leaving tonight

12 ноября. Спустя год.

  — У неё периодическое депрессивное расстройство, — врач в белом халате говорит спокойно, без выражения, не отрывая взгляда от блокнота. Он словно читает сводку погоды, а не выносит приговор тринадцатилетней девочке.   Лилит сидит на жёстком пластиковом стуле. Колени плотно сжаты, руки сцеплены в замок. Она смотрит в пол — на серый линолеум с мелкими вкраплениями. Её затянуло в это вязкое молчание, в пустоту, где даже звук собственного дыхания — это слишком много.   Депрессия в тринадцать лет. Немыслимо. И как такое вообще возможно?   Совсем недавно она была обычным ребёнком. Смеялась, строила планы, мечтала о будущем. Закончить школу, поступить в университет, влюбиться, выйти замуж — всё как у всех детей. Всё, как должно быть.   А теперь она ничего не хочет. Теперь ей просто всё равно.   Эрен уехал. Оставил её.   Он ушёл из её жизни, и мир сразу накренился вбок, стал непонятным. Будто Эрен плеснул грязь на её кожу, и она застыла там, засохла, въелась под ногти, в волосы, в ресницы. Она чувствовала её внутри — эта грязь заполнила лёгкие, заменила собой желудочный сок, заставляла кашлять и захлёбываться. Казалось, что кровь в венах тоже смешалась с этой грязью — холодной и густой.   Царапало лезвие топора, и такое острое, что рассекает кожу без малейших усилий. Давит на грудную клетку, когда рукоять проворачивается.    Дышать трудно, но Лилит казалось, что всегда было так.   Врач что-то говорит родителям. Мама сжимает руку папы, бледная, напряжённая. Отец хмурится, его пальцы нервно постукивают по подлокотнику кресла.   Психбольница. Таблетки. Лишена радости.   Знакомые слова, но они не имеют веса.   Радость? Что это вообще такое?   — Лилит? — мама говорит мягко, осторожно, словно боится, что её голос разобьёт девочку на части.   Лилит не отвечает. Она пытается вспомнить.    Когда в последний раз она что-то чувствовала?   Она не помнит, как радовалась дождю. Как смеялась, когда отец привозил клюкву с фермерского рынка. Не помнит, как пахли мамины печенья. Не помнит свой день рождения.   Пятое октября? Четвёртое? Может сентябрь?   Она не знает. Не может вспомнить. Это как провал в памяти, но хуже. Потому что это чувство собственной пустоты разрастается внутри, вытесняя всё остальное.   — Может, в Германию поедем? — мама предлагает осторожно, с надеждой, — Бабушка с дедушкой будут рады…   Лилит сжимает подушку у груди. Она не хочет в Германию.    — Нет, — выдавливает она. Голос звучит чужим, будто говорит кто-то другой.   Мама в отчаянии смотрит на мужа. Лилит закрывает глаза.   На следующий день ей выпишут антидепрессанты и ещё какие-то витамины. Она будет пить их четыре раза в день — утром, днём, вечером и перед сном. Но таблетки не помогут. Свербящее чувство никуда не исчезнет. Будто топор вонзается глубже при каждом движении. Всё, что бы она не делала, приносило неимоверную боль, такую, будто Лилит рвёт себе лёгкие каждые несколько секунд.   Лилит лежит в кровати по двадцать часов в сутки, уставившись в потолок. Бессонница стала её верной спутницей. Она уже не уверена, когда день, а когда ночь.   Седьмое ноября? Нет. Может вообще март? Или июнь…   Отец приносит ей тарелку с печеньем.   — Твои любимые, — говорит он.   Она смотрит на эту тарелку пустым взглядом. Любимые? Она точно когда-то любила печенье?   Она уже не помнит.   Она почти перестала есть. Родители умоляли её хотя бы выпить стакан молока или съесть что-то лёгкое. Но всё в её голове было покрыто той самой удушающей грязью. Если грязь внутри неё, значит, и еда тоже грязная.   Она ничего не чувствует. Ни вкуса, ни запаха. Ничего.   Третье апреля? Семнадцатое июня? Август?   Она больше не ходит в школу. Учителя сначала проявляли заботу, потом перестали замечать её отсутствие. Мама каждый четверг водит её к психологу по назначению лечащего врача, но Лилит не помнит лиц. Размытое пятно, не больше. Она слушает, как тот что-то говорит, но слова скользят мимо.   Математика была её страстью. Цифры, уравнения, логика — всё это казалось надёжным якорем в мире хаоса. Преподаватели гордились такой способной ученицей, а фамилия «Рихтер» постоянно была у всех на слуху. Теперь она даже не в силах сосредоточиться на простой задаче. Мозг отказывается работать.   Она больше не любит математику. Она ненавидит школу. И она ходит туда только для того, чтобы не расстраивать родителей.   Её перевели на домашнее обучение.   Неспособность думать — это наказание?   Её младшая сестра Селена часто стоит у двери.   — Лилит, поиграешь со мной? — тихо спрашивает она.   Лилит молчит. Селена уходит.   В глазах младшей сестры — разочарование. Лилит знает, что разбивает ей сердце. И это делает боль в груди ещё сильнее.   Однажды Селена принесла куклу, положила её рядом с Лилит на кровать и сказала:   — Я буду ждать.   Но Лилит не знает, чего от неё ждут.   Селена чистая и невинная душа, такому маленькому ребёнку не положено наблюдать страдающую старшую сестру, самого родного человека в адских муках. Лилит грязная, она не заслуживает сострадания. Нельзя, чтобы её жалели.    Может семнадцатое сентября? Нет, там точно было «двадцать» что-то там. Двадцать третье? Октябрь или сентябрь?   Однажды ночью она проснулась в панике. В груди жгло. Воздуха не хватало. Она судорожно хватает себя за грудную клетку, ловя ртом хоть что-нибудь. Голова кружится, тело трясёт. Порой забывает, как делать вдох или выдох, пока в лёгких медленно заканчивается кислород. На смену неприятным ощущениям приходит страх.    Я умираю? А что, если я просто не буду дышать?   Она зажимает руку на груди, чувствуя, как под кожей бешено бьётся сердце.   Дыши. Надо дышать.   Но она не помнит, как это делать.   Она думает о смерти и боится.   Боится, что её боль передастся родителям. Боится, что Селена будет плакать, если она умрёт.   Боится, что Эрен никогда не узнает, что она умерла.    Каждый день похож на предыдущий. Никакого смысла. Никаких целей. Ничего впереди. Она еле различает родителей между собой, и то, только по голосу.   