«but the photo still remains the same»
18 января 2023 г., 19:55
— Ты врёшь.
Эрен опускает голову и усмехается, язык невольно касается верхнего зуба. В горле всё ещё горчит от коньяка. Жан всегда был хорош в этом — в том, чтобы видеть насквозь. Его не за что осуждать, всё-таки они друзья. Да, отдалившиеся, но близкие люди. Общаются не первый год.
— Что ты хочешь услышать? — Эрен резко поднимает глаза, в голосе — сталь, — Что мне, может, хреново? Ты собираешься со мной обсуждать мои эмоции и чувства? Ты мне блять кто вообще? Друг или психолог, а?
Хлестнул. Очень больная пощёчина, даже если словесная. Жан пребывает уже не просто в шоке, а в тотальном ауте от происходящего. Не решается говорить, оттого и молчит.
— Чего ты от меня хочешь, Жан? Чтобы я разрыдался у тебя на плече? Чтобы рассказал обо всём, что меня переполняет? А не ахуел ли ты часом?
— Хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто тебе наплевать на себя и на тех, кто рядом с тобой, — Жан говорит почти тихо, но его голос звенит в воздухе, как удар стекла о мрамор, — Чтобы ты, наконец, понял, что мне, например, не плевать. Микасе, Армину, да что уж там, даже Энни, Саше и Конни не похуй.
Он выждал паузу.
— Всем бывает хреново. Не отворачивайся от нас и проси помощи, блять. Поступай, как друг. Мы к тебе обращаемся, когда нам плохо. А ты, видите ли, такой пиздатый, что якобы справляешься сам. Да ты ни разу за эти годы нам ничего толком не рассказал.
Эрен продолжает сжимать стакан в руке. Пальцы побелели.
— Легко говорить, — голос становится низким, каким-то пустым, — Когда ты не просыпаешься каждое ебучее утро с ощущением, что тебе нечего больше ждать.
Жан переводит взгляд на его руки. Раны на костяшках уже подсохли, но тонкие полоски запёкшейся крови ещё видны на коже.
— Ты хочешь сказать, что у тебя нет причин двигаться дальше? Нет близких, друзей?
Эрен усмехается.
— А какие у меня причины, Жан?
Жан не отвечает сразу. Он смотрит на него — долго и внимательно, будто пытается что-то вычитать в этих застывших, не то голубых, не то зелёных, глазах. Затем он наклоняется ближе, ставит локти на стол и устремляет взгляд прямо в него.
— Ты сам должен стать для себя причиной, — Жан подался вперёд, сцепив пальцы в замок, — У тебя есть дом, дохрена бабла, несколько важных для тебя людей. Вокруг тебя вертится мир, если ты этого хочешь, крутятся симпатичные девушки. Чего твоя Лилит только стоит. Бойкая такая, почти стервозная, но пиздец какая приятная.
Сердце резко ударило о грудную клетку. Эрен медленно моргает.
— Отъебись, не приплетай сюда Лилит. Ты её даже не знаешь.
— Похуй, знаю или не знаю. Но вы так друг на друга смотрите, — Жан улыбается без злости, с едва заметной горечью, и выпивает содержимое бокала, — Может я и туповат по сравнению с каким-нибудь Армином, но это точно не тот взгляд, каким бросаются в малознакомых людей. И уж точно не тот, каким ты смотришь на себя в зеркало, я почти уверен.
Эрен опустошает свой стакан. Глоток — и снова это жжение в горле. Он пытается спрятаться за бокалом, за тяжёлым духом алкоголя, за пеленой притуплённой усталости.
— Ей всё равно. Как и мне. Не надо тут драму разводить, — слова падают на стол тяжёлым грузом.
— Правда? — Жан приподнимает бровь, — А, то есть теперь Эрен Йегер про все свои любовные интересы будет рассказывать мне, мол, Жан, ты хуёвый, не смей так про неё говорить?
Эрен не отвечает. Он помнит этот момент слишком отчётливо: Лилит рядом, пальцы в его волосах, её голос — тихий, ровный, без тени злости или упрёка.
Я давно тебя простила, Эрен.
А он не смог ничего сказать. Просто сидел и смотрел на её колени, будто испугался, что одно неверное движение разрушит эту мутную реальность.
— Был бы у тебя нож сегодня, я бы не выжил, это гарантирую, — говорит Жан, — Ты вспомни, когда я зашёл — вы там не ебались, как происходило обычно. Ладно, что уж там, все мы не без греха в той коморке. Но ты ещё мне начал затирать, что…
— Хватит.
— Почему? Не хочешь слышать правду?
— Жан…
— Ты мне тут не пизди, ладно? — Жан вскидывает руки, — Кому угодно говори, что Лилит это просто Лилит, но не мне. А если не мне, то никому, потому что я считаюсь самым тупым в нашей компании, даже не спорь. А ты идиот.
Жан поднимает стакан к губам, делает последний короткий глоток и тут же наливает ещё.
— Проигравших не бывает. Ты сам с собой соревнуешься, это не окей. Сам меня учил брать от жизни всё, не оборачиваясь на последствия. Я в душе не ебу, что у вас там с Лилит, кто она и что из себя представляет. Ты только себе не ври, раз уж от меня утаиваешь.
Эрен резко встаёт. Он чувствует, как всё сжимается внутри — пустота разворачивается в животе, сдавливает рёбра, выдавливает воздух из лёгких.
— Хватит, — он почти шипит.
