Легенды предзимней ночи

Аргил отряхнул со штанов сено и пошел помогать с ранеными управляться. Вышел во двор и тут же столкнулся с Беренкой. Хозяйская дочка, румяная с зимнего ветра, чем-то очень довольная, улыбнулась навстречу: — А! Вот и ты, вовремя, — и тут же потянула за рукав в дом. – Я у соседки масла взяла свеженького. Сейчас с травками разотру и ладони тебе смажу… Смажу-смажу! И спорить не смей. Думаешь, не вижу, как ты руки-то за спину прячешь, а потом в уголке гнойные повязки перематываешь? Пошли давай, страдалец бессловесный. Затащила в комнату, к очагу поближе усадила. На печи котелок с водой стоял, так она оттуда в таз плеснула и велела руки отмыть. А сама снадобьями занялась. Аргилу сразу сделалось неловко. С чего бы этим добрым людям о нем заботиться, когда в доме двое тяжелых лежат? Их лечить надобно, а его болячки не так и страшны, затянутся не раньше, так потом. Да и сам Аргил им не брат, не сват и не званый гость – так, приблуда бесполезный. Разве он для них что хорошее сделал? Это, вон, Утар с серебряным за любую работу хватаются, везде помочь норовят, а от него, заморыша с обожженными ладонями, много ли пользы? Вот если бы сейчас лето было или хотя бы осень – он бы в лесу такие травки нашел, что мигом больного с постели поднимают. Да только зимой лес спит, и сила его крепко упрятана, не отыщешь, не разбудишь… У хозяек, правда, лечебные запасы и без него есть, но какой знахарь чужого к своему богатству подпустит? Сам Аргил ни за что бы не подпустил. Кто его, чужака, знает? Напортит все, зря изведет. А то и вовсе колдовство какое учинит… Пока он так себе рассуждал да в теплой воде повязки отпаривал, Беренка в плошку масла положила, добавила по щепотке снадобий из трех горшочков и все это принялась пестиком растирать. Потом к нему: — Ну что, отмылся? – за руки взяла и ахнула: — Это ж где тебя угораздило так кожу-то спалить! Я с утра другого вашего паренька лечила, у него тоже ожоги, только затянулись почти. Он сказал: ты его спас. Его спас, а сам все ладони сжег, значит? И молчишь теперь? Тоже мне, герой! У Аргила от ее слов аж щеки зажгло. Хотел, было, сказать, что никакой он не герой, что это серебряная Звезда всех спас, а он-то только помог чуть, но от смущения слов не нашел. А она все свое, не замолчит никак: — Вот, терпи теперь. Раны глубокие – жечь будет. Осторожно больные места ветхой тряпочкой осушила и намазывать начала. Ловко у нее дело спорилось, красиво, не заметишь, как залюбуешься: пальцы так и порхают, кончиками больных мест касаются невесомо, неощутимо, а мазь все глубже в рану втирают. И совсем Аргилу больно не было, так, пощипало чуть-чуть. После ловчей сети-то это и не боль вовсе. — Ну, вот и готово, — снова улыбнулась Беренка, закрепив концы свежей повязки. – А теперь посиди тихо, не мешай: я для раненых питье варить буду, на сильных травах, а тут ошибиться никак нельзя. И принялась уже из других пузырьков да горшочков снадобья отмеривать: то ложечку, то щепотку, а то и вовсе каплю. Аргилу интересно стало, как она лекарство составляет, он все приглядывался, принюхивался, и сначала-то помалкивал. Его не спрашивают – нечего и вылезать. А потом все же не утерпел, потому что ясно видел: неверно делает! — Позволь, — сказал, — хозяюшка Беренка, я совет дам: не клади в питье ромашку, лучше ноготки. А еще лучше – змеиную колючку, только не ту, что желтыми цветами цветет, а ту, что розовыми, она сильнее. И крапиву не надо: у командира Изора кровотечение уже остановилось. А у командира Арагуна кровь и вовсе вязкая, не ровен час, от крапивного листа прямо в жилах комочками схватится, тогда и до беды недалеко. Беренка на него уставилась, аж глаза в пол-лица распахнула: — А ты, паренек, откуда такое знаешь? Как понял, у кого кровь вязкая, а у кого жидкая? Вот зачем влез? И жар опять к щекам прихлынул… но не молчать же, если его спутники пострадать могут? Нет, Аргил твердо знал, что правильно сделал. А глаза поднять на хозяйку все равно неловко. Только и смог ответить: — Вижу я. Не рассказывать же, что дар его таков, от темного бога да драконьего семени… рассердится, так