Легенды предзимней ночи

Ночной колдун ударился затылком о стену и стал заваливаться на бок – Луахассу схватил его поперек туловища, уложил под себя, на пол. Лучше бы на кровать или на шкуры у камина, но нужно было торопиться… Шид лежал неподвижно, без сознания, и если Луа промедлит, он очнется. Дергаться будет, кричать. Или, наконец, проявит себя, раскинув колдовские сети. Нет уж, лучше упасть в пропасть, чем сидеть на цепи. Луахассу хорошо видел в темноте, слабый звездный свет был ему родным, и даже самой черной безлунной ночью непроглядное небо открывалось его взгляду. Впрочем, сейчас он бы справился и на ощупь. Он наклонился ниже, ощутил запах фруктового вина, улыбнулся – и рванул рубаху на груди беспамятного шида. Нежный звездный свет очертил его обнаженную грудь, ключицы, запрокинутую голову… В другое время Луа, наверное, удивился бы – бескрылый шид чем-то походил на летуна, отличался от остальных воинов и лицом и сложением. Луа удивился и залюбовался бы, но – не сейчас. Сейчас он схватил обеими руками запястья колдуна и придавил к полу, а коленями сжал его бедра. Потянулся к груди, прижался щекой и закрыл глаза. Он не знал толком, что делает и зачем. Но он видел дар, колдовскую силу в груди шида, и его тянуло прикоснуться к дару, пусть даже и к темному: прикоснуться, распознать его, прочувствовать. Понять и – сделать своим? Шид застонал и пошевелился, видно, приходил в себя. Луа притиснул его крепче, прижал всем телом, пробормотал: — Еще немного, ну… Он уже слышал, как тихо и чисто пел его дар, нетронутый ни чужим ядом, ни чужой кровью, спеленатый покоем, как ландыш – широким листом. Луахассу слушал его и, сам не зная чему, улыбался. Потом шид вздрогнул, приподнялся, силясь сбросить «проклятую тварь», и Луа отпустил. Пошел за факелом, забытым в углу. Когда вернулся – шид сидел на полу, привалившись к стене, и трогал затылок. Луа тоже опустился на пол, подобрав под себя ноги. Он держал факел так, чтобы шид тоже его видел. От близости колдуна собственная сила Луахассу поднималась и умножалась – сейчас ему было тепло, на холодном полу, нагишом, все равно тепло. И хотелось еще послушать темный дар. Колдун глянул хмуро, пошарил руками рядом с собой. Меч, наверно, искал. Луахассу видел меч, лежавший под столом, но ничего, конечно, не сказал. Колдун снова тронул затылок, поморщился, заметил, что рубаха разорвана, и спросил: — Что ты только что делал? Луахассу заглянул в его глаза и ответил: — Колдовал. Или ты, шид, не распознал колдовства? Он отмахнулся: — Ничего не знаю про это твое колдовство. Сколько раз повторять? – Помолчал и спросил снова: — Почему не сбежал? Луа опустил голову, задумался. Ничего не придумал, ответил правду: — Мне некуда бежать. Я – один, давно один. Одному – холодно, с тобой – тепло. А что я делал – слушал твой дар. Он у тебя спит. Вот здесь. Протянул руку и положил ее на грудь шида. Снова услышал тихую песню и даже зажмурился от удовольствия – спящий дар был невинен, как у детеныша крылатых, что еще только вылупился из яйца. Шид стряхнул его руку, поднялся, держась за стену, и пробормотал: — Лучше б я действительно спал. И не здесь. * * * Мальчишка вскочил следом и… Изор заметил, что он возбужден, как будто не командира гарнизона только что силой на полу удерживал, творя свои чуднЫе обряды, не потомственного воина, с детства обученного оружному бою… словно какую-то девку на сеновале всласть потискал. Мальчишка держал факел на уровне живота, и тот освещал его восставшую плоть теплым живым огнем. Мелькнула дурная мысль – «А вот туда-то