— Всё-таки правда глаза режет? Сядь нахуй и веди себя подобающе, нам не по шестнадцать. Твоя агрессия сейчас неадекватна. Если я тебя бешу, то скажи это, блять, словами, а не кулаками, — произносит будничным тоном.
Да, Эрен мудак. Да, у него не все дома. Да, он сейчас чуть не врезал Жану ещё раз за этот день. Но этот же Жан его приводит в чувства своим спокойствием и удерживает. Рядом с таким человеком невозможно оставаться злым, поэтому Эрен следует совету друга и приземляется на стул. То ли от алкоголя, то ли от тяжести в груди — он решает признаться. Больше себе, чем Жану. Но перед этим снова выпивает, чтобы набраться храбрости.
— Это та самая девочка из Кливленда. Я тебе что-то может и рассказывал, но давно это было. Мы с Зиком тогда переехали сюда, — начал, как на духу, — Я назначил ей встречу у типа «нашего места», но не пришёл, потому что улетел. И вот, спустя дохуя лет, она такая возвращается, я такой в ахере… И вот имеем, что имеем.
Жан внимательно слушает, не перебивая. Его взгляд цепляется за лицо Эрена — напряжённые скулы, взгляд в стол, пальцы, сжимающие бокал так, что, кажется, стекло вот-вот треснет.
— Подожди… — Жан качает головой, нахмурившись, — Ты хочешь сказать, что просто ушёл и даже не объяснил ей ничего?
Эрен прикрывает глаза, делая глубокий вдох.
— Я рассказывал тебе вроде, но да. Я думал, что так будет проще.
— Для кого? — Жан подаётся вперёд, облокачиваясь локтями на стол, — Для неё или для себя? Пиздец ты конечно…
Эрен не отвечает. Просто смотрит перед собой, на каплю коньяка, растёкшуюся по столу. Она напоминает след крови.
— Она была ребёнком, Жан, — голос Эрена тихий, почти бесцветный, — Ей было двенадцать, мне тогда пятнадцать. Я уехал и подумал, что это правильно.
Жан издаёт тихий смешок.
— Охренеть. Ты серьёзно? — он с силой ставит стакан на стол, янтарная жидкость в нём чуть не выплёскивается через край, — Ты решил за неё? Серьёзно?
Эрен поднимает глаза, в них только пустота.
— А как бы ты поступил? Оставил бы ей свой номер? Позвонил бы через неделю и сказал: «Привет, это я, твой старший друг, которого ты боготворила, но я теперь живу в другом штате»?
— По крайней мере, это было бы честно.
— Честно? — Эрен усмехается, в его голосе слышится усталость, — А ты думаешь, что честность спасает людей? Думаешь, что это помогает? Это только делает больнее.
Жан медленно качает головой.
— Это хотя бы даёт выбор.
Эрен прикусывает внутреннюю сторону щеки.
— Ладно, хорошо. Я буду козлом отпущения, я самый хреновый и вообще, пошёл я нахуй, — он как будто сдался.
Эрен откидывается на спинку стула и прикрывает глаза. Тупит в потолок, разгоряченный и болезненный.
— Я понимаю тебя, — Жан опирается на стол, взгляд цепкий, почти хищный, — Понимаю лучше, чем ты думаешь. Ездил я как-то раз заграницу в отпуск, там была девчонка. Мы тоже, все такие пиздюки, море, солнце, общаемся по причине одного возраста. Когда уезжали, то взял её номер, а свой не оставил. Поступил точно так же, как и ты, — придвинулся чуть ближе и поймал взгляд, — Только, в отличие от тебя, я хотя бы позвонил.
Эрен смотрит в упор теперь на Жана. Внимает каждому слову, хватается, как за соломинку.
— И что из этого вышло?
— Ничего, — Жан усмехается уголками губ, — Но я хотя бы попытался. А ты даже не попробовал.
Эрен снова опрокидывает содержимое бокала, Жан делает то же самое.
— Если я снова её потеряю… — голос его дрожит, и это пугает больше всего, — Я этого не выдержу. Я не знаю, как она пережила мой отъезд, но в своё состояние возвращаться не хочу. Было, конечно, и весело для подростка, но повторять…
Жан подливает коньяка, взгляд сверкает ледяным блеском:
— Так и не теряй её.
Эрен хочет возразить, но Жан поднимает руку, останавливая его:
— Ты трус, Йегер, — голос ровный, почти спокойный, — И это впервые, когда я вижу, как ты ведёшь себя как жалкий трус.
— Осторожнее с языком.
— Ой не начинай, а? — Жан улыбнулся, — Ты можешь драться сколько угодно, можешь разбивать кулаки в кровь, можешь снова сломать нос, можешь трахаться с кем попало, но ты не можешь просто набрать её номер и сказать: «Привет, я скучал»?
Эрен встаёт, толкает стул так резко, что тот падает на пол с глухим стуком. Брать его на слабо, как же низко. Но так, чёрт возьми, действенно.
— Ты, блять, ничего не знаешь.
— Но я знаю, — Жан поднимается следом, упираясь руками в стол, — Если ты будешь и дальше бегать от неё, однажды она перестанет ждать.
Эрен с силой проводит ладонями по лицу. В висках стучит кровь, дыхание сбивается. Жан стоит напротив, руки скрещены на груди, взгляд твёрдый, будто он уже давно всё для себя решил.