Она услышала, как отец однажды сказал:   — Это просто тяжёлый период. Она справится.   Она не справится. Лилит это знает.   Мама оставила ей на тумбочке пакет с клюквой. Лилит смотрела на ягоды долго. Они были красные, спелые. Раньше она их любила. Взяла одну ягоду и положила в рот.   Терпкость.   Она почувствовала вкус. На мгновение, но потом он исчез.   Лилит заплакала.   Она всё ещё чувствует боль. Но теперь она точно знает, что это не норма. Теперь она знает, что хочет, чтобы это кончилось.   Когда-нибудь.   Но пока… она просто ждёт.   Одиннадцатое августа? Третье сентября? О, про февраль даже не думала. Второе? Или четырнадцатое?   Захотелось умереть.   Не как в драме, не с надрывом. А спокойно, размеренно. Как логичное завершение длинного, пустого дня.   В какой-то момент эта мысль просто пришла. Ничего страшного, ничего пугающего — как идея купить масло по дороге домой или позвонить бабушке. Обычная мысль. Как факт.   Перекрыть дыхание — и всё. Отключиться. Закончить. Захлебнуться этой грязью, в которой она вязнет с тех пор, как ушёл Эрен. Погрузиться в неё полностью, позволить утонуть.   И тогда, возможно, всё это прекратится.   Но Лилит была трусихой. Она представляла, как мать плачет у её кровати. Как отец сидит на ступеньках дома, вжав голову в ладони. Как Селена стоит у двери её комнаты с пустым взглядом и сжимает в руках куклу, которую когда-то Лилит подарила ей на Рождество.   Боль уйдёт. Но она останется у них.   Её боль — это яд.   И если она исчезнет, этот яд начнёт разъедать всех, кто останется здесь.   Это было бы нечестно. Нечестно заставлять их страдать так, как страдает она. Поэтому она остаётся. Поэтому снова и снова начинает плакать.   Она уже не знала, откуда берутся слёзы. Ничего не происходило. Просто пустота, разлитая по венам вместо крови.   Ничего из того, что когда-то приносило радость, больше не работает. Раньше Лилит пела, танцевала, рисовала, смеялась, проводила часы в парке, пока мама не звонила с требованием вернуться домой к ужину.   Теперь ей даже подняться с кровати тяжело.   Депрессия — это не болезнь. Это просто плохой период, который скоро пройдёт, а потом и вовсе забудется.   Когда мать просит сделать домашнее задание, Лилит просто качает головой. Когда Селена зовёт играть — молчит. Когда отец зовёт посмотреть телевизор — она смотрит на него пустым взглядом, не зная, что делать.   Она разучилась хотеть. Только крутящиеся цифры вокруг, помогающие не потерять рассудок.   Тридцать первое декабря? Седьмое января? Господи, это же праздники…   И да — у неё нет друзей. Точнее, они когда-то были. У неё нет ни единого друга, который бы смог помочь. В таком состоянии очень важно хотя бы иногда менять обстановку. А она сидела дома и ничего не делала.   Тишина, которую Лилит не заметила. Она исчезла из жизни, как будто её никогда там и не было. И это казалось правильным.   Однажды мать попросила её срочно сходить в магазин. Отец был на работе, Селена — в школе. Лилит не хотела идти, но она уже так долго лежала в кровати, что тело почти онемело. Поэтому она натянула шорты, кроссовки, толстовку. Вышла прогуляться впервые за девять месяцев.   Девять месяцев без солнца. Девять месяцев без неба.   Воздух показался ей холодным. Слишком свежим. Ветер обжигал кожу, как будто она вся покрыта ссадинами. Она пошла по улице, опустив голову, сгорбившись. Руки засунуты в карманы толстовки, слишком яркое солнце заставило зажмуриться.   Пустошь. Ни одной машины, ни одной живой души. Она уже почти дошла до магазина, когда увидела их.    Парень и девушка. Они стояли у автобусной остановки — парень протягивал ей букет полевых цветов, а девушка смеялась. Смех был лёгким, звонким. Чистым. Лилит такие видела на поле, где они с…    Она когда-то так смеялась?   Что-то кольнуло в груди. Топор.    Он там всегда — засевший глубоко под рёбрами, тяжёлый и холодный.   Голоса пары звучали вдалеке. Но в голове Лилит пронеслась другая картинка.    Тоже лето. Такое же, как и сейчас. Они с Эреном на поле. Она собирает ромашки, смеётся, а Эрен жуёт колосок и тут же выплёвывает, корчась от горечи во рту. Он смотрит на неё с притворной обидой и толкает в плечо. Лилит улыбается в ответ. И всё снова хорошо.   Только это было давно.    Теперь его нет. И её смех тоже исчез.   Она радовалась раньше? Она умела это делать?    Невероятно.   Она опустила голову и зашагала дальше. Топор провернулся с хрустом. Она почти почувствовала, как мышцы разрываются под кожей, как из разрезов хлещет кровь, заливая серый асфальт. Но это была только иллюзия.   Непослушные ноги привели к магазину, где она купила всё необходимое по списку. Домой вернулась, не помня дороги обратно. В голове — пустота. Внутри — пустыня. Засохшая, голая пустыня. Там больше нет бабочек, нет цветов. Только мёртвые деревья и сухая трава, превращённая в серый пепел.   Какой сейчас день? Какой месяц?   Она устала. Устала от фильмов, статей о депрессии, советов, которые никогда не работают.   «Путешествуйте, найдите хобби, откройте себя заново».   Пошли они к чёрту.   Когда-то всё было иначе. Когда-то она знала, что значит хотеть жить. Жжение и гнетущая, тошнотворная...   Очередная истерика. Всё тело сотрясает дрожь. Она зажимает рот руками, чтобы не заорать. В груди снова сжимается этот тупой, давящий комок.   Она чувствует, как бешено колотится сердце. Вдох, выдох. Слишком сложно. Слишком тяжело.   Что-то правда не так. И становится страшно. Хочется ущипнуть себя и проснуться, хочется перестать тупо существовать, хочется вновь радоваться и хоть что-то испытывать.    Первое октября. Я родилась первого октября…   Она помнит эту дату. Потому что раньше, в её день рождения, Эрен приносил ей полевые цветы. Теперь её день рождения ничем не отличается от любого другого дня.   Но, наверное, это значит, что она всё ещё здесь. Всё ещё жива.   Почему?   Не знает ответа, но, кажется, он есть. Где-то глубоко. Спрятанный под толщей грязи.   Когда-нибудь она его найдёт.   Как и нашла потерянное кольцо с розовым камнем в ящике стола.   

