Разбиваясь о скалы

Три часа дня. Гин тупо сидит перед новеньким плоским телевизором, а в нескольких метрах от него разлёгся на пузе Кен, и тоже делает вид, что происходящее на экране его интересует больше, чем что бы то ни было ещё. Из коридора доносится шум воды. Это Казума моет посуду. Для начала странного совместного проживания… довольно мирно. Обед прошёл под красноречивый рассказ пацана о своём похищении сексапильной медсестрой с пятым размером груди. И о том, что у него теперь есть официальное разрешение от Инагавы, Сумиёши и прочих кланов поменьше на пребывание на территории Токио максимум с тремя сопровождающими из Ямагучи. Гин уже слышал об этом, но отказался от избиения ребёнка два часа назад вовсе не потому, что наследник Ямагучи нынче личность неприкосновенная и любая агрессия в его адрес может быть рассмотрена как попытка разжигания вражды между крупнейшими кланами. Вовсе нет. Просто мальчишеское лицо, вдруг прекратившее изображать наглую ухмылку, показалось ему до жути знакомым. И вот сейчас, глядя на экран, Гин снова смотрит на отражение в зеркальной поверхности и понимает: у Кена почему-то точно такие же, как и у него самого, усталые глаза. Казума возвращается в гостиную с чаем. Прямо-таки заботливая жёнушка… Правда, готовил обед Гин, так что тут ещё можно поспорить о гендерных ролях, а вот Кен совершенно точно вписывается в эту семейную картинку, как ребёнок от предыдущего брака. Но какого чёрта? Неужели, это так увлекательно – действовать людям на нервы? Или он ещё просто не сдался? Да, похоже на то. – Ты мазохист или что? – М-м-м? – парень перекатывается на бок и подпирает щёку рукой. – Вы о чём, Огата-сан? Да ещё и эта вдруг откуда-то взявшаяся вежливость… – Кстати, Огата-сан, вы никогда не хотели попробовать секс втроём? Судя по звуку, чашка приземляется на отремонтированный Гином столик с неестественной скоростью и силой. Но подросток продолжает делать вид, что кроме них двоих в комнате никого больше нет. – И хотел и пробовал, – завалившись на спину и закинув руки за голову, Гин ловит озадаченный взгляд Казумы. – Лет через пять напомни мне сводить тебя в квартал красных фонарей. – Пять лет… разве вы не знаете, что возраст сексуального согласия… – А ну цыц. Пока Накаи – твой официальный опекун, считай, что и мамочка тоже появилась. – Пф! – Пофыркай мне тут ещё… День тянется бесконечно. Даже при том, что Казума решает разгрести завал в кладовке, превратив её во вторую комнату. Но теперь, конечно, одной гостиной им будет мало… а хуже всего, что к этой процедуре привлекается и Гин. А ведь он планировал провести конец дня, занимаясь сексом! Обычным! Ну может быть, разве что, чуть более экспрессивным, дабы наверстать прошедшие три недели… Нет-нет-нет, что-то такая «семейная» жизнь ему совсем не по душе. Даже если забыть о посягательствах Кена на честь и достоинство Казу, этот мальчишка принёс с собой слишком много хлопот. То ли дело Акира: спровадил батю на курорт, сердце подлечить, а сам пробился чуть ли не в помощники к сотё Сумиёши. И всё – не слышно парня, не видно. От пыли чешутся глаза, а от мелких царапин – кожа. Но стоит только вынести на мусорку последние несколько полок от почти сгнившего шкафа, да свернуть в сторону ванны, как на пути тут же возникает облачённое в шёлковый халатик юное создание. – Я первым, если вы не возражаете… И бесцеремонно захлопывает за собой дверь. Но Гин успевает сунуть в щель ногу. – Возражаю. Ступню тут же зажимает в тисках. – А меня это не волнует. На миг дверь отпускают, но только чтобы пнуть по ноге. И всё-таки