— Я знаю её всего ничего, но она настолько приятный, хороший человек, что я желаю ей только всего самого лучшего, — Жан смотрит на него с таким выражением, будто произносит аксиому, которая не требует доказательств, — Этого же я желаю и тебе. Не будь идиотом и живи свою лучшую жизнь. Будь Эреном Йегером, играй свою роль и иди дальше.
Эрен с трудом делает вдох. Его возмущению не было предела, потому что Жан слишком прав.
— Мне теперь что? Звонить ей? Писать? Умолять о прощении?
Жан коротко кивает.
— Она уже, наверное, простила, — говорит он, — Вопрос в том, сможешь ли ты это принять. Можешь даже не стараться, просто продолжай убивать себя в спортзале. Вариантов у тебя, кажется, немного.
Жан берёт со стола бутылку и выпивает оставшийся коньяк прямо из горлышка. Затем кивает Эрену и направляется к выходу.
— Подумай об этом, — бросает он на прощание, — Может, тебе стоит попробовать пожить, а не выживать. Я пойду домой, Микаса начнёт волноваться, если опоздаю на запланированный ужин. Меня-то хоть кто-то ждёт.
Дверь захлопывается. Эрен остаётся один. Тишина сдавливает стены комнаты. Он опускает голову и долго смотрит на свои руки — на красные костяшки, на тонкие линии крови, на синяки. Затем поднимает глаза к окну. За стеклом — ночь, расплывающиеся огни города, чужие тени на пустых улицах.
Эрен опускает голову, поднимает упавший стул. В груди — странное ощущение. Смесь тяжести и какого-то тихого, почти незаметного облегчения.
Может, Жан прав.
Может, пора перестать выживать.
Может, пора начать жить.
***
Лилит решила, что не вынесет смотреть на эту долбанную книгу. Она прочитала заголовок уже, наверное, триста раз, сотню раз провела пальцем по корешку. Но открыть её? Прочитать? Нет. Это уже слишком. Ей хватило пробежаться по первым страницам чтобы понять свою глупость. Проблема даже не в книге. Проблема в том, кто её подарил. «Мартин Иден». Её любимая книга. Но теперь, когда она смотрит на неё, видит только его руки, протягивающие ей этот чёртов том, его взгляд — тяжёлый, пристальный, с этим тонким оттенком надежды. Он что, думал, что книга что-то изменит? Что это — жест примирения? Или что она вообще захочет её оставить себе? Всё стало только хуже после этого. Потому что после этого всё началось. Она позволяет ему выигрывать снова и снова. Лилит в очередной раз ему поддалась. Зачем она вообще пошла с ним разговаривать? Слабость. Лилит проявила слабость. Она проявила сочувствие. И ей это так несвойственно. Она могла съязвить, задеть посильнее. Так, чтобы Эрен понял, что к ней лучше вообще не подходить. Не связываться. Но нет, она смягчилась. Чёрт возьми, почему она смягчилась? Шесть лет — шесть ебучих лет — она думала, как они увидятся. В её голове это выглядело так: Они увидятся где-то на светском вечере, где будут только умные и успешные люди, или она обронит книгу, а он поднимет её, или она случайно обольёт его кофе, или он окажется таинственным художником, который пишет картины с её лицом. Или… Слишком много «или». Она понятия не имела, как хочет с ним встретиться. И хочет ли вообще? Хотела. Ещё как хотела. Но это не было похоже ни на одну из тех картинок, которые она представляла себе в голове. Это был реальный, чёткий, острый момент, пропитанный болью, злостью и этим проклятым напряжением, что тянется между ними с тех пор, как он уехал. И вернулся в её жизнь. Лилит чувствовала это — всю эту тревогу в его движениях, в его взгляде, в том, как он смотрел на неё во время той их последней встречи в комнате студенческого союза. И чувствовала что-то в себе. Что-то неотвратимое. Она не знала, зачем взяла эту книгу домой. Зачем оставила её у себя вместо того, чтобы оставить в библиотеке или вернуть напрямую? Может, она надеялась, что это как-то даст ей ответ? Или это была просто жалкая попытка удержать хотя бы что-то, что связывало её с ним? Нет, это смешно. Книга ничего не изменит, она должна её вернуть. Просто вернуть. Чтобы поставить точку. Лилит делает глубокий вдох, берёт книгу в руки, сжимает корешок. Тяжёлая, глупая, полная символизма, в котором она уже почти утонула. Она кладёт том в сумку, но этого недостаточно. Нужно решить, как именно её вернуть. Через Жана или Армина? Нет. Они наверняка начнут задавать вопросы. В университете? Тоже нет. Ей не нужна эта сцена на глазах у всех. Нужно лично. Только так. Только если она увидит его глаза, когда он возьмёт эту книгу. Чтобы убедиться, что это действительно конец, и что дальше идти просто некуда. Да, она любит «Мартина Идена», этой книге нет равных в её списке. Но это его подарок, а она итак сделала милость, что приняла кольцо несколько лет назад. Слишком дорогие подарки он делает. Телефон в руке. Вызвать такси? Бред, это просто книга. Она что, не может подождать до завтра? Её палец зависает над экраном. Но прежде, чем она успевает передумать, экран уже светится надписью: «Такси приедет через 3 минуты». Блять. Сердце начинает биться быстрее. Она бросает в сумку паспорт, кошелёк, наушники — на всякий случай. Одевается на автомате — большое чёрное худи, брюки, кроссовки. На шее — кольцо на цепочке. Зачем она его носит? Чёрт