***

  Лилит закрывает лицо ладонями, ведь хотелось исчезнуть. Просто свернуться в кокон, закрыться от всего мира, раствориться в воздухе. Исчезнуть, чтобы никто не заметил. Чтобы боль замерла и больше не возвращалась.   Чтобы хоть раз — тишина.   Но Лилит заставляет себя поднять голову, словно переступает эту невидимую границу ради своей жизни. Она знает, чем это закончится, если снова поддаться состоянию. Ведь помнит всё — от тринадцати до шестнадцати лет. Вспоминает, как пустота разъедала изнутри, как каждый день сворачивался в ком, как шаг за шагом она теряла себя.   И знает: после ремиссии всегда наступает рецидив.   Всегда.   Но не в этот раз.   Скрещивает ноги, руки упираются в кровать, пальцы сжимаются в кулаки. Наклоняет голову назад, открывая шею и подставляя лицо под прохладный ветер из открытого окна.   Вдох.   Свежий осенний воздух наполняет лёгкие, обжигает изнутри, но Лилит ощущает, как пульс становится ровнее. Кажется, что кто-то только что перестал вдавливать в кровать, перестал сжимать плечи до хруста.   Боль чуть отступает. На секунду становится легче.   Выдох.   Глаза медленно закрываются. Веки тяжелеют — усталость наползает, как туман, смазывая очертания реальности. Но Лилит не даёт себе упасть в эту сладкую темноту. Она сжимает кулаки, поднимается с кровати.   Ноги не сразу слушаются, но она выходит из комнаты, как на автопилоте. Включает свет на кухне — мягкий, жёлтый. Неяркий, но всё равно слишком резкий после полумрака спальни. Лицо морщится — глазам больно, но Лилит терпит. Подходит к раковине, открывает кран, наливает ледяную воду в стакан, подносит его к губам и делает осторожный глоток.   Холод обжигает, проникает внутрь, растекаясь по телу, словно наполняет высохшую пустыню дождём. Зубы заныли, в дёснах кольнуло — почти приятно.   Один глоток — потом второй. Внутри что-то сдвигается. Что-то ломается.   Она снова включает кран, подставляет ладони под струю. Пальцы белеют от низкой температуры, но Лилит не убирает руки. Потом наклоняется, наполняет ладони и плескает в лицо.   Лёд касается кожи. Веки дёрнулись. Лилит снова умывается, смахивает воду с ресниц, чувствует, как оживает. Руки опускаются на край столешницы — цепляется за неё, как за опору. Стоит несколько секунд, просто слушая звук из-под крана. А шум в голове постепенно утихает. Тело расслабляется, воздух кажется чище.   Дышит спокойнее, пальцы уже не дрожат, в рёбрах больше не жжёт.   Закрывает кран, снова облокачивается о столешницу.    Всё ещё больно, но не так остро. Не так, как раньше.   Лилит возвращается в комнату. Не сразу ложится в постель — просто стоит у кровати, чувствуя прохладу от открытого окна. Потом медленно опускается на матрас, укутывается одеялом. Веки тяжелеют.   Сон приходит не сразу. Мысли всё ещё скачут, обрывки воспоминаний всплывают из темноты. Но Лилит снова контролирует дыхание.   Раз.   Два.   И засыпает.  