я и не глянул, покуда он чешуей сверкал, как кольчугой». — Шиддару тебя забери… — пробормотал Изор. — Шиддару? — переспросил юнец и тут же пояснил, — Нет, племя крылатых создал Предвечный Ахилассу. Шиддару – владыка ночи и льда – не имеет над нами власти. — Угу, — кивнул Изор, нашарил в изголовье кровати, там же, где и оставил, одежду для мальчишки и сунул ему в руки, — прикройся. Только сейчас юнец опустил взгляд и увидел свой налитой член. Смутился, накрыл его узкой ладонью. — Это… — Не надо мне ничего пояснять! – рявкнул Изор, — Просто прикройся! Командир схватился за голову. В голове шумело. Кто бы его сейчас увидел – то-то бы подивился. Пьяный встрепанный командир, в разодранной рубахе, в темной спальне, наедине с нагим возбужденным мальчишкой. И что же тут делал доблестный командир? Оказывается, дрался мечом с мифическим крылатым змеем. Считай, подвиг совершал во имя защиты жителей Аола, угу... И никто никого не ласкал, не тискал. Ни как девку, ни… никак вообще! О, всевидящие боги! …и голова болела все сильней. Мифический змей наконец-то натянул штаны, завязал тесемки, накинул рубаху. Одежда, конечно, была на него велика, штанины мели пол, рукава скрывали тонкие пальцы. Мальчишка расправил рубаху, повел плечами и поднял на командира глаза: — Я есть хочу. — Пойдем, — вздохнул Изор и тут же спохватился, — Хотя нет, здесь сиди! И за дверь – ни ногой чтобы! Звереныш послушно кивнул и уселся на край кровати, сложив на коленях узкие ладони: — Хорошо. Выглядел он пристыженным и потерянным. И даже не таким уж мифическим змеем, скорее – подкидышем в одежде c чужого плеча. Такой Луахассу нравился Изору больше – он был понятней, его хотелось опекать, как младшего братишку. Да. Только Изор не верил ни одному его слову и ни единому взгляду. И смирению этому показному тоже не доверял. Дверь он запер. В трапезной стоял гомон, слышались оживленные разговоры. В другое время Изор присоединился бы, посмеялся шуткам, сам бы кого поддел. Он прошел мимо, но его окликнули. Командира нагнал Утар, тронул за плечо. — Хорошо, командир, что я тебя встретил. Там Касмет сказки сказывает про громадную тень, я думал тебя предупредить. С обеда тень была с телегу, теперь уже больше крепости стала. Я, конечно, сказал, мол, изначально она, видать, с воробьишку была – ребята смеются. Но тревожно, командир, тревожно что-то. Про деревню все думаю, про избы да стволы поваленные. И про тень эту неладную! — Я тоже о ней думаю, — заверил большака Изор, хлопнул по плечу и поспешил в кухню. И чувствовал спиной, как Утар провожает его задумчивым взглядом. Но Изор и раньше-то все больше не в трапезной с ратниками байки травил, а за свитками да за книгами просиживал. Даже в рейды с собой брал трактаты о политике или исторические заметки. Описаниями земель очень интересовался. Самое колдовское дело. К ужину кухарь наготовил мяса с подливой в глиняных горшках. И лепешки, запеченные с сыром. Блюда, конечно, не столичные, но Изору пришлась по вкусу местная кухня. Он подождал, пока ему соберут все нужное, и забрал поднос сам. И когда шел наверх, с подносом, с мясом, с подливой, зеленью и лепешками – вдруг отчетливо понял, как легко хитрый змей обвел его вокруг пальца! Прикинулся смущенным и голодным мальчонкой – а Изор и поверил. И скачет по ступенькам туда-сюда, как служанка. А крылатая тварь, наверно, давно сбежала. Но Луахассу никуда не сбежал – сидел на том самом месте, где Изор его оставил. Даже камин не додумался растопить. Пришлось поставить ужин на стол и самому заниматься растопкой. И все время