Разбиваясь о скалы

Гадство. Гадство. Гадство. Какое же это дерьмо! В голове – мешанина: из мыслей, воспоминаний и слов. Слов своих и чужих. Все эти годы… ради чего?! – Эй, ты в порядке? В машине душно, воняет куревом и майонезом, но в сиденье так мягко и даже жарко немного. Улицы за окном сереют, рассвет уже был? Кажется, что довольно светло. – Кен. – Да-да… Не хочется говорить, не хочется думать, даже просто быть – и то надоело. Сегодня он трижды чуть не умер, сегодня он впервые убил. Это странное чувство… когда нож входит в твёрдые мышцы, втыкается в кость, и вот уже кажется, что просто режешь свинину. Жаль, он не видел лица этого урода, когда тот умирал. Умирал быстро. Хотя Кен предпочёл бы растянуть его мучения, но выбора не было: или ударить в смертельную точку или позволить превратить себя в фарш. – Дай закурить. Накаи косится на него, но быстро возвращает взгляд на дорогу. – Детям вредно. – Я не ребёнок. Да, именно, уже повзрослел. И теперь должен что-то решить, что-то сделать… Айка, зараза, это же всё она. То-то показалось, что уехать удалось удивительно просто, она даже счёт его не закрыла, как делала всякий раз, когда хотела наказать. Да, на словах не пускала, но сделала всё, чтобы он рванул в столицу. Нет, он должен узнать настоящую правду. Спросить. Заставить признаться. Да, именно так… но сначала нужно поспать, хоть немного. Машина тормозит и голова падает на чужое плечо. Это Накаи зачем-то остановился за светофором. – Что? – Э… Странный взгляд, да он тоже устал, а ведь не молод уже… сколько ему? Двадцать пять? Тридцать? – Да вот думаю, куда тебя отвезти. – Домой, – а плечо у него ничего, даже удобно, – хочу на твой старый заплесневелый футон. – Тут такое… кажется, ко мне больше нельзя. Это ещё что за шутки? – Почему? Пальцы Накаи сильнее обхватывают руль, двигатель урчит, и в такт ему внутри что-то трясётся. Его плечо, его близость… почему-то кружится голова. И начинают путаться мысли. – Сначала в больницу. – Не хочу… Вцепившись в руку, уже начавшую поворачивать руль, Кен поднимает взгляд, щека трётся о жёсткую ткань пиджака, а голос становится странно-чужим: – Я буду хорошо себя вести, обещаю… **** От светлеющей утренней серости слезятся глаза, а в голове ни единой толковой мысли. Уже не столько хочется спать, сколько есть, но кратчайший путь к холодильнику и кровати, увы, перекрыт. Накаи улёгся грудью на руль и смотрит туда же, куда и Кен – на тень за разбитым окном. Похоже, в его квартире их уже ждут. – В больницу я не поеду, – на всякий случай приходится повторить. – Или в участок. – И куда же тогда ваша светлость желает? – «Хилтон» – это ведь в Токио? – «Хилтон» – это в другой жизни, парень… В кармане почти пустой кошелёк, но в нём безлимитная карта, а значит, Кен может позволить себе номер люкс в любом приличном отеле. Только вот их внешний вид наверняка вызовет интерес, а если учесть, кто держит весь здешний гостиничный бизнес… то раньше полиции вполне могут явиться люди в чёрных очках и машинах. А вот в ночлежке вопросов не будет. Только вот в подобное место совершенно не тянет, кроме того, с прошлого утра слухи о Ямагучи уже достаточно расползлись, и первый же попавшийся бомж сдаст их Ёшида или кому-то похуже… Уехать подальше? В Синдзюку? Вообще убраться из Токио? Нет, есть мысль интересней. – Тогда в лав-отель. Накаи поднимается с руля и окидывает его одновременно насмешливым и презрительным взглядом: – Ещё одно ваше запасное убежище? Нет, вовсе нет, но как его ещё туда затащить? Кен