***

  Лучи пробрались сквозь занавески, ударяя в лицо. Лилит поморщилась, натянула одеяло повыше, скрываясь под ним с головой. Окно оставила открытым — теперь в комнате холодно, по спине пробегают мурашки. Руки зябко обхватывают плечи, ноги поджимаются к груди. Она уснула всего пару часов назад.    Хочется остаться здесь, в безопасности и беззаботности, ещё хотя бы час. Или два. Или навсегда.   Она ворочается, пытается согреться, но жгучий воздух въедается в кожу. Приходится заставить себя встать, чтобы просто не опоздать на занятия.    Нащупывает телефон на прикроватной тумбочке — на экране 7:36. До пар ещё добрых четыре часа, но тело уже ломит от неподвижности.   Вставай, Лилит. Начни с чего-нибудь. Хоть с зарядки. Хоть с завтрака. Хоть с того, чтобы просто не провалиться обратно в этот чёртов матрас.   Ещё несколько секунд она просто сидит на кровати, уткнувшись лицом в ладони. Голова тяжёлая — последствия вчерашней истерики напоминают о себе. Волосы липкие, спутанные. Она не мыла голову с вечера — просто не хватило сил. Принять душ, нормально поесть — это уже слишком сложно. Даже сменить одежду оказалось подвигом. Когда Лилит приехала домой от Эрена, ей было совершенно не до каких-то там процедур. Только тупое, непонятное ощущение, мешающее с облегчением сразу ополоснуться, плюхнуться в постель и проспать до следующего обеда.   Она запускает пальцы в волосы — пряди неприятно липнут к коже. Потом заставляет себя встать, закрывает окно, переходит к шкафу, достаёт свежие носки и кроссовки для домашних тренировок. Ничего сложного. Просто сделать пару подходов, начать двигаться. Ведь если начнёт — уже не остановится.   Тело ноет, голова гудит, но Лилит включает автономный режим. Во имя себя.   Вода с лимоном — обязательный ритуал. Лилит наполняет бутылку, режет лимон, взбалтывает жидкость. С аппетитом всё ещё беда, но пить — это проще, чем есть.   Коврик для йоги застрял между диваном и стеной. Она вытаскивает его с усилием, разворачивает на полу и опускается на спину. В прошлый раз она слишком сильно прижала эту несчастную вещицу, ставшей за последние две недели в непонятное и помятое нечто.    Один подход. Потом можно закончить. Только один.   Тело сопротивляется, колени дрожат в планке, мышцы жалуются. Пальцы сцеплены в замок, лицо красное, дыхание сбивается. Но она продолжает.   Ещё раз. И ещё.   Самое тяжёлое в утренних тренировках — просто начать.    Подход за подходом, упражнение за упражнением. Волосы выбиваются из причёски, тело привыкает к нагрузкам, футболка впитывает пот. Воздуха становится горячее, щёки пылают от жары. И Лилит говорит себе:   — Ещё разочек и всё.   Звонок на телефон выводит из транса. Лилит садится на полу, облокачивается на диван и хватает телефон.   «Мама»   Сердце сжалось. Судорожно хватает телефон и проводит пальцем по экрану, принимая вызов.   — Привет, мам, — голос осипший, тяжёлый.   — Ты чего так тяжело дышишь? — тревожный ответ на том конце провода, — Занимаешься?   Лилит усмехается:   — И как ты только догадалась?   — Магия, дочь. Я волшебница, — в голосе мамы звучит лёгкая улыбка.   Лилит закатывает глаза. Мама научилась шутить, что стало победой. Лилит много раз пыталась объяснить, что такое сарказм и как его использовать, но только к сорока годам она поняла смысл.   Они болтают пару минут — ничего особенного. Как прошёл день, что было на ужин, что Селене нужно купить в магазине. Лилит слушает вполуха, кивая и вставляя междометия в нужные моменты. Тревога нарастает.   Нужно сказать. Она обдумывает, как начать.   — Мам… я тут… — Лилит на мгновение прикусывает губу, — Я встретила Эрена.   Пауза.   — Кого? — тут же напрягся.   Лилит сглатывает. В ушах звенит. В животе неприятно сжалось.   — Эрена, мам. Я встретила Эрена. В университете.   На том конце слышно, как мама глубоко вздохнула. Потом — стук. Наверное, что-то уронила на столешницу.   — Нет, — резко. Ей хочется надеяться, что дочь просто неудачно пошутила.    Лилит поднялась с коврика и начала ходить по комнате, кружа туда-сюда, пытаясь унять дрожь в руках.   — Мам, всё нормально. Я взрослая. Я могу сама решать, с кем общаться, — в голосе появляется сталь.   — Ты забыла, через что прошла после него? — всё ещё ровно, но звучит напряжение, — Забыла, как ты лежала в постели неделями, нет, месяцами, не могла есть, не могла даже говорить нормально? Забыла, как мы возили тебя по врачам?   Лилит сжала кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.   — Я помню. Я всё помню. Но я справилась, мам.   — Благодаря тому, что ты его отпустила, — предупреждение.  

***

 

Лилит была слишком маленькой, чтобы понять. А потом — уже слишком взрослой, чтобы спрашивать напрямую.   Далия родилась в Тель-Авиве — городе, пропитанном жарой, запахом соли и криками продавцов на рынке Кармель. В детстве ей казалось, что солнце никогда не уходит, даже когда ночь накрывает узкие улицы пыльным покровом. Отец держал маленький книжный магазин на углу, а мать помогала ему после работы в прачечной.   Она проводила в магазине всё детство. Помогала раскладывать книги по полкам, заворачивала их в крафтовую бумагу, приклеивала к уголкам крошечные цветные закладки. В её руках книги казались живыми — пахли чернилами, теплом дерева и чем-то родным, чем-то вечным.   По вечерам отец включал радио, и Далия лежала на диване с книгой в руках, слушая, как он напевал под старые мелодии. В такие моменты казалось, что всё будет хорошо. Что эта жизнь никогда не закончится.   Но она остановилась.    Отец умер внезапно — сердечный приступ. Мать сразу постарела на десять лет. Тёмные круги под глазами, нервное подёргивание губ, руки, дрожащие при подсчёте сдачи. Она продолжала держать магазин, но покупателей становилось меньше. Долги накапливались. По вечерам Далия слышала, как мать плачет за стеной, думая, что дочь уже спит. Девочка с тех пор научилась не просить ничего лишнего.   А потом появился он.    Тот самый парень, о котором женщины обычно не рассказывают своим детям.    Он был студентом из Германии. Высокий, с тонкими чертами лица, со светлыми волосами и глазами, в которых отражалось что-то неуловимое — свобода, что ли? Он читал книги в кафе, где Далия подрабатывала после школы, и однажды заговорил с ней о «Моби Дике». Она не любила этот роман, но в его голосе было что-то завораживающее.    Он смеялся громко, читал запоем всё, что она приносила из магазина, рассказывал истории о Германии, о маленьком городке, где он вырос, о холодных зимах и о том, как в Рождество вся улица загорается гирляндами.   — Уезжай со мной в Германию, — сказал он однажды.   Он не знал, как ей хотелось сбежать. Не знал, как она засыпала, уткнувшись носом в рукав старого свитера отца, пытаясь унять боль в груди. Не знал, как ей хотелось просто перестать ждать, что что-то изменится.   Она согласилась.   В двадцать лет они уже жили в Гамбурге. Снимали крошечную квартиру на окраине, он целыми днями учился, а она работала официанткой в кафе на первом этаже их дома. По вечерам смотрели старые фильмы, ели сушёную рыбу и мечтали, что когда-нибудь купят дом.   А потом его забрали в армию.   Далия ждала его полтора года. Писала письма. Встречала его на станции, когда возвращался в увольнительные. Целовала в холодном коридоре, сжимая его ладони в своих руках, будто пыталась удержать от следующего приказа.   В первый раз он вернулся исхудавшим, но улыбался. Во второй раз — молчаливым. В третий — мёртвым изнутри. Он больше не смотрел фильмы по вечерам. Чаще молчал. Подолгу сидел на кухне, сжимая бокал с виски руками. Пил больше, чем нужно. Засыпал на диване в одежде.   — Всё в порядке, — говорил он всякий раз, когда она спрашивала, — Просто устал.   Однажды он не вернулся домой с работы. Просто исчез. Исчез из её жизни так же быстро, как и появился. Оставил в прихожей ботинки, пару книг на столе и больше ничего.   Она искала его. Два дня. Потом перестала. Сменила замки.   Через пару лет она встретила Клауса — будущего отца Лилит. Он был её полной противоположностью. Надёжный, приземлённый, спокойный. Он работал инженером, строил мосты, был уверен, что жизнь — это набор правил, которым нужно следовать. Он предсказуемо приходил домой ровно в семь, гладил её по волосам и горячо любил. Они поженились через два года, после знакомства.    Клауса пригласили работать в Штаты, а Далия поехала с ним без колебаний. В этот раз ей не нужно было убегать — теперь она строила жизнь заново.   В этот раз получилось.    Кливленд. Идеальный город для того, кто не любит шумные мегаполисы. Это не Нью-Йорк, не Вашингтон, не какой-нибудь другой скучный миллионник. И это не Гамбург или Тель-Авив.    — Всё в порядке, — говорил он Далии, когда та волновалась из-за переезда.   Всё действительно стало хорошо. Она родила Лилит, потом Селену. Устроилась на работу в библиотеку и иногда думала о том, что жизнь сложилась именно так, как и должна была сложиться. Но страх, что всё может снова разрушиться в один миг, жил внутри неё всегда.   Она не ошиблась.   Эрен.   Она сразу всё поняла. Поняла, когда Лилит приходила домой поздно, с блеском в глазах и розовыми щеками. Когда она говорила о нём, как будто весь мир вращался вокруг него.   — Он не вернётся, — сказала Далия.   Лилит молчала. Она не спала ночами, не ела, ничего не рассказывала за ужином. Через месяц она уже почти не разговаривала.    Её дочь ждала точно так же, как когда-то Далия ждала на станции.   Та же боль. Та же пустота.   Далия боролась за её спокойствие так, как когда-то хотела, чтобы кто-то боролся за неё саму. Всё, что она могла — это не позволить собственной тревоге задушить её дочь. И не допустить, чтобы Лилит снова пришлось ждать.   А теперь Эрен вернулся. И от Далии ничего больше не зависит.   