думать – не стоит ли выпроводить это диво из своей спальни? Да хоть в ту же каморку под крышей. Или где поближе устроить. Или уж оставить тут до утра, самому у камина на полу спать, а уже утром что-то решать, на свежую голову да под ясным солнцем? Но когда Изор, поужинав, развернул легкое летнее одеяло – придется померзнуть, видно, на полу, да не впервой – мальчишка Луахассу вдруг оказался рядом, взял его за руку. Он то смотрел в глаза, то кротко отводил взгляд, то кусал губы, будто силясь подобрать слова. А сказал совсем просто: — Не оставляй. Одному мне здесь страшно. И холодно. Изор усмехнулся, лег на кровать и натянул одеяло до подбородка. После всех тревог, после того, как вознамерился изрубить змея, и тот явил ему свой истинный крылатый облик, напав сам, уснуть можно было и под открытым небом непогоду, даже на снегу или в обнимку с целым выводком змей, так он был утомлен. Сон пришел почти сразу, хмельной и дивный. Во сне звереныш трогал его узкими ладонями, гладил по груди, проводил тонкими пальцами по ребрам, все шептал, шептал свои заклинания, от которых Изор чувствовал себя совсем бессильным, и даже кровь в жилах замедляла свой бег. Изор знал, что должен противиться чужой и властной воле, но змеиный яд проникал шепотом в уши, прикосновениями – в кожу, и сладким дыханием – в его рот… А потом звереныш приподнялся, оскалился, радуясь, что заворожил Изора, и выпустил длинные когти. Они блеснули так же ярко, как недавним вечером сверкала чешуя. Блеснули – и вонзились Изору в грудь! Звереныш полоснул когтями по ребрам, разрубая мышцы и кости, запустил руку еще глубже! Изор выгнулся, но – и только. Сопротивляться он не мог, как ни силился. Звереныш наклонился ниже, к самому лицу Изора, прошептал теперь уже ясно, прямо в губы: — Я хочу твой дар, шид, я заберу его. Прости, но придется отнять и твою жизнь тоже. …когда Изор проснулся, уже наступило утро. Мальчишка Луахассу еще спал, прижимаясь ухом к его груди. Изор окинул спальню взглядом – и вдруг ощутил перемену. Что-то изменилось за прошлую ночь, неуловимо и навсегда. Командир смотрел на каменную кладку стен – и будто видел, из каких подземных глубин добыты камни. Как они были расколоты, и снова сложены, и, если постараться, можно собрать все, как было… Он ощутил смолистый запах, повернул голову – ножку стола недавно заменили, и сделали ее не из дуба, как столешницу, а приладили сосновую… Изор чуял запах живицы, прозрачной, как слеза, и густой, как мед. И, может быть, даже сладкой. Прогоревшие дрова в камине, уже угли, что остыли и отсырели из-за холодного воздуха, проникшего через дымоход – Изор вдохнул сырость полной грудью. Его собственный меч, что лежал под столом, потерянный и забытый – Изор нашел его сразу, как только подумал; ощутил, как плотно скованы три полосы металла, удивился тому, как гибок клинок… Даже не глядя на старый сундук, окованный железом, командир мог бы сосчитать, сколько гвоздиков выпало от времени, и указать, что металлические скрепы лопнули в двух местах. Он чуял чернильные пятна на пергаменте и заломы на книжных страницах. Тогда Изор глянул в окно. И снова подивился. Низкие жемчужно-сизые тучи, изорванные ветром, стелились над крепостью, проносились мимо, как дым. Изор даже различал воздушные потоки – холодные и теплые, и видел, какие из них поднимут выше гор, а какие бросят на камни. И запахи… небо полнилось ими! Ветра несли свои истории, рассказывали про свои странствия, жаловались на долгую дорогу, что ожидала впереди. Командир с трудом отвернулся от окна – и вздрогнул, так явно