еще и со двора прогонит. Или вовсе мужикам расскажет, а те со свету сживут. И заступится ли кто – неизвестно. Он всем чужой. Может даже Гром его своим не считает. Но Беренка не рассердилась, напротив, любопытно ей стало, расспрашивать начала. — Ладно, крапиву класть не буду. А что же положить?.. Она еще и не договорила, а он уже: — Смородину. Она и пахнет лучше – приятнее пить будет. А если нет смородины, то кислолист. Или сосновую почку. — Хорошо придумал. И про колючку согласна, но дрема с ней не дружит. Если их вместе положить, больного кошмары замучают. И без дремы тоже нельзя – боли одолеют. Дрему цедили из-под недозрелой коробочки бледного мака, это в Черногорском знал каждый мальчишка, а не только травник Аргил. Колдуны-шид травами-то не особо лечились, все больше на свой дар надеялись да на драконий яд. Но дрему использовали часто. Когда детей только начинали приучать к яду, они очень страдали от боли, вот тогда-то дрема и спасала… но спасала ли? Были дети, которые так привыкали, что потом жить без нее не могли – только и думали, как насосаться да уснуть в уголке. Так и угасали телом и разумом. Нет, другу своему Аргил это лекарство никогда бы не дал, он бы что-то другое придумал. Вот и Беренке сказал: — Не надо дрему, хозяйка, настойки валерьянового корня дай. Валерьяна с колючкой хорошо идет. А если нет – так командиры наши из раг, они боль терпеть привычные. А за дрему спасибо не скажут… я бы не сказал. Беренка согласилась, поблагодарила даже за науку, да так искренне, от души, что Аргил поверил. Смутился, правда, снова, но она улыбнулась еще мягче, еще ласковей, а потом сказала: — Ну вот, за разговорами питье и приготовили, — и, наполнив плошку, прошла в общую комнату. Аргил – следом. Серебряный дракон был там, рядом со своим командиром, он принял плошку и недоверчиво принюхался. Аргил видел, почему – он лечил командира Изора звездным серебром, да так щедро, что оно текло в его жилах и в каждом выдохе. Но, видно, уверился в том, что питье на пользу пойдет, склонился к Изору, тихо позвал – и тот проснулся сразу. Арагун так скоро не очнулся, но и его драконы без своего лечения не оставили, Аргил видел в нем грозовой след, только очень слабый, лишь тень – Арагун был раг, его, нельзя лечить, как шида, больше навредить, чем исцелить может. Потому и мазь пригодилась, раны обработать да повязки свежие наложить. К тому времени, как закончили, и Утар вернулся, как всегда, молчком. Кивнул только Беренке, дескать, посмотри там, в сенях, она и убежала. И про что она там охала и ахала, можно только догадываться. Видно, трофеи разбойничьи ей по нраву пришлись. Уже стемнело, когда собрались ужинать: обе хозяйки, Утар, Луахассу и Аргил. А Канкараима все не было… — Я сейчас, я позову! – подхватился он, хоть и идти в сарай было страшно. А ну как опять глянет недобро и прогонит? Ну да что ж теперь, ему голодному оставаться, что ли? Из-за чего? Из-за Аргиловых сомнений? Так он подумал – и пошел. В сарае вовсе уж темно оказалось, двери распахнул шире, чтоб чуть посветлело. Но Канкараима не было… Аргил его не чуял. Или, может, колдовство иссякло… Расстроенный, он побрел обратно, гадая, куда полетел его сизый крылатый змей, когда вернется, если вернется вообще. Вдруг он проснулся на сеновале, исцеленный, опомнился да пожалел о том, что случилось. Аргил подумал так и невесело рассмеялся. Вот уж точно глупости, чтобы грозный Канкараим терзался, верно ли поступил. Случилось и случилось, исцелился – и то дело. И думать о том не стоит, наверное, решил он. С тем и пришлось возвращаться в дом. Но едва за Аргилом закрылась дверь, как распахнулась снова, и вошел Кан, едва не влетел с порывом свежего, промерзлого ветра, принесенного из небесной дали. Грива Канкараима, спутанная тем же ветром, едва не закрывала ему лицо, Аргил догадался – это чтобы скрыть чистые щеки, не испятнанные ожогами. Беренка тут же подхватилась, чтобы налить в мису наваристого бульона, а змей прошел к столу, уселся, молчаливый, как Утар, и принялся есть. Потом уже буркнул, что охотился, и там, во дворе, туша косули, он завтра разделает. Впрочем, Аргил