Глава 27
19 октября 2024 г., 13:11
«Мне не страшна смерть. Мне страшна жизнь без тебя».
«Как же давно я тебе не писал… Неделю? Две? Может, месяц? Уже и не вспомню. Не подумай, что я забыл о тебе. Нет, ни в коем случае. Я никому не признаюсь, даже самому себе, но я думаю только о тебе. Все мои мысли с утра до ночи заняты лишь тобой одним. Даже в такой сложный период, как сейчас, я не могу выбросить тебя из головы. Знал бы ты, как мне хочется поговорить с тобой, вновь услышать твой голос, почувствовать запах… Я скучаю по тебе. Если честно, никогда и ни за кем так не скучал, как по тебе. Даже не думал, что можно испытывать настолько сильную тоску по человеку. А сейчас ты мне нужен как никогда. Знаю, это всё неправильно и ничтожно, но они мне не подвластны. Эти чувства сами мной управляют. Не я ими. И нет, они не появились в одно мгновение. Они не нахлынули как снег на голову. У меня почему-то стойкое ощущение, что они всегда были во мне, просто… несозревшие? Я ведь могу быть искренен с тобой, не так ли? Ты ведь никому не расскажешь? А хотя как, если ты никогда этого не прочитаешь и не узнаешь, что я действительно чувствую. Но я всё равно расскажу. Так мне становится легче. Спросишь, почему вместо того, чтобы поговорить с живым человеком, я пишу тебе, невидимому собеседнику? Если я принялся быть с тобой честен, то отвечу честно: потому что не хочу. Не хочу ни с кем делиться своими мыслями и чувствами. До них всё равно никому нет дела. Так что пусть это останется только между нами двумя, нашей маленькой тайной. Ты столько всего пропустил. Даже не знаю, с чего начать. Начну, наверное, с самого начала. С Тэхёна. Тот день стал переломным для каждого из нас. Но сломал он лишь одного — того, кто даже в самом страшном сне не представлял, что встретится со смертью вновь. Так нельзя говорить, но одно дело потерять друга, второе — любовь всей своей жизни. Первое мне прекрасно знакомо. Уже дважды. В тот момент, когда врачи сообщили, что у Тэхёна остановилось сердце, я испытал боль, сравнимую с той, когда с тебя заживо сдирают кожу. Я не преувеличиваю, когда говорю, что было больно на физическом уровне. А теперь представь, что чувствовал тот, у которого исчез весь смысл его жизни? Я всегда думал, что нельзя делать другого человека смыслом своей жизни, ведь это неправильно. Нельзя класть все свои надежды, мечты и счастье в руки одного человека. Потому что это слишком хрупко. Слишком опасно. Мы все живём в своём внутреннем мире, и даже самые близкие люди — только гости, как бы нам не хотелось обратного. Но наблюдая за Чонгуком, я понял, что есть исключения из этого правила. Когда человек становится для тебя всем, когда его улыбка — твоя радость, а его слёзы — твоя боль, отказаться от такой связи невозможно, даже если знаешь, что это может тебя разрушить. Для Чонгука Тэхён был ничем другим, как центром вселенной. Целым миром. Сколько бы вокруг не было красивых, ярких звёзд, но он всегда видел перед собой лишь одну луну. Романтично и трагично одновременно. Если луны однажды не станет, он останется в темноте, один на один с бесконечной пустотой. И никакие звёзды не заполнят эту пропасть, ведь они чужие и холодные, а луна — его путеводный свет, единственный, к чему он всегда тянулся. Чонгук жил и дышал этим светом, а лишившись его, он утерял весь смысл. Мир без его луны стал тёмным и чужим. Таким, в котором больше не хочется жить. Но давай признаем, в глубине души каждый из нас хочет быть для кого-то той самой луной, тем самым центром вселенной. Каждый хочет ощутить ту самую всепоглощающую, сводящую с ума любовь. Дышать одним человеком и знать, что и его каждый вдох наполнен лишь тобой. Ещё недавно мне казалось, что я смог ощутить всё это, но, кажется, я заблуждался. Смотря на ту любовь, что у этих двоих, понимаю, что до таких чувств мне ещё далеко. Всё очень запуталось. Всё стало слишком сложным. А может, это я всё усложняю и обманываю самого себя? Я уже плохо помню, что было после. В ушах стоял непонятный шум, мешающий слышать окружающих. Глаза были залиты слезами, из-за которых я никого не видел. Я не знал, за что хвататься, что делать и говорить. Меня одновременно и парализовало, и разрывало на части. Я чувствовал, как внутри меня растёт пустота: холодная, нескончаемая. Тот момент навсегда врезался в нашу память, как чёрная метка, которую ничем не стереть. Не осталось ничего, кроме горечи и бесконечного «почему». Ну почему каждый раз уходят самые светлые и добрые люди? Почему жизнь так