кольнуло в груди предчувствие. Или прозрение. За дверью его спальни, нет, дальше, еще дальше… у подножия лестницы стоял человек. Утар. Большак глянул вверх и стал подниматься по ступеням. Бесшумно. Он дойдет до двери спальни и приоткроет ее тихонько. Он не задумал ничего плохого, его привела сюда забота о своем командире, и только. Он просто хочет заглянуть в спальню и убедиться, что Изору ничто не угрожает. А дверь – не заперта. Изор не видит щеколду – еще слишком темно – но знает, что дверь не заперта. Тонкое дыхание воздушного потока чуть трогает дверь, совсем немного, и свободно висящая щеколда едва вздрагивает – но Изор слышит! Сейчас Утар поднимется по ступеням, приоткроет дверь – и увидит, что его командир спит в обнимку с мальчишкой, и чего доброго, различит марево крыльев… Изор выскользнул из постели в единый миг! В три прыжка преодолел расстояние – и, осторожно взяв щеколду кончиками пальцев, опустил ее в металлическое ушко. Почти сразу дверь мягко толкнули с той стороны. Надавили снова, сильнее. Там, за дверью, стоял встревоженный и смущенный Утар, он и сам не знал, что заставило его прийти сюда. Он прислушивался и решал, стоит ли постучать. Ни на что не решившись, большак вздохнул и собрался уходить. Изор медленно выдохнул и расслабился. А ему в ухо вдруг шепнули: — Ты тоже его слышишь? За левым плечом командира стоял Луахассу. И светился радостью. Он шепнул: — Пока он не ушел – ты же не будешь кричать? Изор едва успел недоуменно оглянуться – как змееныш взял его за плечи, развернул лицом к себе и впечатал в простенок, у самого дверного косяка. И прижал, удерживая за руки, да так крепко, что Изор понял сразу – нечего и пытаться вырваться. А за дверью – совсем близко – все еще в раздумьях стоял Утар. Стоило дернуться – и в следующий миг он уже выламывал бы двери. Изор не стал дергаться. Луахассу зажмурился, глубоко вдохнул, Изор понял – звереныш тянул носом его, Изора, запах… и запах ему явно нравился. — Ты тоже слышишь его, там, за дверью — снова пробормотал Луахассу, — А я слышу тебя, твой дар, он пробудился. Сейчас. И снова потерся о грудь Изора, сначала щекой, потом грудью, прижался обнаженной кожей. Ластился, как… как звереныш… — Ты говорил – ничего мне не сделаешь. И я. Я тоже ничего тебе не сделаю. Не вырывайся. Теперь, когда весь мир переменился и все вокруг ожило и затрепетало – Изор будто впервые видел Луахассу. Что там с ним случилось, что пережил, чего не успел познать – все стало неважным. Изор видел его суть — чистоту и силу. И страх, много страха. И красоту… Командир видел его истинным зрением – марево спрятанных крыльев, рисунок чешуи, еще не проступившей, дремлющей под кожей. Захотелось прикоснуться самому. Звереныш прижимался, удерживая Изора, распахивал восторженные глаза, чуть улыбался – и был желанным. Тянуло прикасаться, смотреть, как сияет дивная кожа, пропускать гладкие волосы сквозь пальцы… Звереныш был словно средоточие жизни, словно пламя, вспыхнувшее наконец в ворохе отгоревших углей. …и пахло от него… не зверем, нет! Звенящим водопадом, вкусной ключевой водой и горным медом. Что-то менялось в Изоре, прямо сейчас. — Я отпущу тебя, скоро, — едва слышно шепнул Луахассу, — не бойся. Снова блаженно зажмурился, потянулся к Изору всем телом, вжался бедрами. Стоял там Утар за дверью, не стоял – тоже стало неважно. Изор сглотнул слюну и шепнул в ответ: — Не так надо. Отпусти руку, я покажу. И когда Луахассу освободил его правую руку – Изор запустил пальцы в пепельные волосы, погладил затылок, увидел, как выгибается звереныш под