его знает. Он трахает разных девушек. Он бьёт друзей. Он не тот Эрен, что был шесть лет назад. И он ей совершенно не нужен. Подходит к зеркалу. Глаза разбегаются. Что она делает? Глубокий вдох. Мама на кухне зовёт пить чай. Пахнет печеньем с корицей. Глубокий выдох. Селена просит Лилит заплести косички. Снова глубокий вдох. Отец приглашает съездить с ним за продуктами, обещая купить шоколадки для дочерей. И глубокий выдох. Эрен дарит ромашки. Эрен. Она успокоилась, пришла в чувства и привела себя в порядок. Умница, Лилит. Наспех причёсывается, и выбегает на улицу, где уже успело стемнеть. Воздух прохладный, Лилит вжимает подбородок в воротник худи, пытаясь согреться. Подъезжает машина, водитель даже не смотрит на неё, что отлично. Она садится на заднее сиденье, вжимается в угол. Машина трогается с места, и Лилит наблюдает за улицами сквозь стекло — фонари размываются в желтоватые пятна, за окном мелькают силуэты прохожих, машины, дома. В груди неприятное ощущение — ком, что растёт с каждой секундой. Минут пятнадцать дороги — и вот машина сворачивает к окраине района, ладошки потеют, а сердце грохочет в груди, будто хочет вырваться наружу. Она расплачивается через телефон, выходит из такси и остаётся стоять у ворот его дома. Темнота сгущается вокруг, руки дрожат. Ты ещё можешь развернуться и уйти. Но она не уходит. Она идёт через ограду и поднимает руку, чтобы постучаться. Всё, что можно было сказать самой себе, было сказано. Всё, что можно было обдумать, она уже обдумала. Она здесь, сумка висит на плече, а в ней лежит книга. Господи, блять, что я делаю… Дверь открывается. Он стоит на пороге — высокий, с растрёпанными волосами, в тёмных спортивных штанах. Эрен смотрит на неё удивлённо, почти ошарашенно. Они молчат. Секунда. Две. Вечность. — Лилит? — его голос низкий, чуть осипший. Она глотает комок в горле, ведь не знает, что сказать. Сжимает застёжку на сумке, голова пульсирует от адреналина. — Ты… у тебя кровь, Эрен, — она в шоке. Почему он избитый? Синяк под глазом, костяшки на руках — разбитые, покрасневшие, местами ещё свежие. Его голое тело, спортивное… Лилит не может оторвать взгляд. И в то же время — не может на это смотреть. А он стоит, чуть опираясь корпусом о дверной проём, будто еле держится на ногах. Взъерошенные волосы, лёгкий запах алкоголя в воздухе. Но взгляд — ясный. Как будто ничего из этого его вообще не касается. Лилит замечает татуировку — чёрные молнии, спускающиеся с шеи на грудь. Её взгляд невольно задерживается — напряжённые мышцы, широкие плечи, подчёркнутые тени на коже. Она чувствует, как щёки начинают гореть. Он замечает. Конечно, замечает. И улыбается — лениво, самодовольно, с какой-то не очень понятной тенью в уголках губ. Эрен знал, что он хорош собой. И внимание Лилит было бесценным. Скрещивает руки на груди, смотрит с провокацией. А девушка замерла. Хочется облизать губы. — Пришла посмотреть на меня голого? — парировал хозяин дома, приподнимая бровь. Она возвращает взгляд к его лицу. Ничуть не смутилась. Голые парни — это, конечно, зрелище не из разряда неприятных. Но конкретно этот голый парень был для неё и её хрупкой психики опасностью. Потому что был Эреном. — Ты придурок, Эрен, — спокойно бросает Лилит, входя в дом, как будто всегда это делала. Она проходит мимо него, не оглядываясь, хотя плечо задевает его руку. Эрен прикрывает глаза на секунду, тяжело выдыхает, слышит её шаги, удаляющиеся по коридору. Парень идёт за ней по пятам. Кровь приливает к щекам, голова немного кружится от выпитого коньяка. Всё смешалось в одну кучу и не позволяло здраво оценивать обстановку. Эрен плюхается на стул, раскидывая руки в сторону и задирая голову. Ноги вытянулись, он само воплощение распущенности и расслабленности. На кухне Лилит уже открывает дверцы шкафчиков, как будто знает, где что лежит. Её движения чёткие, уверенные — но он замечает, как у неё дрожат пальцы. — Где перекись, вата и бинты? — она выглядывает из-за дверцы, бросая на него взгляд поверх плеча. Он усмехается. Невольно. Они вот так — снова в одной комнате, снова в одном пространстве. Лилит среди его вещей, среди запаха алкоголя и старого, тёплого уюта. — Пришла меня лечить? — Пришла отдать книгу, а ты тут… — она оглядывает его с ног до головы, — голый и побитый. Секунда тишины. — Нельзя тебя оставлять таким. — Каким, красавица? — он улыбается. Ему явно нравится, что сейчас происходит. Она не реагирует на прозвище. Но это лишь потому, что реагировать — значит проиграть. — Истекающим кровью, — голос ровный, взгляд сосредоточенный. Эрен тяжело вздыхает, прикладывает руку к сердцу — в драматичном жесте, как будто готов присягнуть на верность. Но лишь вздыхает. И только. — В соседнем, справа. Там аптечка, — подсказывает он и добавляет, — И забудь о книге. Это подарок. Он чуть икнул — ровно настолько, чтобы выдать своё состояние. Он уже наполовину провалился в тяжёлую полудрёму, тело ломит, веки слипаются. Кровь из разбитых костяшек стекает к запястью. Он не давал ей остановиться, специально массировал, отрывал только появившуюся корочку. Ему нравится смотреть, как кровь