не смел поднять глаз и уж точно никогда бы не посмел ни о чем спросить. Он уже и сам не верил, что его целовал этот суровый дракон, который вел себя, как волк-одиночка. За этими мыслями не сразу и заметил, что к нему обращаются, а между тем Беренка давно уже окликала его по имени: — Аргил! Он вздрогнул и растеряно уставился на нее, а потом и на ее матушку Рохью. Взгляд старшей хозяйки показался ему строгим и испытующим. — Аргил, ты уснул что ли? — усмехнулась Беренка и продолжила. — Я вот только рассказывала, как ты помогал мне питье для раненых варить. Удивлялась, откуда так хорошо травы знаешь… спутники твои, вот, тоже дивятся. Аргил хоть и перетрусил опять от всеобщего внимания, однако же заметил, что из спутников если кто и дивится – так это Утар: недоверчиво смотрит прямо на Аргила, но ничего не говорит, только головой качает. А драконы и не дивятся ничему – им просто неинтересно. Вот командир Изор, может, и понял бы что… хотя что бы он понял? Что по вине Аргила люди погибли? Кажется, он опять отвлекся. А Беренка все свое: -… так, может быть, ты бы с нами остался, а? Да и ты тоже, — она повернулась к серебряному, — как там тебя? Зачем вам, мальчики, в столицу? С нами-то хорошо будет, безопасно. Тут и старшая хозяйка заговорила: — Не надо от нас прятаться. Мы с дочкой все про вас видим и понимаем: не из простых вы. Таким в столице житья не будет, не жалуют там наделенных даром. Да и до столицы путь далек, неизвестно, доберетесь ли? Старшие у вас сильны, да теперь двое когда еще оправятся, а вы – обуза только. Оставайтесь. От таких слов серебряный в лице переменился, даже Утар замер – ложку до рта не донес. Только Гром как жевал, так и не остановился, словно его это все никак не касается. — Оставайтесь, — повторила за матерью Беренка, — за пару годков в нашем лесу знатными ведунами станете. И снова ласково улыбнулась сначала им со Звездой, а потом почему-то и Утару. И покраснела. Серебряная Звезда и дослушать не успел – головой закрутил: — Я – с Изором в столицу. Куда он – туда и я, а у него приказ! А потом вовсе из-за стола выскочил и к командиру своему: уселся на полу рядом, голову ему на колени положил. Мол, вот так и буду сидеть – не прогоните, не оторвете. Верно все: не оставит командир Изор своего змеенка. Да и не обуза серебряный отряду – это просто хуторские не знают, видят мальчишку. А Звезда, быть может, сильнее всех их вместе взятых. Аргил тоже ни за что бы не оставил Грома, на шаг бы от него не отошел. Только… он-то сам обуза. Да и в придачу – враг. Если сейчас вызовется остаться – быть может, избежит стыда, когда спутники его сами бросят. Тут-то искренне зовут, в самом деле приютить готовы. И решился. Голову поднял, заговорил: — Спасибо, хозяюшки. Я счастлив вам служить… Но тут на плечо твердо и веско легла рука Грома, сжались пальцы. И Аргил услышал: — Спасибо, но нет. Этот заморыш мой. Со мной останется. *** Когда Изор открыл глаза, первого он увидел, конечно, Луа. Змеенок смотрел серьезно и внимательно, спросил: — Ты как? — Как пьяный, — честно ответил Изор. У него кружилась голова, медленно, словно парила отдельно от тела где-то под крышей, а то и вовсе над кронами деревьев. И, покуда ее там болтало, управлять руками и ногами, лежа здесь, внизу, на лавке, было тяжко. Зато Изор не слышал боли. Может, потом она и придет, когда дурнота схлынет. — Это хорошо, что пьяный, — сказал Луа и чуть улыбнулся. Тогда Изор сообразил, кого благодарить за туман в голове. Змеенка и благодарить, за кровь и за яд, за лечение его змеиное. — На вот, выпей, Беренка травяной настой сварила, — и Луа поднес ему чашу. Изор пил, толком не понимая вкуса, а змеенок его придерживал. — Сейчас еще бульон принесу, тебе поесть надо. — Не хочу, — Изор мотнул головой, едва не разлив остатки настоя. Только змеенок не слушал. Сказал: — Надо. И все, и словно самого Изора, командира гарнизона и потомственного раг, между прочим, спрашивать не собирался. — И я тебя не только кормить собираюсь, но и перевязывать, и мыть, — продолжал Луа. – Наколю дров, я теперь умею, нагрею воды, вон в том чане, и оботру