кивает. Конечно, даже там их может сдать любая бродячая кошка, но если сыграть убедительно, то лишнего внимания, возможно, избежать всё же удастся. И вот они уже на месте. В обнимку. Облились алкоголем, а от Накаи ещё и разит перегаром, на нём нет пиджака, а белая рубашка расстёгнута почти до пупа, Кен тоже бросил часть одежды в машине, остался в цветастой футболке – но для тех, кто загулял в клубе до утра и решил на рассвете уединиться в отеле, подобный дресс-код – в рамках нормы. Да и под крылышком у Накаи довольно тепло, от его терпкого запаха кружится голова, но рёбра от навалившегося веса скулят в два раза сильнее. Всё же помяли сегодня Кена не хило… За окошком сидит заросший седой щетиной старик, пялится в телевизор – отлично, на клиентов ему наплевать. Осталось лишь заплатить, но достать кошелёк мешает рука Накаи. Тот молча кидает наличку – несколько крупных смятых купюр – и портье, точно так же не сказав ни слова, выкладывает перед ними ключ с огромной пластмассовой биркой ядрёно розового цвета. Уже через пару шагов Кен чувствует, как плечам становится легче – Накаи пытается отстраниться. Ну уж нет! Приходится крепче обхватить его и прижать к себе. Большого, тяжёлого мужика. И насладиться тем, как послушно тот поддаётся. Да, этот парень совсем не изменился, хоть и стал выше и старше… всё так же бездумно бросается на помощь, всё так же опаздывает и всё так же ведётся на блеф. Камера в лифте. Покрытый пятнами красный ковёр под ногами. Коридор. Красные стены. Пластиковая дверь с огромной табличкой «27» и вытертой ручкой… стоит её повернуть и переступить порог, как в комнате включается свет. Розовый. Приглушённый. Накаи толкает его вперёд и несколько раз поворачивает ключ в замке. В номере душно и воняет чем-то приторно сладким. Обойдя ширму, Кен останавливает взгляд на кровати затейливой формы а-ля «сердечко», и с губ сам собой срывается пораженный смешок. Нет, такого даже он не ожидал – здесь если и удастся на что-то развести Накаи, так только на полуторачасовой приступ смеха. И правда – вот он подходит, останавливается… и вздыхает. – Могло быть и хуже, – пробует Кен смягчить впечатление. – Ладно, я в душ. Несколько быстрых шагов до двери за кроватью, прикрыть за собой, замереть и прислушаться. Накаи же не сбежит? Не бросит его? Нет, не должен. Не сможет – Кен уже это понял. Теперь ему нужно лишь правильно разыграть карты, попавшие в руки… до того, как уйдёт. Возможно, они никогда больше не увидятся снова, а значит, другого шанса не будет. Скинув футболку, Кен останавливается перед зеркалом в полный рост. Свет здесь точно так же, как и в комнате, приглушён, так что тёмное пятно под ребрами почти незаметно, а вот под глазом синяк уже приличного синего цвета, да и подбородок наливается чернотой. Порезы на руках – последствия прыжка в окно. Повезло, что толстовка оказалась достаточно прочной… Но соблазнитель из него сейчас, скажем так, совсем не огонь. Однако сильное, выточенное в спортзале и почти взрослое тело никуда не делось, и Кен знает, что красив – ему не раз говорили об этом. И если уж Накаи из «этих», соблазнить его будет проще, чем натурала. Впрочем, будь тот натуралом, Кен, наверное, сдался бы ещё после первой неудачной попытки. – Эй, ты в порядке? Накаи за дверью. Беспокоится? Какой же он идиот… Вместо ответа Кен врубает душ и залезает под упругие струи. Здесь есть только эта кабина, никаких ванн или джакузи. Шампунь попадает в глаза, а кожу щиплет от жёсткого мыла… но он должен вымыться