лаской. Взял за затылок, крепко. Поднял его лицо, заглянул в серебряные глаза – и поцеловал в рот. Звереныш застонал, ответил и подался еще ближе. Что он делает, великий Шиддару! Но что он может еще делать, когда так оглушительно шумит кровь в ушах, когда желание этого мальчишки пронизывает тело и сбивает с ног, когда каждый его стон отзывается в груди… Что-то укололо Изора прямо в рот, высоко в нёбо, обожгло язык… тут же весь рот будто занемел. Следом замерло дыхание, остановилось сердце, и свет в глазах стал гаснуть так быстро, что Изор понял: смерть… вот и сбылось – змей убил его… перехитрил и ужалил… Но прошел миг, другой – и мрак взорвался яростным буйством света, красок! В венах вместо крови потекло пламя, чистое пламя, сияющее серебром. Оно обожгло, спалило дотла холод и ужас смерти, подняло над землей, выше крепости, выше облаков, полыхнуло до самых горных вершин и озарило глубины рек… Мальчишка дернулся испуганно, отстранился. Но Изор замотал головой и сам потянул к себе Луахассу. Еще, он хотел еще! Они очутились на полу – Изор не помнил, как. Мальчишка целовался, как одержимый, но больше ничто не кололо Изора в рот, и он мог связно думать. Луахассу, совсем обнаженный, постанывал и вжимался членом Изору в бедро. Руки его скользили по телу командира, ласкали и обнимали, выпущенные крылья распахивались и складывались вновь. Он ничего не требовал и не просил, но желание оглушало. А Изор чуял, как оно бьется в теле мальчишки, туманит голову, заставляет его сосать язык и дышать жаром, почти обжигая. Рот Изора после испробованного блаженства требовал ласки, и Луахассу изнывал от желания, его нежный член скользил по коже, просился в руку. Мальчишка мало что понимал и, может быть, если его сейчас притиснуть к полу – даже позволил бы взять себя, как девку… — Ложись на спину, — шепнул Изор, сжимая зубы, сдерживая стон. Так просто. Раздвинуть бы ему ноги, пригвоздить к полу за крыло, ломая перья – и ворваться членом в зад, не жалея. Он дернется от боли – да поздно будет. Отыметь до крика, скрутить, связать – и выцедить изо рта, что там жжется... промелькнуло перед глазами – Изор даже запах крови ощутил. Но нет. — Ложись, — повторил он, — я сделаю хорошо. И пусть толком не знал, догадывался разве. Луахассу опустился на раскинутые крылья, вздрогнул. — Тшшш, — Изор провел рукой по животу мальчишки, потом склонился и приник щекой. Тронул его член – сразу губами, поцеловал… и голова снова закружилась, еще сильней, а мальчишка ахнул и вцепился в волосы. Изор ласкал его ртом совсем недолго, сосал и облизывал неумело – и звереныш, дрожащий и сверкающий, излился ему в рот, прямо в горло. И снова полыхнуло, пронизало наслаждением и чистой силой. Да так, что командир и сам кончил тут же, мгновенно. И когда лег рядом с мальчишкой, тот застонал, завозился и обнял крылом. Мир все еще был иным, вливался запахами и видениями в его тело, а в груди что-то ширилось, росло… Впервые за свою жизнь Изор отчетливо хотел взлететь. Во рту и на губах цвела сладость. Мелькнула совсем уж дикая мысль – облизать еще раз член мальчишки, отыскать последние капли, тень этой сладости на его коже, проглотить, впитать в себя. Изор провел языком по губам – и вдруг ощутил, будто его зубы стали острее. Не оборачиваясь, чтобы не смотреть в глаза, он высвободился из объятий Луахассу, приподнялся. В его крови звенели водопады, падали с немыслимой высоты и разбивались в мелкие брызги. Командир словно грозой надышался, излишне, через край, далеко через край, захлебнулся будто… Тело не слушалось, мышцы и кости