захлопнуть перед самым носом. – На-ка-и… ку-у-ун! – Успокойся, – выглядывает Казума из бывшей кладовки, а теперь уже «комнаты Кена». – Вы оба ведёте себя, как дети. Но ему простительно, а тебе… «Ах так, значит?» Гин уходит в гостиную, вытаскивает из шкафа футон и заваливается на него, как есть: в грязной рубашке и брюках. И втыкает взгляд в своё кимоно, висящее на вешалке у окна. Прошёл всего один день, а ему уже хочется сбежать куда-нибудь, например, в штаб Ёшида. Там хоть и напряженка с сексом и телевизором, но можно сыграть в карты со слепым самураем или хотя бы подрочить в уголке… Казума заходит еле слышно. Двери в коридор нет и не было никогда, но до сих пор Гин об этом не думал. Но сейчас захотелось вдруг запереться. – Я тебя ни с кем делить не собираюсь, так и знай. – А тебя кто-то просит об этом? Подходит. Останавливается совсем рядом, загораживая свет. Гин вытягивает ногу и подцепляет пальцами край штанины. Джинсы плотные и шершавые. Казума опускается на колени. – Ты можешь подождать хоть чуть-чуть? – Я хочу помыться… – Гин. Гин рывком садится, и поймав отшатнувшегося Казуму за локоть, притягивает к себе. Несколько мгновений смотрит в глаза. И только убедившись, что тот не против, подаётся ближе. Касается губ. Они отказываются раскрыться навстречу, но ему уже всё равно. Достаточно подмять Казуму под себя, залезть под футболку, сжать в пальцах маленькие сосочки… проигнорировать протестующий блеск в глазах и всё равно наклониться, втянуть один в рот, прикусить… – Не надо… Ты же знаешь, что я не люблю… Конечно, знает. Просто эти штучки слишком чувствительные. И не существует лучшего способа быстро перевести мысли Накаи Казумы в горизонтальную плоскость, кроме как помучить их со всем старанием. – П-погоди, – но тот вдруг серьёзно хватает его за руку и не даёт расстегнуть молнию на своих джинсах. – Гин! Получив коленом в живот, приходится отступить. Временно. – Этой ночью ты у меня не уснёшь. – Конечно-конечно… Подтянув штаны, Казума садится и смотрит на чёрный проём двери. Вздыхает. – Кажется, ванная освободилась. Гин потягивается и делает вид, что вовсе не слышал никакого скрипа половиц из коридора. На то, чтобы принять душ, уходит три минуты, побриться – десять. Убедиться в отсутствии смазки и презервативов в ящичке с лекарствами – несколько секунд. А ведь там точно хранился приличный запас… – Вот сучёныш! – Ты куда? – Казума выглядывает в коридор, когда Гин уже почти успевает обуться. – Я быстро, а ты пока тоже помойся… и не забудь, сегодня ты снизу! – С чего вдруг? Гин чешет в затылке. И правда. – Потому что в прошлый раз снизу был я? Казума сплетает руки на груди и смотрит так пристально, словно что-то задумал… Ну уж нет, отвертеться у него сегодня точно не выйдет. – Я скоро. Путь до аптеки не близкий, круглосуточно работает лишь одна, у супермаркета, так что возвращается Гин только минут через двадцать. В квартире царит тишина. И темно, как в жопе у… нет, тут от национальности ничего не зависит. Очень аккуратно вытащив клюшку для гольфа из корзины с зонтом, Гин крадётся по коридору, но не к гостиной, а дальше. Целлофановый пакет еле слышно шуршит, пока он подпирает дверь в комнату подростка. Ну вот и всё. – Накаи-кун? – пол под ногой издаёт протяжный скрип. – Тошширро? Но не успевает он перешагнуть порог, как сзади накидывают удавку. Инстинкт велит схватиться за неё, но вместо этого Гин бьёт локтем назад с разворота. В пустоту. Пакет падает на пол, и одновременно с этим звуком в живот врезается кулак. Противник в темноте просто ушёл вниз. Но от того, что мозгом