок от Зика на день рождения. И ему ни капельки не жаль открывать его, чтобы просто обработать раны. Он не колебался ни на секунду: сейчас не было места сентиментальности.   Жан опустился на стул, вытянув ноги и раскинув руки по бокам. Его тело устало, но в глазах горел огонь. Он готов к жуткой боли, уже привык. Хозяин дома открыл крышку и налил янтарную жидкость в два стакана. Один из них пнул другу. Стекло проехалось по камню столешницы, попадая прямо в руку Жана. Опрокидывают залпом, почти не морщась.    — Наклонись вправо.   И Жан послушно поворачивает голову. Эрен крепко держит бутылку, наливает содержимое на разбитую скулу. Щиплет. Шипит. Он сжимает костяшки до хруста.   — Губу обработаешь сам. Целовать, прости, не буду. Микасу попросишь.    Ставит коньяк на стол, толкая в сторону Жана. Теперь подарок от Зика в его руках. Не поднимаясь, наливает треть стакана себе, а после и Эрену. Они не стукаются, как было принято у других, нормальных друзей. Они молча кивают, поднимают бокалы в воздух в знак уважения, а после выпивают содержимое за один глоток. Коньяк обжигает горло, проникая в желудок, приятно разливая тепло по организму изнутри.    — Мне нужно вправить нос, — бросил Эрен, выжидающе глядя на Жана.   — Готов?   — Да, сэр.    Жан поднимает свое тяжёлое тело, сдвигая стул ближе к Эрену. Встаёт только для того, чтобы взять лёд из морозильной камеры.   — Держи, — Эрен послушно прикладывает холод к переносице, мысленно настраиваясь на адскую боль.   Великолепный мастер по вправлению носов — Жан. Он умеет это делать всегда с первого раза. Точнее, «почти» всегда с первого, но только ему Эрен и мог довериться в таком нелёгком деле. Нужен трезвый рассудок, правильная хватка, чтобы не навредить ещё сильнее. У Эрена получилось ровно ноль раз за все случаи смещённых носов в их взаимоотношениях, из-за чего Жан был более частым гостем в травмпункте.    Холод немного притупляет ощущения. Эрен прижимает лёд к переносице, чувствуя, как он тает от жара его кожи. Несколько глубоких вдохов — и он переносит его к глазу, где уже начинает проявляться гематома. Отлично, теперь хоть будет гармонично смотреться с усталостью в глазах.   — Точно готов?   Эрен только кивает. Жан приближается, берёт его лицо в ладони, находя нужную точку. На секунду их взгляды встречаются, и… Резкий толчок, короткий хруст, вспышка боли.   Глаза автоматически сжимаются, ладони вцепляются в края стула. Лицо будто накрывает горячей волной, внутри пульсирует огненная спираль.    Боль.    Она бывает разной. Острая, ноющая, колющая, душевная, физическая, смертельная, адская, мучительная. Боль в сердце, груди, животе, в ноге или руке. Где угодно и как угодно. Есть та, что проходит, и та, что остаётся навсегда.    Но она заставляет чувствовать.   Ты можешь быть самым опытным бойцом, привыкшим к травмам, постоянным вправлениям костей, ушибам, синякам, но ты не будешь готов, когда твоя любимая девушка тебя покинет, умрёт первая собака, мама скажет, что твой отец на самом деле не космонавт, а бросил вашу семью ещё до твоего рождения. Ты можешь не быть удивлен чёрной полосе в жизни, состоящей сплошь и рядом из разочарований, смерти, грусти и скорби, но, если тебя хорошенько приложат чем-то тяжёлым по голове, ты вздрогнешь от такого физического насилия.    Можно быть самым закалённым человеком, но ты никогда не будешь готов, когда тебе скажут: «Мы сделали всё, что могли». Когда тебе предложат присесть на стул, потому что новости лучше воспринимать сидя. Когда вместо родного голоса в телефоне раздастся равнодушное: «Абонент недоступен».   Ты можешь научиться терпеть физическую боль. Научиться скрывать её, подавлять, стискивать зубы и говорить «всё в порядке». Есть вещи, к которым нельзя подготовиться.   Но, всё-таки, ты чувствуешь. Ты чувствуешь кровь, ты чувствуешь синяк, ушиб, разодранную коленку, ты чувствуешь, как болят виски от того, что ты три часа усердно занимаешься математикой, ты чувствуешь, как бьётся сердце от новости о смерти родного человека, ты чувствуешь слёзы, застывшие в глазах.    Ты просто чувствуешь. И ты не сбежишь.   И если ты не чувствуешь ничего, то боль — единственное, что ты способен ощущать.   