***

  Она в очередной раз вздыхает и прикладывает руку к груди, в котором так отчаянно бьётся материнское сердце. Не хочется верить, но нужно принять. Он хороший парень, по крайней мере, был таким несколько лет назад. Дочь сама в праве распоряжаться собственной жизнью.     Лилит закрыла глаза, сделала глубокий вдох, снова подняла бутылку с лимоном к губам. Сделала глоток.   — Я знаю. Я его простила.   — Тогда зачем? Зачем снова возвращаться к этому?   — Я не знаю. Но почему-то очень хочу.    Ответ повис в воздухе. На линии тишина — только шум из динамика. Потом мама нарушила молчание.   — Хорошо. Я не буду спорить. Только, Лилит… будь осторожна. Пожалуйста.   Лилит опустила голову, сжимая телефон в руках.   — Ладно, мам.   — Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно, — голос стал тише, мягче.   Девушка опускается на диван. Глаза чуть прикрыты, в районе лёгких очень неприятно саднит.   — Это важно для меня, — наконец говорит Лилит.   На том конце слышится слабая улыбка.   — Я ведь твоя мама, — отвечает Далия, — Мне важно всё, что важно для тебя.   Лилит кивает. Она слышит, как через несколько минут мама заканчивает разговор, как связь обрывается. Она откладывает телефон в сторону, протирает глаза. В груди снова что-то сжалось. Тяжесть не ушла.   Она тучно встаёт с дивана, подходит к раковине, открывает кран и подставляет руки под ледяную воду. Смотрит в зеркало.   Взгляд отражения — уставший, но всё ещё осознанный.   Простила ли?   И сможет ли теперь простить себя?  