Гин это понимает, толку мало – тело парализует от боли, лёгкие силятся вдохнуть хоть немного кислорода, но новый удар – уже по затылку – заставляет погаснуть только что вспыхнувшие перед глазами звёзды. Яркий свет проникает сквозь веки. Почему-то холодно. Гин открывает глаза и видит сидящего прямо напротив Накаи. Тот связан и почему-то голый по пояс, в одних только джинсах. Запястья примотаны к щиколоткам, в глазах вселенская печаль. – Извини. Это как же он так сглупил-то? Взгляд падает на окно. В нём отражается стоящий за спиной подросток. В руке Кена небольшая складная дубинка. Интересно, психами рождаются или становятся? Попытка пошевелиться приводит лишь к тому, что Гин едва не заваливается на пол. В отличие от Казумы, его руки стянуты за спиной, под коленями продета какая-то палка, не дающая свести их вместе… и ещё одна, к ней привязаны щиколотки. И сидеть так нисколечки не приятно. – А я уж было решил, что это будет скучный вечер… – А вот мне так не показалось, – тут же отзывается Кен, выходя из-за его спины и останавливаясь между ним и Казумой. – Огата-сан, разве вы не собирались затрахать Накаи-сана до смерти? О, в другой его руке розовый тюбик с лубрикантом. Паршивец, порылся в пакете. – Я сделаю тебе больно, – обещает Гин. – Вот честно. В ответ Кен протягивает руку, и металлический кончик складной палки-дубинки касается плеча – и удар тока заставляет сжать зубы и затрястись, как в приступе эпилепсии. Какое забавное развлечение. В процессе Гин обнаруживает, что в сравнении с Казумой, в его положении есть ещё одно отличие – он обнажён полностью. То-то показалось, что прохладно. Только пока не ясно, что именно задумал Кен. Явно, что насилие, связанное с сексом, но какое? И чего он вообще хочет добиться? Шокер ещё касается плеча, но подросток давно убрал палец с кнопки. Смотрит внимательно, вглядывается в глаза. И вдруг толкает. Затылок встречается с полом, локти издают подозрительный хруст… и над животом раздаётся влажный хлюп. Густая холодная жидкость заполняет пупок, струя отходит назад, заливает член, яйца и выемку между ягодиц, заставляя пальцы ног поджаться. – Кен, – доносится голос Казумы, подозрительно слишком вялый. – Прекрати… – Не хочу. На этот раз сталь касается ягодиц. Вдавливается между ними. Гин закрывает глаза и пытается представить, каково это – остаться на всю жизнь импотентом? А если этот парень опять нажмёт на кнопку, то такая перспектива более чем вероятна. Но зачем он делает это у Казумы на глазах? Хочет, чтобы тот возненавидел его? Тонкий конец дубинки проталкивается внутрь легко, но дальше идёт выступ и следующий сегмент несколько шире. А веревки не желают растягиваться и поддаваться. – Что ты вколол ему? Шокер меняет наклон и вдавливается в тонкую стенку. Разряд. И словно тысячи игл разрывают кишки изнутри, из прикушенного языка в глотку хлещет кровь, а чёрные пятна вспыхивают и затягивают потолок. Или это лопаются глаза? Сквозь забившуюся в уши вату доносится чей-то крик. И грохот. А тело трясётся не переставая… . . . – Гин! Гин! Нет, не крик. Это шёпот. И трясут его за плечо. Очень темно. – Ты пойдёшь мыться? Ванна освободилась. Вот чёрт, кажется, он уснул. От Казумы пахнет ментолом, это новый шампунь? Гин пытается отдышаться, пытается сосредоточиться на настоящем, но внутри ещё чувствуется холодная, металлическая трубка и иглы, прогрызающие кишечник. Нет, это просто кошмар… Просто… Развернувшись, он тянется к Казуме. Нащупывает мягкую ткань юкаты, натянутую на колени. Кладёт на них голову. – Где Кен? – Заперся у себя. Сказал, что мы можем