как наизнанку выворачивало, командир полз на коленях прочь от звереныша и все трогал языком свои острые зубы. — Что ты сделал? – выдохнул он, — Ты отравил меня! — Нет! – ответил тот, — Я не слышу в тебе отравы. Колени дрожали. Изор, опираясь на локти, добрался до сундука, подтянулся, откинул крышку, нашарил металлическое зеркало, поднес к лицу. Он боялся… боялся увидеть темную отравленную плоть, изъеденную ядом, и губы, сожженные поцелуями змея. Накатила тошнота, Изор выронил зеркало, бессильно облокотился на сундук. Мальчишка Луахассу уже был рядом, шептал, что поможет, уже гладил по щеке и тянулся к губам – целовать? Сейчас? После того, как отравил? Командир оттолкнул его, грубо, насколько хватило сил. И поднял зеркало. Сначала он не увидел ничего – перед глазами клубился искристый сизый дым, кромка зеркала слепила глаза, но потом… потом он различил свое лицо. И снова подивился. Нет, звереныш не изувечил его. Лицо было привычным, разве только слишком бледным. Но Изор чувствовал перемену, он поднял руку и коснулся своей щеки. И кожа нежно замерцала, словно тронутая ветром гладь лесного озера в лунную ночь. И глаза, темные глаза шид, такие темные, что не различишь зрачка – сияли, как будто в глубине зрачков были сокрыты звезды. Красиво… как же это было красиво! И пугающе. Командир снова откинулся на сундук, увидел, что звереныш все еще рядом, сидит на полу, обняв колено, нагой и прекрасный. И кутается в крылья. И это тоже красиво и пугающе. Вдруг он поднял голову и сказал: — Этим… ну не совсем этим, не всем сразу, а понемногу – сначала слюной, потом кровью и ядом – шид кормят маленьких детей. Своих детей – так мне говорили. Только первый раз так плохо, потом легче. Ты – шид, поэтому… — Поэтому меня можно травить? …что это у тебя, чем ты меня? Покажи! Луахассу послушно открыл рот, из-под языка высунулось длинное, острое жало. — О, — выдохнул Изор, — ты мог убить меня. Мальчишка сжал губы, сглотнул. Кротко опустил глаза. И признался: — Я в любой миг могу убить тебя. Командир смотрел на него – и видениям не было конца. Вот он, доблестный воинский командир, запертый в собственной спальне, распятый на кровати собственной похотью, бесстыдно раздвигает ноги и просит мальчишку отыметь его, излиться чудесным семенем внутрь его существа, наполнить силой и светом. Вот он стоит на коленях и вымаливает еще каплю волшебного яда, что согревает изнутри и дарит блаженство. Звереныш смеется, выпускает крылья – и Изор вылизывает каждое перышко и каждую чешуйку, один за другим берет в рот тонкие пальцы с длинными когтями и обнимает языком, омывая серебро когтей своей кровью. Он готов на все, лишь бы мальчишка разрешил ему сосать, лишь бы брал его, как угодно жестоко, драл бы, как девку, и Изор кончал бы под ним раз за разом, сбившись со счета, и корчился бы в судорогах наслаждения. И весь остальной мир, кроме этого сладкого члена, ярких губ и острого жала в глубине желанного рта – весь остальной мир, рейды, заботы, ответственность, воинские упражнения, карьера — все рассыпалось бы прахом, как облетевшая листва. Он жил бы только желаниями тела, и никак не мог бы насытиться сверкающей плотью мальчишки. Превратился бы в раба. Изор тряхнул головой и вдохнул глубже тошнотворный запах дикого меда. Рука соскользнула, он ударился плечом о железные скобы сундука. Луахассу рванулся — поддержать, поднять! Но командир выставил вперед руку, останавливая его. — Знаешь что? – тихо сказал он, — Убирайся из моей крепости! Не смей прикасаться. Мне ничего от тебя не нужно. Убирайся прямо сейчас.