***

  Лилит торопливо поправляет причёску перед зеркалом в прихожей. Она заплела косу, но выпущенные пряди раздражающе липнут к щекам. Пальцы путаются в чёрных, слегка вьющихся волосах, перекрывающих обзор на шнурки ботинок.    — Чёрт… — она разочарованно выдыхает, стараясь сгладить нервный спазм в горле.   Телефон в кармане жужжит — такси уже у подъезда. Лилит хватает сумку, выскальзывает за дверь и захлопывает её за собой. В салоне пахнет дешёвой кожей и слабым ароматизатором. Водитель молча смотрит на дорогу, а Лилит, уткнувшись лбом в прохладное стекло, следит за пейзажем за окном. Здание университета приближается слишком быстро.    В аудитории душно. Голос преподавателя звучит где-то на фоне, сливаясь с гулом кондиционера и шелестом страниц. Лилит сидит почти за последней партой, скрестив руки на груди, и мысленно считает минуты до перерыва. Пары медленно тянулись одна за другой.   Она хочет уйти отсюда. Поскорее.   В голове всплывают обрывки: тяжёлый запах коньяка в доме Эрена. И голос, хриплый, низкий, почти томный. Неловко думать о парне в таком смысле. Тем более, об Эрене. К щекам подкрадывается румянец, старается отвлечься и направляет всё внимание на преподавателя.    Останься.   А ведь она почти согласилась.   По окончании пары Лилит вылетела первой же из кабинета. Для смены обстановки она решила направиться в кофейню напротив универа, куда обычно ходят компаниями на обеденных перерывах. Хоть больше и предпочитала чай.   Зачем же менять обстановку?   Чтобы случайно не натолкнуться на Эрена.    Выдохнула, когда дверь за ней закрылась. Колокольчик над входом в кофейню мелодично звякнул, сообщая о новом посетителе. Здесь пахло ванилью и свежемолотым кофе. Внутри было на удивление тихо для такого времени суток — лёгкий гул голосов, шорох кофемашины, звон ложек о фарфор. Несколько студентов сидели у окон с ноутбуками, кто-то печатал сообщения на телефоне.   И тут она его увидела.   Армин сидит в углу в гордом одиночестве и мешает содержимое чашки, слегка наклонив к ней голову. Пальцы другой руки аккуратно придерживали ручку, взгляд был устремлён в окно. В солнечных бликах его светлые волосы казались почти белыми. Он выглядел так, будто думал о чём-то важном, но при этом его лицо оставалось удивительно спокойным.   И всё же он сразу её заметил. Поднял глаза, улыбнулся. Не просто из вежливости — в этой улыбке было что-то искреннее, почти обнадёживающее, доброе. Он кивнул в сторону свободного места напротив. Лилит на секунду замерла. Затем кивнула в ответ и направилась к столику.   — Привет! — Армин отодвинул свой кофе в сторону, когда она опустилась на диванчик напротив.   — Привет, — нервно сцепила пальцы на коленях, не зная, куда деть руки.   — Как ты?   Охренительно плохо.   Говорить правду? Или соврать? Или умолчать?   Вчера я чуть не осталась у парня, который ушёл из моей жизни шесть лет назад, а теперь, кажется, хочет в неё вернуться.   И я, вероятно, тоже этого хочу.    Армин всё же делает глоток своего напитка, прикрывая глаза от терпкого вкуса на языке. Он пришёл сюда развеяться в перерыве между университетом и делами, как происходило обычно. Кофейня расположена очень удачно, да и американо неплохой.    — Хорошо, — голос звучал ровно, но внутри всё сжималось в плотный комок, — А ты?   — Отлично, знаешь, — он снова улыбается, — Хотя я бы сказал, что у тебя дела не особо.   У него не болят мышцы от постоянных улыбок?   — Почему один тут? — Лилит напряглась, прикусила губу от такой быстрой смены темы и своего нескромного вопроса, — Прости, я зря наверное…   — Да нет, всё в порядке. У Энни сегодня пары во второй половине дня, Саша и Конни уже освободились, а Микаса с Жаном занимаются в библиотеке.   Хотелось задать вопрос.    А Эрен?   Но Лилит сдержалась.   Армин сразу увидел, что её интересует не сколько отсутствие остальных, сколько отсутствие Эрена. И был почему-то рад этому.     — А ты меняешь тему.    Чего?   Господи, как же неловко…   Ну почему он просто не может сделать вид, что всё нормально?   — Я ничего такого…   — Не надо, — Армин подался чуть ближе, оперев локти о стол, — Ты сегодня выглядишь так, будто спала часа два. Я не о том, что выглядишь плохо, просто какая-то поникшая, — немного молчит, а после добавляет, — И кусаешь губу уже минуту, думая, спросить про Эрена или нет.   Лилит замерла.   Как? Почему? Зачем?   — С чего ты… — она не понимает куда идёт диалог.    — И объяснять тоже не надо, пожалуйста, — Армин мягко прервал её, — Но я прав, да? Если что, то Эрен вчера напился и сегодня, видимо, отсыпается, — парень снова делает глоток, — Но ты это и так знаешь.   Лилит опешила. Армин не мог знать о её вчерашнем визите, поэтому решила не подавать виду. Значит, Эрен поделился. Девушка отключает поток мыслей и возвращает голосу холодную сталь. Она стиснула пальцы, перебарывая себя для следующей фразы.   — Это он сказал тебе?    — Нет, — Армин хмыкнул, — Я догадался.   Он выдержал паузу, а потом начал, как будто подбирал улики к доске доказательств:   — Вчера Эрен следил за тобой в кафетерии. Потом пошёл за тобой, как только ты ушла. Вернулся через двадцать минут с таким выражением лица, будто только что узнал смысл жизни. Позже Жан сказал, что Эрен на него сорвался, они как обычно побоксировали и так далее. Жан не дурак, он никогда не врёт, тем более мне. А потом Эрен звонил ночью, пьяный, и сказал, что сам наложил бинты. Эрен, к слову, ненавидит бинты. Значит, кто-то помог. Я подумал, что это был Жан, но Жан отрицает, так как уехал довольно рано. Значит, остался кто? — он наклонил голову набок.    Лилит.   Осталась только Лилит.    Потому что все остальные, кто мог бы прийти на ум, были заняты.    Ещё один глоток кофе, чтобы смочить горло. Взгляд становится пустым, он смотрит сквозь стол.    — Сначала я не придал этому значения, пригласил тебя сесть за наш стол. Дальше пошли многозначительные взгляды, перешёптывания между вами, ещё вы назвали друг друга полными именами, хотя я фамилий не называл. Вы скорее всего очень давние знакомые, потому что я заметил твоё кольцо на подвеске, а Эрен, если я правильно помню, подарил такое своей подруге. Он его очень точно описывал, как вчера помню. Розовый камень в серебристой оправе. Конечно, это может быть просто совпадением, и вы может когда-то там пересекались, но, по твоим словам, ты только недавно переехала. Логично, правда?   Лилит поражённо уставилась на него. Она почувствовала, как лицо начинает гореть. Потому что каждое слово Армина было, блять, правдой.    — Тебе нужно работать в ФБР.   — Это звучит как комплимент, я подумываю об этом, — Армин усмехнулся, — Хотя всё это и так было очевидно. Извини, если показался неуместным, мне больше не с кем поделиться своими доводами.    — Неуместно просить прощения, когда ты оказываешься прав, поэтому не нужно, — она обратила взгляд в окно.    Снаружи кипит жизнь. Возле входа в университет курит группа студентов, чуть левее парень неформальной внешности выгуливает крошечную собаку, поодаль обнимается парочка.   Мир не остановился после слов Армина. Ничего не изменилось. Абсолютно. Ничего.    — Поделись секретом, как ты это сделал? — Лилит вновь сменила фокус внимания, теперь смотрит парню в глаза, в которых читается тень вины.    — Я просто умею складывать пазлы, — он мягко улыбается, будто пытается оправдаться, — Но есть детали, которые мне неизвестны. Например, почему ты сегодня выглядишь так, будто не спала всю ночь?   — Ты не обязан лезть в это. Я просто зашла к нему, увидела, что он в плохом состоянии. Помогла. Ничего такого.    К горлу подкатывает ком.    