тебя. Только не сегодня, а завтра. И спорить с ним было без толку. — А в твоих горах дрова колоть не надо? Чтобы в чане воды нагреть… Или там озера теплые? — Нет, — ответил Луа, подавая теперь уже бульон, — там водопады холодные. Командир сделал глоток, прислушался к себе. Почуял голод и принялся пить. Потом все же спросил: — Прямо зимой в водопадах купаетесь? И не холодно? — Нет. Да ты сам видел, что спрашиваешь? И правда, командир видел. Не так давно змеенок в озеро окунался по его милости, когда летать учился. Правда, Изор надеялся, что окунаться мальчишке не придется, но уж как вышло. Бульон тем временем закончился, Луа осторожно опустил Изора на лежанку, но ненадолго. Склонился ниже, взялся за повязки. Что он там делал, Изор не смотрел даже – боли не было, только чувствовались прикосновения змеенка, жжение немного, да как бинтовал раны потом, приподнимая Изора. Да так осторожно, будто воинский командир неженка какая или ребенок, которого беречь надо, разговорами да ласками отвлекать. Он хотел возразить, хотел рассказать, что сам раны шить научен, и гной убирать, и кровь останавливать, но он опять засыпал, будто не дремал весь день перед этим. И уже совсем на грани сна Луа склонился над лицом Изора, обнюхал его по-звериному. — Спи, — шепнул, — сон выпьет боль и вылечит. Лизнул губы и ужалил в приоткрытый рот. * * * Со времени, как маленький отряд Арагуна обосновался на хуторе, минуло три ночи. На четвертое утро Изор проснулся и сразу почувствовал, что пошел на поправку: серые мухи уже не роились перед глазами, и голова не казалась чугунным котлом, в котором расплавили свинец. Захотелось размять затекшие ноги, вдохнуть, наконец, свежего зимнего воздуха и избавиться от вездесущего запаха крови, пота и лечебных трав. Изор спустил ноги и сел. Голова сразу закружилась, но если уж решил встать, не дело тут же валиться обратно. С трудом натянув сапоги и отстиранную, зашитую хозяйками рубаху, он поднялся, чтобы тут же ухватиться за стену – так задрожали колени. В избе, кроме спящего Арагуна, никого не оказалось. Потому, не ожидая помощи и не опасаясь насмешек, Изор сам побрел к двери. А потом, распахнув ее, едва не вывалился на крыльцо. На крыльце сидел Утар. Он деловито латал упряжь для хозяйской лошади и что-то тихо бурчал в усы, но, увидев Изора, тут же бросил работу и поднялся навстречу. — Погоди, командир, — проворчал большак, подставляя плечо, — дай помогу. Сядешь? — Задеревенел уже лежать да сидеть, — ответил Изор. – Пройтись бы. Но на плечо товарища все же оперся. — Тогда до поленницы, — согласился Утар. Путь через двор до поленницы – шагов в двадцать – показался не таким и близким. Изор даже обрадовался, что Утар, не спрашивая его больше, разбросил плащ на не распиленный еще на чурки ствол, сел сам и усадил его рядом. Посидели. Пока Изор с любопытством рассматривал двор и избу, куда их внезапно занесло, Утар вернулся в дом за другим плащом, по дороге прихватив с крыльца свою работу. Молча укрыл плечи командира, а сам снова занялся сбруей. И через некоторое время, как и в прошлый раз, забурчал что-то себе под нос. Когда Изор это расслышал – чуть в голос не рассмеялся: — Да ты никак поёшь, а?! Надо же! Большак смутился, чего за ним сроду не водилось. Чтобы скрыть это, сразу же ответил: — За доброй работой – не грех, — и кивнул на сбрую. — Вот, шорничаю маленько для хозяюшек… И так сказал, что шидом быть и звездное серебро пить не надо, чтобы сразу насквозь увидеть: не чужие большаку хозяйки. Видно, пока Изор в беспамятстве валялся, не только весь бой в лесу пропустил, а и много что еще. Но исход боя был все же важнее: кто выжил? Тяжелы ли раны? И надо же решать, как дальше быть… а над товарищами пошутить да посмеяться – всегда успеется. — Ладно, потом допоёшь, — Изор сменил тон и спросил уже без веселья: — Расскажи лучше, кто напал на нас? И с чем мы из боя-то того вышли? И Утар все понял, докладывать начал, серьезно и четко, как положено: — Напала банда разбойная, по словам хуторских, из местных, давно в этих лесах промышляет. Только не сами бандиты придумали – шид их наняли. Оттуда и