делать, что хотим… – Ну спасибо за разрешение… – Что-то случилось? – рука опускается на волосы, но не гладит, просто почёсывает. – Гин? – Нет, ничего. В ванной Гин долго-долго стоит под душем. Струи бьют по хребту, по затылку, щекочут копчик и заливаются в уши. Он даже не слышит, как открывается дверь. Только вдруг чувствует, что больше в помещении не один. Сглатывает. Косится через плечо. Казума вешает на крючок у двери свежее полотенце и, кажется, уже собирается выйти, но останавливает на нём взгляд. – Ты словно только что вернулся из боя. Даже не смешно. Развернувшись, Гин выключает воду, прислоняется к мокрой стене и демонстрирует эрегированный член. – Сделай что-нибудь с этим. – Что, прямо сейчас? Кивок. Казума мотает головой, но оглядывается на дверь и сдвигает щеколду. Гин закрывает глаза и прислушивается к тихим шагам. К шелесту одежды. Вот оно – движение рядом. Касание кожи. Опускаясь на колени, Казума проводит рукой по его животу, вниз, по ногам. Снова вверх. Обхватывает член ладонью, оттягивает кожицу. Гину кажется, что он чувствует дыхание на головке. И постепенно оцепенение начинает покидать его тело. Знакомые движения рукой, знакомый темп. Тот, что надо. Они столько раз делали это друг другу… Но каждый раз – не такой как прежний, почему? Открыв глаза, Гин смотрит вниз. На тёмную короткую шевелюру. Обхватив голову Казумы, даёт время приготовиться – и вводит член в приоткрытый рот, чувствуя, как скользит по нему язык, как головка трётся о нёбо. Как узкое горло не желает принимать его глубже. Как пальцы Казумы сдавливают запястья. «Понял. Хватит.» Зубы только пару раз слегка задевают уздечку, напряжение нарастает толчками, каждый из которых может стать крайним – но Гин в последний момент подаётся назад. И сперма брызгает Казуме на лицо. Тот зажмуривается. А Гин хрипло дышит и пытается не заржать. Снимает душ с подставки, включает воду и направляет ему на глаза. – Сейчас-сейчас, извини. Потом они находят силиконовое кольцо с шипами, Казума скептически смотрит на собственный перетянутый член, но послушно упирается в стену. И Гин долго ласкает его языком, пока собственный член вновь не становится твёрдым. Но стоит войти лишь наполовину, как Казума вдруг насаживается рывком до конца. И глухо стонет в прижатый к стене кулак. Хватит ласк. Только трах – грубо, резко, быстро и глубоко. Заставляя хрипеть, дрожать, едва держась на непослушных ногах, чтобы всё-таки разрешить упасть на колени. А потом вытянуться на гладком полу. Позволить тереться об него изнемогающим членом. Кольцо рвётся, и вода уволакивает его к решётке. Вместе с разводами спермы. Но Гин не отпускает, входит снова и снова, пусть уже и медленно, с оттяжкой, никуда не спеша. Пока тело под ним не успокаивается и не перестаёт содрогаться. Второй раз они моются вместе, мочалки скользят по коже, по шрамам, по зажившим ранам – от пуль, ножей, ударов ногами и кулаками. Пусть это кажется глупым – два бывших военных нежничают, как юные голубки, но разве это важно? Это их мир. И их чувства. Гин вдыхает свежий запах ментола, шампунь даже на ощупь кажется ледяным, а волосы Казумы жёсткие – как и всегда. Но как же приятно в них зарываться. И ощущать, как чужие пальцы вытягивают собственные патлы, строя замки из пены. Ругаться, когда та попадает в глаза. Якудза? Полиция? Мир и война? Он сделает всё, чтобы эта спокойная жизнь продолжалась. И если Казуме хочется заботиться об этом опасном мальчишке – пусть. Гин тоже позаботится о нём. Только по-своему. А пока… пока ему хочется спать. Об остальном он подумает завтра.