Ничего такого? Ты сама себя слышишь? Сама думаешь, что говоришь?   Ты можешь врать кому угодно, но только не самой себе. А ты этим занимаешься прямо сейчас.    — Прости, — выпалил парень, закрывая ладонями лицо.   Он понял, что совершил ошибку, вот так вываливая все факты и наблюдения. В такие моменты мысли не поддаются контролю, Армин просто говорит, что думает. И спустя некоторое время, как фраза закончена, всегда извиняется.   — За что? — говорит она с насмешкой, еле сдерживая порыв что-то ударить, — За то, что сказал лишнего? Или за то, что полез, куда тебя не просили?   Она горько усмехнулась, вставая с диванчика.   — Я закажу себе чего-нибудь, — она касается пальцами его плеча, пытаясь привести парня в чувства, — Армин, я не обижена на правду. Только не понимаю, зачем тебе это нужно.    Она взяла бельгийские вафли и матча-латте. Как только девушка открыла сумку, чтобы достать карту и оплатить заказ, к терминалу тянется рука Армина. Он подоспел вовремя, расположился немного сзади. Лилит вновь опешила.   — Ты… для чего? — она снова вопросительно смотрит на него.    Ему не стоило платить.    — Хочу извиниться за свою грубость, — отвечает Армин, пока они шли к их дивану.   Значит, извинения приняты. Он не сделал ничего ужасного. Вышло просто некрасиво с его стороны.    Встретились всего пару раз, а он уже на порядок выше, чем обычный знакомый. Его замашки были заметны ещё на вечеринке в доме у Эрена. Армин вёл себя, как старший брат, которого у неё никогда не было. Но всегда чертовски хотелось.    Старшие братья, кстати, тоже любят лезть, куда не надо.    Армин опекал своих друзей. Не отказывал в помощи, старался поддержать, успокоить словами или делом. Пару раз сам лечил раны Эрена, помогал Микасе донести тяжести до дома, пока та мягко отказывалась, был человеком, которому мог довериться Жан в своих пьяных ночных порывах.    И не просил ничего взамен, делал это от чистого сердца, бескорыстно.    Воспитание? Да, скорее всего. Ему хотелось сохранить доброту внутри себя как можно дольше, в память об ушедших из жизни близких людях. Об одном конкретно.    — Может, ты хочешь поговорить? — обратился парень к Лилит, вдыхающей аромат своего напитка, — Я, не заставляю, это не моё дело, уже понял. Просто знай, что я готов выслушать без осуждения. И ещё, мне правда неспокойно видеть тебя в таком пограничном состоянии.    Девушка подняла на Армина уставшие глаза. Она хотела выпить свой чай-кофе в спокойствии и тишине, но, видимо, у её сердца другие планы.    Ему хочется довериться, и непонятно, почему и для чего. Но что-то внутри неё отчаянно требует огласки этой длинной истории. Нужно рассказать. Просто нужно и всё.   Если не для него, то хотя бы для себя. Она держится кучу лет, записывает все мысли в дневник, что, безусловно, помогает. Но лишённый души листочек не заменит человеческого общения.    Армин смотрел без укора, улыбался искренне и наверняка хотел помочь. Наверное, это и сыграло.    — Мы дружили в детстве, — тихо начала Лилит, — Он был моим… самым близким. А потом просто исчез. Я ждала его, долго. А потом я сломалась, — говорит ещё тише, не подбирая слов, — После этой ситуации мне пришлось справляться медикаментозно, ну, если ты понимаешь, о чём я.    Они ещё не слишком близки для душевных откровений. Ей хотелось просто ввести парня в курс дела, но, кажется, получилось совсем не то, что ожидалось. Армин внимательно слушал, не перебивая.   — Эрен старше на три года, но этого никогда не ощущалось. Всё всегда было легко, непринуждённо. Но это уже в прошлом. Сейчас это не имеет никакого значения.    Попробовала свой напиток, стараясь не винить себя за слабость.    Почему-то ей казалось, что открыться кому-то, это признак человека, неспособного к самостоятельности. Помочь может врач, но никак не другой, обычный человек. Все начинают что-то советовать, говорить: «а я бы на твоём месте» и тому подобное. Она привыкла ни с кем не обсуждать свою жизнь, и оттого не могла требовать невозможного от Армина.    Чай остыл.    — Ты простила его?   — Да. Или нет. Я не понимаю. Но это не значит, что я забыла.   Она хотела что-то ещё сказать, но язык прилип к нёбу. Армин коротко кивнул.   — Ты хочешь понять, что он для тебя значит сейчас.    Это был не вопрос.   Лилит опустила голову, глядя в чашку. От воинственного характера не осталось и следа, только оболочка миловидной, наивной студентки.    Потому что он снова прав. И в этой правоте она теряется.    — Я не знаю, чего хочу. Я… вроде и простила. Ну, ещё тогда. А теперь… Я не знаю, — она взяла ложечку и сделала вид, что размешивает холодный чай.   Ей отчего-то стало легче. Впервые за долгое время стало проще дышать, потому что годами носила этот крест молчания. Открыться человеку стало попросту необходимым, кому-то, кто не будет иметь степени в области психо-каких-то-там вещей.    Сама она этого, естественно, раньше не понимала. Друзей у неё не было, рассказать о своих переживаниях некому.    А теперь, многое изменилось. Теперь она не совсем одна. Есть хотя бы Армин.   — Ну, ты поймёшь, только если попробуешь, — он говорит поддерживающе, — Знаешь, что я думаю? Ты боишься не того, что он может что-то разрушить или сломать. Ты боишься, что снова поверишь ему, а он не оправдает надежд.    Она медленно подняла глаза. От слов Армина пронзило током.    — Попробуй не убегать.   — Думаешь, я убегаю? — Лилит бросила на него напряжённый взгляд, — Всё не так просто.   — Конечно, — слегка пожал плечами, — Этот вопрос нельзя решить моментально, прямо сейчас. Ты молодец, что поделилась со мной. Кажется, для тебя это важно, поэтому я обещаю, что о нашем разговоре не узнает никто третий. Ты очень сильная, я восхищён, честно.    Она благодарна, что Армин подарил ей возможность быть услышанной.    — Спасибо тебе. Это и правда очень важно, — желудок заурчал, и Лилит принялась за вафли, — Может, у тебя есть какие-то мысли на… вот это всё?   Лилит подняла на него глаза и сдвинула брови к переносице, не прекращая трапезу. Армин, в свою очередь, начал тщательнее обдумывать, прежде чем сказать хоть слово.   — Ты хочешь сделать вид, что ничего не произошло. Это и есть побег, — Армин наклонился ближе, — Попробуй узнать его заново. Может, это ничего не изменит, а может, поменяет всё. На мой взгляд, ты ничего не потеряешь, ведь всегда можно вовремя переключить передачу и начать сдавать назад. Знаешь, как в машине.    Он ей лучезарно улыбнулся, а после допил свой кофе. Никто не даст гарантий, что у Лилит с Эреном что-то получится, но Армин только предложил идею. Всё-таки, вероятность пятьдесят на пятьдесят.    — Ты хороший друг, Армин.   — Спасибо, — он поставил чашку на блюдце, — И теперь официально, —вытащил телефон, что-то набрал и через секунду у неё на экране высветилось уведомление.   «Армин Арлерт хочет добавить вас в друзья»   — Жизнь становится проще, если идти вместе с друзьями.    Она слабо усмехнулась и нажала «принять».   — Теперь у тебя есть мой контакт. И страница Эрена тоже в рекомендациях. На всякий случай.    Армин ей подмигнул, как бы повторно обращая внимание к своим словам. Лилит покачала головой, но улыбка на её лице осталась.   — Ты и это просчитал? Может, ты реально гений, как про тебя говорят?   — Конечно, — Армин ухмыльнулся, — Но я скорее аналитик. Помогаю людям увидеть очевидное.    Она посмотрела на него поверх кружки.   — Ну что ж, мистер Арлерт. Посмотрим, как ты справишься с анализом наших с Эреном непоняток.    — Предупреждаю, — Армин прищурился, — Я очень в этом хорош.   И Лилит засмеялась — впервые за долгое время смех звучал не натянуто, а искренне.   И это было началом чего-то нового.  