засада, и сети на змеев. — Шид, говоришь… — это было разумно: зачем бы еще простым разбойникам лезть к воинскому отряду? Крестьян пощипывать – оно куда надежнее. — Как думаешь, те же все, черногорские? Или другие им помогают? Утар лишь плечами пожал. А для Изора вопрос еще важнее сделался: как шид между собой живут? Станет ли одна община другой помогать, если попросят? А если денег посулят или еще каких богатств, что там у колдунов ценится? Да вот хоть тех же змеев… Или откажут – не пойдут против закона ради сомнительных слов и обещаний? Что и кто им важнее? Князь Лур-Куаз со своими писаными законами, что в столице правит, а сюда, в медвежий угол, и дотянуться не может? Или соседи-шид, с которыми много поколений бок о бок живут, и все семьи уже перероднились? Изор не знал. Будучи сам шид наполовину – ничего не знал о жизни в колдовских общинах. И это сильно беспокоило. — А кто из наших жив? – спросил он снова. — Калая не вижу, и столичных стражников тоже. Погибли? — Столичные полегли. А Раг-Нар паршивец пропал, как не было. Мы с хуторскими к месту ходили, припасы забрали, мертвых земле предали. Его не нашли. В плен взял, может, кто, кого мы проглядели… а вернее всего сбежал, сучье семя. Если в плену – надо бы отбить. Оставлять врагу своих, хотя бы и таких непутевых, как Раг-Нар, Изору не нравилось. Но как искать? Где? И с какой силой отбивать? С двоими калеками и двоими мальчишками? А к тому же Калай, и верно, не храбрец и за честь жизни не отдаст. Если сбежал – это бы ничуть не удивило. — Значит, остались мы с тобой, драконы, Арагун беспамятный и шидский мальчишка? Утар кивнул. — Он хоть здоров? А Гром? А Луахассу? А то врет мне, поди? — Все уже оправились, командир, Арагун вот только… — И он встанет. Я глянул – лихорадки уже нет. – И снова захотелось большака подразнить: — Хорошо нас хозяюшки лечат, правда? Вот, теперь о них мне расскажи. — Да что говорить, из пустого в порожнее переливать. — Так ли в порожнее? — Ну не так… Вот ты, командир, все-то думаешь, можно словами обсказать! А ежели трудно? Это у тебя там, в Столице, все обхождению обучены, и такими словами сыплют, и сякими… А для меня это непросто. Но я ведь вижу – мыкаются бабы, одни на хуторе. Им, конечно, мужики соседские помогают, но что та помощь? Тут хозяин нужен! Крыша второпях латаная, перестилать надобно. Печку поправить. У сарая дальняя стена просела. Да и пол укрепить не мешало бы, доски скрипят, не ровен час, треснут под ногой… — Про дом ты обсказал, — улыбнулся Изор, выслушав непривычно горячую и долгую речь большака, — а хозяйки-то что? — А что хозяйки? То ты сам не видишь, каковы… какова она, Беренка. Крепкая, работящая, ловкая, ничего не боится, два полнехоньких ведра несет, не сгибается… и красавица редкая. Тут пыл большака поутих, будто то, что Беренка красива, его не устраивало. Изор догадался, почему. Потому что бравый воин боялся, что не для него краса девичья, что не достоин он на поверку окажется. Утар вздохнул: — А ты велишь обсказать, будто красу такую словами передать можно… — Так ты что же, не объяснился с ней? — Нет, — большак опустил голову, понурился. Ну, да, если он объясняться собрался, как Изору – про крышу, сарай и хозяйство — то дело, конечно, вряд ли выгорит. — А пройдет мимо, глянет, – негромко продолжил Утар, — так будто ни зимы нет, ни холода, ни дождя нескончаемого. Будто птахи весенние поют, солнце пригревает, и лежим мы с ней посреди заливного луга… — Вот про луг ей и расскажи. Про то, что с тобой случается, когда она глянет. Утар поднял на командира глаза, вздохнул опять невесело: — Расскажу – а потом кто знает, куда наш поход вывернет? Дойдем до Столицы – выберемся ли? Или из клана колдовского – а ну как не выпустят? А девка ждать станет… Хотелось Изору сказать: «Станет. И дождется. Это я тебе говорю, твой командир и колдун», но он и сам не особо в это верил. Четыре дня назад все могли полечь на одной тропе. А сколько еще впереди тех троп, кто знает? И потому Изор сказал другое: — Лучше ждать кого-то, чем без толку мыкаться. Но Утар уже замолчал снова. Ни кивнул, ни обернулся. Видать, задумался.