течёт по пальцам, как пачкает домашние штаны, как капли падают на пол и белый ковер. Потом постирает, поменяет, купит новый — нет никакого смысла париться по пустякам. — Ты пьян, — это даже не вопрос. — Нет, — врёт он легко. — Ты пьян. — А ты догадливая. И вновь улыбается, Эрен прикрывает глаза. Так сильно хочется спать, лечь в кровать, забыться. Лилит ставит аптечку на столешницу кухни. Он снова хотел сказать что-то колкое, но тут же закашливается. Горло саднит, кровь подступает к нёбу. Он сглатывает, морщится. — Не глотай, придурок, — Лилит моментально оказывается рядом, обхватывает его плечо, помогает выровнять дыхание. Ей неприятно видеть его таким. Он побитый, помятый, уставший. Причёска взъерошена, ведь он не собирал пучок заново после недавней драки. Эрен чувствует запах её волос — свежий, с чем-то цветочным. Она настолько близко, что это практически нереально. — Давай на диван, — её голос мягкий, почти нежный. — Хорошо, мам. И он послушался, даже не сопротивлялся. Позволяет закинуть его руку. Лилит небольшая, хрупкая — но держит его уверенно, почти легко. Он чувствует тепло её руки под своей ладонью. Диван принимает его с облегчением. Эрен плюхается на подушки, вытягивает ноги, кладёт голову на спинку и блаженно закрывает глаза. — Эй! Не отрубаться! — резкий тон. Лилит разглядывает его руки. Он открывает глаза. Неохотно. Лилит переставляет аптечку с кухни на журнальный столик. Она садится на свободный край дивана, поправляя волосы Эрена. Вытаскивает вату из аптечки, смачивает её перекисью, берёт его руку в свои и предупреждает: — Сейчас будет щипать.***
— Сейчас будет щипать! Приготовься, Лилит. Мальчик сидит на коленях перед ней. Лилит всё ещё всхлипывает, кулачки сжаты, губы дрожат. Щёки покраснели, глаза опухли от слёз. — Не хочу, чтобы щипало, — голос у неё тоненький, почти жалобный. В носу свербит, она пытается унять дрожь в голосе, но выходит не очень. Она упала с велосипеда. Летела вперёд, как камень из рогатки, коленки в итоге приняли на себя весь удар. Как она не разбила голову — загадка. На асфальте остались тонкие алые полосы. Родителей Лилит не было дома — они часто оставляли её на попечении друга и его старшего брата, когда уходили. Поэтому Эрену пришлось бежать к себе за перекисью и салфетками, почти кубарем слетая с лестницы. Он вообще не хотел причинять ей боль. Но надо. Иначе всё воспалится, и тогда будет только хуже. Мальчик смачивает салфетку и подносит к разбитым коленкам. — Лилит, ты потерпи. Я буду дуть, — обещает он подруге, получая неуверенный кивок с её стороны. И он дует на ранки, обрабатывая их спиртом. Дует осторожно, очень нежно. Лилит плачет, вскидывает руки. — Убери! Больно! Эрен! Она дёргает ногами, чуть не сбивает его локтем, пытается отстраниться. Но Эрен уже льёт перекись на ссадину. Шипение заполняет воздух, белая пенка растекается по коже. — Ещё чуть-чуть, Лилит, потерпи, — он дует сильнее, морщит нос, будто перенимает её боль на себя. Она сжимает зубы. Пальцы на её руках побелели от напряжения. Проходит минута. Потом вторая. Шипение затихает. Лилит постепенно расслабляется, всхлипывают уже тише, дыхание ровнее. Эрен берёт чистую салфетку, промокает ранки, аккуратно убирает излишки жидкости. — Ну вот, теперь нужно перевязать, — обращается Эрен к девочке, на лице которой теперь появилась лёгкая улыбка, — Я скажу твоим родителям, вечером помоешь теплой водой вокруг ранок, и через несколько дней всё будет отлично. Лилит смотрит на него сверху вниз. Слёзы высохли, на лице — только тень испуга и… благодарности. Он ловко заклеивает ранки, разглаживая полоски пластыря пальцами. Затем мягко похлопывает её чуть выше коленки. — Всегда пожалуйста, — говорит Эрен и улыбается. Лилит тоже улыбается — неровно, робко. Но это первая улыбка за вечер. И Эрен почему-то чувствует, что это победа. — Спасибо.***
— Спасибо, — голос хриплый, сдавленный. Ему тяжело говорить — язык заплетается, дыхание сбивается. Но поблагодарить смог. Лилит глубоко вздыхает, прикладывая смоченную вату к разбитым костяшкам. Кровь уже успела запачкать её пальцы, но девушка успела их отмыть, прежде чем приступить к обработке ран. Эрен не сопротивляется, не шипит. Лилит всё равно дует на раны — почти автоматически, словно это поможет уменьшить боль. Может, в глубине души она думает, что это что-то изменит. Сделает ему легче. Хотя знает: это бесполезно. — Зачем ты пришла, Лилит? — тихо спрашивает он. Она прикусывает губу, продолжает обрабатывать его руку. Он знает, что она может соврать. Но, кажется, в этот раз — не будет. — Я хотела вернуть книгу, — отвечает она наконец. Он усмехается. — Это лишь отговорка. Лилит поднимает на него взгляд. — Возможно, — тихо проговаривает, только лишь для себя самой. Она протирает его ладони влажной салфеткой, стирая липкие пятна крови. У него красивые руки — сильные, грубые. Костяшки разбиты не в первый раз, кожа шероховатая, будто выжженная бесконечными тренировками. Вздутые вены чётко проступают под кожей, особенно сейчас, когда кровь приливает к пальцам. Лилит невольно задерживает дыхание. Эти руки привыкли к боли. Привыкли