***

  Глаза не открываются. Тяжесть в веках, будто кто-то залил их бетоном. В голове гул, низкий и ровный, как шум двигателя вдалеке. В ушах пульсирует кровь. Тело протестует против малейшего движения. Эрен пытается пошевелить рукой, но пальцы отказываются слушаться — словно их перетянули стальными жгутами.   Дерьмо.   Он чувствует металлический привкус во рту — смесь крови и коньяка. Горло сжалось в сухой спазм. Во рту пустыня, и организм сровно требует воды.   — Блядь… — Эрен хрипло выдыхает, пытаясь открыть глаза.   Яркий свет бьёт по зрачкам, заставляя его тут же зажмуриться. Рука автоматически тянется к телефону, который лежит на столике рядом с измятой книгой.   Книга.   Он открывает глаза. По-настоящему. Внимание тут же цепляется за знакомый тёмный корешок.   «Мартин Иден»   Она оставила её.   Чёртова книга. Она лежит ровно на том же месте, где стояла Лилит, перед тем как уйти. Память вспыхивает мгновенными всплесками: её холодные пальцы на его лице, лёгкий запах её волос, тепло её ладони, когда она бинтовала его руки. Она была рядом, сидела на краю дивана, склонив голову набок, и её брови трогательно хмурились, когда заклеивала пластырем нос.   Почему ты так смотришь на меня, Лилит?   Откидывается на спинку дивана, судорожно втягивая воздух в лёгкие. Рука касается смартфона. Экран загорается, и глаза тут же цепляются за короткое уведомление:   «Лилит Рихтер хочет добавить вас в друзья»   Замирает. Пальцы ещё на секунду остаются над экраном. Он смотрит на эти слова так, будто они вообще не имеют смысла. Как будто это не она. Как будто это чья-то глупая ошибка.   Но имя — её имя — подсвечено синим, и рядом значок запроса.   Она добавила меня в друзья?   Почему? Зачем?   Эрен пытается пошевелить губами, но они пересохли и потрескались. В висках стучит, но сознание моментально проясняется.   Вчера.   Вчерашний вечер накатывает, как волна. Сперва медленно, тихо, а потом с грохотом. Он помнит всё.   Помнит, как Жан ушёл после разговора. Помнит пьяный звонок Армину. Помнит, как Лилит держала его за плечи, когда он чуть не свалился на пол в гостиной.   Останься.   Он помнит, как её губы дрожали, когда она поправляла его волосы. Как она проигнорировала, когда он слабо улыбнулся ей в ответ.   Но она ушла. Конечно, ушла.   Эрен находит в себе силы подняться. Тело ломит. Мышцы кричат в ответ на любое движение. Разбитые костяшки пульсируют тупой болью. Он чувствует, как липкий пот стекает по спине, но это всё кажется далёким и неважным.   Он протягивает руку к бутылке с водой на полу, которую заботливо оставила Лилит. Пусто. Выпил ещё ночью.    — Пиздец, — выдыхает он, с усилием поднимаясь с дивана.   Эрен шаркает босыми ногами по паркету. Он добирается до кухни, включает кран и пьёт воду прямо из ладоней. Холодная жидкость растекается по горлу, немного очищая его от горечи алкоголя. Постепенно приходит в себя. Он снова бросает взгляд на телефон. Уведомление не исчезло.   «Лилит Рихтер хочет добавить вас в друзья»   Подушечки пальцев чуть подрагивают.   Просто пиздец.   Что, если она сделала это случайно? Или из вежливости?    Но Лилит не делает ничего просто так. Она же Лилит.   Её вчерашний взгляд — прямой, почти уверенный. Она не подала виду, но он заметил, как она дрожала.    Она волновалась.   Волновалась за меня?   Эрен открывает сообщение. Он почти нажимает на кнопку «принять», но рука зависает. Что-то внутри него противится этому действию.   Он боится. Боится того, что снова сделает что-то не так. Что снова её разочарует. Что снова потеряет её.    Медленно опускает телефон на стол и возвращается на диван. Проводит руками по лицу, зарываясь пальцами в спутанные волосы.   Он должен что-то сказать ей.   Пустое текстовое поле подсвечивается мягким светом экрана. Написать он не решился.