хорошо. И везде. Стук. Снова и снова. – Да подожди ты! – Пусти, у тебя там должна быть аптечка. – Не умрешь… за десять минут. Ладно, он закончил. Отпирает дверь. Накаи опускает взгляд и тут же поджимает губы. – Хоть бы в полотенце завернулся. – Когда? Ты же так жаждал войти. Вздох. Его оттесняют. А вон и шкафчик, из которого уже достают связку пластырей и антисептик – в этом отеле, похоже, подготовились к самым разным забавам. – Иди сюда. В руках Накаи полотенце. Мягкий хлопок касается плеч, промокает спину, живот… Накаи даже опускается на колени, чтобы вытереть ему ноги. Кен пытается заставить лицо сохранить невозмутимость, но телу не прикажешь: у него встаёт. Однако Накаи совершенно спокойно начинает лепить пластыри на его подбородок, порезы на руках и по всему телу. И большой компресс – на ушиб на боку. А потом садится на низкий стульчик, скидывает носки и заливает свои ступни хлоргексидином. Вот ведь подонок! Мог бы хоть что-то сказать… Но пока Накаи возится с пластырями, Кен кладёт руку ему на макушку. Волосы у мужчины жёсткие, словно собачья шерсть, и не слишком короткие – легко ухватиться. – Отсосешь мне? Вопрос не получает ответа. Кен не чувствует попытки вырваться. Накаи просто продолжает примеривать клеящуюся полоску на середину своей кровоточащей ступни. – Давай немного расслабимся, полицейский-сан? После стресса всем необходима разрядка… К тому же тебя бросили, поэтому нет причин хранить верность… Хочешь, я буду снизу? Пластырь приклеен, но Накаи уже тянется за новым. Кен не выдерживает и прижимается членом и животом к его лицу, головка проскальзывает по виску и останавливается, увязнув в густых, коротких патлах. Секунда, две, три… Накаи медленно и глубоко выдыхает. Потом хватает его за вцепившуюся в волосы руку. – Ты… остался всё таким же избалованным эгоистом. Пожалуй, он прав. Хотя Кен никогда не думал о себе в подобном ключе. – Это на что-то влияет? Или ты позволишь трахнуть себя, если я изменюсь? Или захочешь трахнуть меня? В пальцах остаётся клок чёрных волос, когда за запястье дёргают и толкают. Пол скользкий от стёкшей с него воды, так что ничего удивительного, что удержаться на ногах не удаётся. Падение. И захват. Накаи умудрился поймать его, и теперь колено упирается в поясницу, а рука давит сзади на шею. Такое странное чувство… На нависшем лице выражение не раздражения, но вины. И что это? Кен вдруг чувствует прикосновение к животу – член обхватывают сильные пальцы, сжимают. Да, это то, что он хотел. Почти то, что представлял. Накаи дрочит ему и смотрит прямо в глаза. И из глубины души поднимается тёплая, успокаивающая волна. А ещё – глупые слёзы. Это так хорошо, так приятно, словно оживший сон или мечта. Как же паршиво… Кен отворачивается, втыкая взгляд в пол комнаты за распахнутой дверью. Подобное одолжение ему вовсе не нужно, но нет сил оттолкнуть эту руку. Но и смотреть в глаза Накаи он тоже больше не может. Приближается разрядка. Кен закусывает губу, сводит колени, упираясь пятками в пол, и толкается в руку – та сжимается сильней – это почти болезненно: оголившаяся, ставшая слишком чувствительной головка задевает сухую кожу ладони – но удовольствие от этого только острей. Сухость в горле, в мозгу свалка из мыслей, мышцы внизу живота сводит от напряжения, из груди рвётся стон, но Кен его не выпускает. Просто замирает. И чувствует, как спазм начинает отпускать его тело. Глубокий вздох. – Успокоился? – Да, – голос получается хриплый. – Спасибо. – Теперь тебе надо поспать. – Хорошо.