к ударам. Но сейчас они расслаблены, безвольные в её ладонях. Она бережно наматывает стерильные бинты вокруг костяшек. Каждое её движение — выверенное, аккуратное, ласковое. Она тщательно закрепляет бинт, чтобы не пережимать пальцы, не причинить боли. Эрен почти засыпает от её прикосновений. Её пальцы — лёгкие, почти невесомые. Словно она делает это каждый день. Теперь она принялась за его синяк. — Холод прикладывал? — спрашивает она в надежде на положительный ответ. — Да. О, боги, хоть на это хватило ума. Лилит наклеивает пластырь на переносицу, чуть нахмурившись, разглядывая разбитый нос. — Ты как нос умудрился разбить? — Сломал, точнее, сместил. Она решает не добиваться ответа. Лишь сдержанно кивает и заклеивает переносицу. Остатки крови исчезают под влажной салфеткой. Перевязанные руки, пластырь на носу, красные ватки на столе — следы тихого разрушения, которое никто, кроме неё, не увидит. Лилит закусывает губу. Она должна сказать. Отдать книгу. Просто закончить с этим. Она уже открыла рот, чтобы начать, как вдруг… — Не смей. Она замирает. — Что не смей? — она смотрит на него, прищурившись. Он приоткрывает левый глаз, под которым уже налился синяк. — Книгу. Оставь себе. Мне не нужна. Голос у него тихий, но уверенный. Он проваливается в сон, но говорит это чётко. Почти приказ. — Но я… — Нет. Он открывает второй глаз. Взгляд чуть затуманенный, но твёрдый. Эрен не хочет ни слова слышать о том, что она не примет такой подарок. Ему было важно, чтобы она взяла эту чёртову книгу и просто радовалась. — Хочу, чтобы она осталась у тебя, — шёпот, медленный, сонный. Он выдыхается. Лилит чувствует, как сердце сдавливает изнутри. Ощущение — будто кто-то сжал его холодной рукой. Она не знает, что чувствует: благодарность? Неловкость? Радость? Нет, не радость. Это… что-то другое. Лилит поднимается с дивана, сгребая использованные ватки и салфетки. Молча собирает аптечку, закидывает её обратно в шкафчик на кухне. Руки действуют автоматически. Мысли — в разброде. Возвращается в гостиную, а он уже почти спит. Дыхание ровное, расслабленное. Она стоит над ним, смотрит на его лицо. Ресницы дрожат, губы приоткрыты, на щеке лёгкая тень от синяка. На этом лице одновременно так много знакомого и пугающе нового. Хочется сесть рядом. Провести пальцами по его волосам. Остаться. Но вместо этого она достаёт из сумки книгу. Смотрит на обложку: «Мартин Иден». Лилит прекрасно знает, что не сможет оставить её себе. Эта книга будет жечь руки, напоминать о нём — каждую секунду. Она и так думает о нём слишком часто. Поэтому она кладёт её на журнальный столик. В надежде, что он заметит не сразу. Она вздыхает. Теперь ей точно будет легче ложиться в кровать и вставать по утрам. Ещё один взгляд на него. Спокойное лицо. Сфотографировать его сейчас, так он всё тот же мальчишка из детства. Будто он по-прежнему тот, кто держит её за руку на школьном дворе, кто дует на разбитые коленки, кто заставляет Лилит улыбаться, быстрее доделывать дела и выбегать на улицу. А ему нужно помочь помыть посуду до приезда Зика, вынести мусор или приготовить десерт с клюквой. Она медленно поворачивается к выходу. Разворачивается, уже готовая уйти. — Останься. Остаться? Он пьян. Не понимает, что говорит. Просто хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы ему не было одиноко. Она замирает у двери. Сердце бешено колотится. Остаться правда хотелось. Но Лилит сжимает губы в тонкую полоску, оборачивается в последний раз и медленно выходит из дома, аккуратно прикрывая дверь за собой. Щелчок замка звучит в полной тишине. Всё изменилось. И в то же время — ничего не изменилось.***
Дрожь бьёт по всему телу, пробирает до костей. Ноги не слушаются, руки сжимаются в кулаки, будто пытаются удержать что-то хрупкое внутри. Холодные пальцы вцепляются в ткань футболки у груди, зарываясь под тонкую ткань. Лилит кладёт ладонь между ключицами, надавливая сильнее — пытается унять эту тупую, ноющую боль внутри. Слёзы. Горячие, солёные, они текут без разрешения, прожигая дорожки по коже. Она даже не пытается их убрать — просто закрывает глаза, позволяя боли заполонить каждую клетку. За окном уже почти светает. Фонари гаснут один за другим, погружая пустую улицу в предрассветный полумрак. Никого вокруг. Только тишина, холод и липкое ощущение пустоты. Лилит дрожащими пальцами тянется к окну, дёргает за ручку. Оно поддаётся с лёгким скрипом, впуская в комнату струю промозглого воздуха. Холод пронзает тело, оставляя за собой мурашки. Она зябко кутается в одеяло, но окно не закрывает. Душно. Не хватает кислорода. Ещё будет лишним заболеть в самом начале учебного года. Она зажигала благовония, чтобы избавиться от этого приторного запаха страха и боли. Но толку ноль — ком в горле только сильнее сдавливает дыхание. В голове всё шумит. Мысли прыгают с одной на другую, мешая сосредоточиться на собственном дыхании. Нужно перестать тревожиться. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Не помогает. Лилит всё же нервно смахивает слёзы с лица — кожа горит, покраснела от соли, вынуждая прикладывать ледяные ладони. Щёки зудят, веки тяжёлые, опухшие. Во рту пересохло, горло дерёт. Неистово хочется пить, но подняться — задача невыполнимая. Ноги — ватные, непослушные. Организм требует воды, потому что слюни уже не справляются. Она сидит на кровати, сгорбившись, уткнувшись подбородком в колени. Даже не в состоянии уложить своё тело горизонтально — слёзы начнут затекать в уши. И нужно бы ложиться спать, но Лилит не может. В груди стучит. Всё началось, когда она возвращалась домой. В машине было тихо. Лилит не включала музыку, не смотрела в телефон. Просто сидела, уставившись в никуда, наблюдая, как улицы сменяют друг друга за окном. Она не думала. Просто существовала в моменте, который казался каким-то оторванным от реальности. Открыв дверь дома, она постояла в прихожей пару секунд, скинула обувь и отправилась в свою комнату. И тогда её накрыло. Ноги подкашивались, голова раскалывалась. Сердце — бешено колотилось, казалось, вырвется из груди. Лилит рухнула на кровать, закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, беззвучно. Она думала, что справится. Но после того, как увидела его — разбитого, пьяного, истекающего кровью — что-то перевернулось. Почему она вообще поехала к нему? Вернуть книгу? Серьёзно? Это только повод. Она знала, что это только повод. Лилит никогда не была слепой к собственным мотивам. Она поехала, потому что… хотела удостовериться. Потому что не могла удержаться, когда слышала его голос. Потому что его взгляд всё ещё заставлял сердце биться слишком быстро. Но она ведь простила его. Правда? Разве нет? Он сказал это — сонно, шёпотом, с закрытыми глазами. Останься. И она ушла. Почему? Почему она ушла? Если бы осталась — что бы это изменило? Лилит сжимает одеяло в кулаках. Грудь сдавливает, словно на неё водрузили многотонный груз, а рёбра вот-вот сломаются и острыми костями вопьются в органы дыхания, протыкая все внутренности к чёртовой матери. Внутри ноет, пульс гремит в ушах. Она же знала, что он изменился. Видела это в каждом его жесте, в каждом циничном взгляде, в каждой ухмылке. Но он всё ещё Эрен. Тот самый Эрен. Её Эрен. Только он уже не принадлежит ей. Почему так больно? Она ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что позволила себе почувствовать хоть что-то. За то, что закрывала глаза и видела его руки — большие, грубые, изрезанные шрамами. Видела его взгляд — тяжёлый, внимательный. Его улыбку — редкую, ленивую, почти мальчишескую. Она ненавидела себя за то, что хотела большего. И теперь, после этой поездки, в груди разверзлась чёрная дыра. Она чувствовала, как эта пустота медленно, но верно поглощает её изнутри. Она сама себя довела. Раз уж не осталась в той уютной гостиной с парнем, почти начавшем умолять не уходить, не покидать его. Раз уж разрешила себе вообще поехать к нему, сказать, что простила. Раз уж даже не удосужилась пресечь попытку своего организма вновь провалиться в полуживое состояние. Пустота в голове. Ничего. Тотальная пустыня. Её старательно выжигали, и она снова решила напомнить о себе. Она не простила его. Она просто научилась жить с этим. Научилась делать вид, что простила. Но эта игра в безразличие медленно убивала. Лилит подносит руки к лицу, зарывается пальцами в волосы. В тринадцать ей поставили депрессию. Она думала, что выкарабкалась. Думала, что всё это осталось в прошлом. Но Эрен вернулся — и всё снова рухнуло. Он тянет её в эту пустоту вместе с собой. И что хуже всего — она хочет туда пойти. Она устала. Устала чувствовать. Устала бороться с тем, что никогда не сможет отпустить. Она знала, что завтра проснётся и снова натянет маску равнодушия, сделает вид, будто ничего не случилось. Но сегодня… Сегодня она позволила себе сломаться. Всё ещё больно. Но хотя бы на мгновение — тихо. Лилит не из плаксивых. Точнее, уже не из этого ряда.***
21 октября. Шесть лет назад.
Дождь барабанит по подоконнику, тяжёлыми каплями разбиваясь о стекло. В комнате полумрак, только слабый свет из-за штор проливается на стены. Лилит сидит рядом, закутавшись в одеяло. Ноги поджаты к груди, подбородок упирается в колени. Она даже не вздрагивает, когда очередная капля с шумом ударяет по окну. Не шевелится. Раньше она любила дождь. Раньше она бы выбежала на улицу, раскинув руки в стороны, ловя капли языком. Она бы запрыгнула в лужу, намочив кроссовки. Раньше… Она бы подошла к соседнему дому. Стучала бы кулаками в окно, пока Эрен не выглянул, раздражённый, сонный, с растрёпанными волосами. А потом бы он сдался. Вышел бы босиком под дождь, ругался бы на неё за то, что она упрямая идиотка, а через пару минут всё равно стоял бы рядом и, точно так же, ловил капли губами. Раньше она бы позвала Эрена. Раньше. Но теперь она просто сидит. Не двигается. Слушает дождь. И ненавидит его. Кого или что именно? Дождь? Или Эрена? Родители встревоженно переглядываются, когда проходят мимо её комнаты. Они не узнают свою дочь. Ещё недавно они не могли загнать её домой, а теперь она сидит в своей комнате, неподвижная, пустая. Они не знают, что сказать. Не знают, чем помочь. Потому что Лилит даже не плачет. Она просто сидит и молчит.***
14 сентября. За месяц и семь дней.