И Эрен ощущал её. Она застилает глаза. Вспышка, гонка, удар. Во всём. В теле, в мыслях, в воспоминаниях. Ему уже вправляли нос, и было так же больно. Но сейчас чувства острее.   Почему? Потому что он уже было привык, но кое-что заставило всё вспомнить.    Боль преследует его всегда. Родители погибли, он переехал в другой штат от близкого сердцу человека. Но он и сам порождал эту боль. Порождал тем, как отдалился от Жана. Как порой срывался на Армина. Как обижал Микасу, даже не осознавая этого. Как доводил Зика до бессильного раздражения. Как просто… оставил Лилит.   А ещё — как причинял боль самому себе.   Он старательно отгоняет мысли, но они настойчиво возвращаются.   Почему он проводит часы в спортзале, до изнеможения загоняя себя в тренировки? Почему не даёт себе отдыха, будто заслужил только усталость? Почему заполняет каждый день чем-то, лишь бы не оставаться наедине с собой? Почему разбивает костяшки о грушу? Почему даёт себя отпиздить?   Почему поднимает взгляд и смотрит на Лилит так, как не смотрит больше ни на кого?   Зачем?   Эрен слышит собственное дыхание — тяжёлое, глубокое. Он привык к боли. Но почему тогда именно сейчас всё кажется таким ярким? Почему этот тупой, ноющий пульс в груди заглушает даже ушибленный нос? Почему, чёрт возьми, так сложно дышать?   Потому что он ёбанный суицидник.    Он мазохист. Он любит, когда ему больно.    Потому что только так чувствует себя живым.    Позволяет ударить. Бьёт в ответ. Не надевает бинты. Заставляет себя смотреть, как кровь стекает по рукам, по лицу. Тягает железо. Ломает кости. Ломает нос. Ломает руки. Не ест сутками. Смотрит на Лилит. Смотрит на неё с каким-то ранее неизвестным желанием.    Специально смотрит, чтобы причинить себе боль. Смотрит, чтобы увидеть в ней отвращение, пренебрежение. Но он этого, сука, не видит.    И так сильно скучал по ней. И так сильно она ему нужна. Только вот зачем?   — Ты всегда так делаешь, когда что-то не так? — спросил наконец Жан, не глядя на Эрена.   Он и забыл, что вообще-то здесь не один.    — Ты о чём вообще?    Эрен не понял смысла этого вопроса. Они же просто потренировались, обработали раны, молча посидели. Что он ещё хочет? Что-то услышать? Понять для себя?   Жан непосредственно плюхается обратно на стул, заново наполняя бокалы коньяком. Бутылка глухо стукается о поверхность стола.   — О чём я? — Жан качает головой, взгляд устремлён на кромку стакана, по которому пробегает тонкая яркая капля, — О том, что ты блять снова себя убиваешь.   Эрен делает глоток. Жидкость разливается по горлу, оставляя после себя жжение, смешанное с остаточным вкусом металла во рту. Он смотрит на Жана из-под ресниц — тот говорит спокойно, ровным голосом, будто они обсуждают домашний матч или последние университетские новости. Но в его тоне — скрытый упрёк. И в этом спокойствии больше злости, чем в любом ударе ранее.   — Не драматизируй, — Эрен откидывается на спинку стула, закидывая руки за голову. Он устал. Чертовски устал.    И ему совершенно не до обсуждений чувств, как на ночёвке девочек в старшей школе. Он не собирается обсуждать Лилит и всё, что с ней связано с… Жаном. Даже если Жан буквально единственный из друзей, кто может хоть что-то посоветовать. Потому что только он сопровождал в самые гнусные и стыдные эпизоды подросткового взросления. Жан знает его лучше, чем он сам. И именно это пугало.   — Ты не оставляешь мне выбора, — Жан поднимает глаза. В них нет ничего, кроме тихого понимания. И ещё чего-то — беспомощности, что ли? — У тебя нос сломан…   — Смещён, — как маленький мальчик, его поправляет Эрен.    Жан откровенно в шоке, но старается не придавать значения брошенной колкости в такой важный момент. Защитная реакция или что-то такое?   — Окей, смещён, не в первый раз. Костяшки — в хлам. Ты таскаешь в себе столько гнева, что это видно невооружённым глазом. Что с тобой такое случается, что ты превращаешься в ебучего злодея из мультика? Такой карикатурный, я не знаю, как ещё объяснить.    Эрен напрягается, подобно тетиве. Чтобы скрыть ненужные вещи от Жана, он сильнее сжимает бокал, но не пьёт, хоть и очень хочется. Чтобы не заподозрил...     — Да всё в порядке, — привычно ухмыляется. О да, его самый любимый жест. Настолько, что все вокруг тысячу раз выучили наизусть контекст его использования: Эрен надел маску.