— Мам, я всё! — Лилит выскакивает из-за стола, сметая тетради на пол. Ручки полетели вниз, тетради моментально закрылись, падая с грохотом на ворсистый ковер. Ответа не последовало, но это неважно. Она подбегает к гардеробу, хватает кофту и натягивает её поверх футболки. В лицо летит приятный прохладный воздух — идеальная погода для прогулки. Всё было по плану. Встреча на лестнице у озера. Она проверила время: без трёх минут четыре. Уроки у него уже закончились. Через секунду порог был пуст, а Лилит, не закрыв дверь и оставляя это на маму, уже бежала вдоль тропинки к озеру. Оно впереди, искрится в лучах полуденного солнца. Она сбегает по лестнице, скользит взглядом по пустому озеру и улыбается. Эрен ходил в частную школу, что находилась далековато от их района. Они обычно встречались здесь, у бетонной лестницы, а потом вместе доходили до его дома, где мальчик скидывал тяжёлый рюкзак. Но иногда он не был помехой, и Эрен таскался с ним весь остаток дня. Эрен должен прийти с минуты на минуту. Он всегда приходит вовремя. Она садится на ступеньку, вытягивает ноги и подпирает подбородок руками. Ждёт. Блики солнца яркие, обжигают лицо и заставляют зажмуриться. На небе тихо и медленно плывут облака, а за ними виднеется пара тучек. Будет дождь.16:07
Он задерживается. Лилит думает, что, может, его оставили после уроков. Или он задирал одноклассников, и учитель его наказал. Такое бывало.16:23
Лилит покручивает кольцо на пальце. Красивое. Розовый камешек, влитый в блестящую огранку. А что за камень? А почему он розовый? А почему ты вообще приняла его? Потому что оно красивое. И его подарил Эрен на прошлый день рождения. Эрен сильно опаздывает. Лилит засиделась, поэтому решила немного пройтись вокруг лестницы вперёд и назад, разминая ноги. Она слегка вытянулась наверх, заставляя мышцы спины чутка расслабиться.16:58
Одна ступенька, две ступеньки, три ступеньки. Она насчитала двадцать семь.17:14
Встала, снова размяла ноги, прошлась по лестнице. Начался мелкий дождь. Она подставила лицо, позволив каплям стекать по щекам. Приятно.17:34
Снова рассматривает кольцо. Такое красивое, что хочется никогда его не снимать.18:02
Ошиблась. Ступенек двадцать восемь. Не посчитала самую первую. Дождь усиливается. У Лилит ухудшилось настроение, потому что Эрена до сих пор не видно. Она дрожит, но не уходит.
18:41
Лилит, поджав коленки, снова уселась на холодную лестницу. Почему-то она заплакала. Наконец-то надевает капюшон и закрывается им от дождя, пряча руки в рукава кофты. По чёрным волосам стекает вода, падая струями на лестницу. Ливень. Холодно. В груди ноет, но она остаётся.
19:22
Она уходит. Идёт медленно, упрямо. Прямо к дому Эрена. Где он? Может, забыл о встрече? Или Зик забрал со школы? Или перепутал время? Или вообще забыл? Окна тёмные, свет нигде не горит. Она обходит дом, стучит в дверь, а в ответ лишь тишина. А может они просто поехали за продуктами? Или Зика вызвали в школу из-за проделок младшего брата? Никто не открывает. Холод пробирает до костей. Как бы она себя ни успокаивала, внутри неё уже давно крутился один и тот же ответ. И он правильный. Переступает собственный порог, молча раздеваясь. Она продрогла — сентябрьские вечера хоть и тёплые, но от ветра у озера ничего не спасало, а от ливня так и подавно. Девочка проходит через кухню, сталкиваясь с мамой. Слёзы текут, а в голове пустота. Он не опаздывал. Никогда. Всегда приходил заранее и укоризненно смотрел на Лилит, если та путает минуты. А сегодня не пришёл. Совсем. — Милая, его брат заходил сегодня, — говорит мама за ужином, — Они переезжают. Всё внутри обрушивается в одну секунду. Нет. Такое не могло случиться с ней. Не сегодня. Не тогда, когда она почувствовала себя важной для него. Не так. — Что? — Они уезжают. Или уже уехали, сегодня, где-то в обед улетели. Не так! Всё не так должно было закончиться. Оно вообще не должно было заканчиваться. Никогда. Лилит замирает на месте. Никакой реакции. Она просто стоит и молчит. Шаг, второй. В сторону комнаты. Просто «нет». Просто не так… — Мне жаль, что… — мама не успела закончить, как услышала звук захлопывающейся двери. Она не дослушала. Просто ушла в свою комнату. В любую другую ночь мама бы поднялась за ней. Спросила бы, что случилось, предложила бы горячего какао. Но не в этот раз. Детская перестала быть детской. Потому что детям непозволительно переживать такие потрясения.