несправедлива? Тогда мои глаза, переполнены ужасом и шоком, посмотрели на лицо того, кто потерял больше всех. Мне точно это не показалось: душа Чонгука ушла вместе с Тэхёном. На её месте осталась лишь пустая оболочка, из которой медленно вытекала жизнь. Я понял, что это по-настоящему конец. С такой потерей он не справится. Не в этот раз. Тэхён действительно умер. Его смерть стала кошмаром наяву. Тебе знакомо это чувство, когда время тянется настолько долго, что каждая секунда буквально становится пыткой? Мы стояли в шоковом оцепенении, наблюдая за отчаянной борьбой за жизнь, которая ускользала прямо у нас на глазах. Мы стояли, скованные страхом и беспомощностью, потому что в тот момент от нас ничего не зависело. Только от врачей и того, кто был выше всех нас. Вся планета остановилась. Весь мир сузился до одного момента: забьётся ли его сердце снова? Или уже всё… Каждый раз, когда раздавался звук разряда, я затаивал дыхание в надежде на чудо. Мы вслушивались в переполошенные крики врачей, надеясь уловить хоть малейший намёк на улучшение. Не было ничего страшнее, чем осознание, что эти минуты могут стать последними. Я молился и плакал. Чонгук наверняка мысленно отдавал всё, лишь бы вернуть любимого обратно. При применении дефибриллятора сердце Тэхёна не билось около двух минут. Клянусь, это были самые долгие и страшные минуты в нашей жизни. Смерть ухватилась в него слишком крепко. Она не хотела его отпускать, желала забрать с собой. Но кто-то свыше, не иначе, решил, что слишком рано ему уходить. Две смерти — слишком много за один раз. Когда сердце Тэхёна после нескончаемых попыток электрического разряда, наконец, забилось, петля на шее разомкнулась, и мы вновь смогли дышать. В груди отозвалось что-то похожее на облегчение, но страх не отпустил. Мы понимали, что он вернулся с того света, но никто не знал, чего ожидать дальше? Возможно, это лишь временная передышка перед тем, как он уйдёт от нас окончательно. Этот день изменил каждого из нас. Не так, как тот, в который погиб Сухо. В этот раз мы по-настоящему поняли, насколько тонка грань между жизнью и смертью, насколько быстро может оборваться то, что казалось нерушимым. Тэхён, к счастью, остался с нами, но уже ничего не было по-прежнему. Наши опасения, что беда не миновала, не стали ложными, ведь то, что произошло после, причинило новую порцию боли. За всех. Правду говорят, что плохое новости быстро разносятся. Ким Соджун вместе со своим супругом присоединились уже тогда, когда Тэхёна спасли из лап смерти, но вопить и крушить всё вокруг старшему альфе это не помешало. Отец Чонгука, работая в этой же больнице, только в другом отделении, быстро узнал о случившемся. Поспешив сообщить и своему мужу о случившемся, тот примчался первым рейсом. За всю ночь никто не сомкнули глаз, боясь пропустить что-то важное. А спустя несколько часов к нам вышел врач и сказал то, чего никто не ожидали услышать. Затем была полиция, допросы, выяснения обстоятельств. Все думали, что Тэхён просто не справился с управлением, но, как позже выяснила экспертиза, байк был не исправлен. При превышении скорости в сто километров в час тормоза отказали. Это была не поломка и даже не случайность. Это было специально подстроено. Причастных ко всему ублюдков быстро нашли и задержали. Давона, главного виновника, который и подговорил альф сделать грязную работу, всё же нашли, но его отец позаботился о том, чтобы того признали невменяемым и вместо тюрьмы отправили в наркологический центр на лечение. Отец Тэхёна нанял лучших адвокатов и делает всё возможное, чтобы все те, кто покушался на жизнь его сына, понесли жесточайшее наказание. Суд затянется надолго, но все мы верим в справедливость этого конца. Я ещё не рассказал о себе. Правда, даже не знаю, стоит ли что-то говорить? Может, тебе неприятно будет это слышать? А может, тебе вовсе не хочется ничего обо мне знать? Оба из этих вариантов почему-то делают мне больно. Какой же я эгоист, не так ли? Когда ты был рядом, я тебя не подпускал. Когда ты уехал, мне стало страшно, что ты можешь обо мне забыть. А мне не хочется, чтобы ты обо мне забывал. У нас с Юнги сейчас сложный период. Даже не знаю, когда наши отношения начали ухудшаться, ведь ещё недавно всё было как в сказке. Поначалу он старался входить в моё положение, поддерживал и говорил, что у меня всё получится. Но с каждым днём, проведённым в разлуке, он становился всё недовольнее и мрачнее. Мы начали ссориться, перестали понимать друг друга и… как будто начали отдаляться. В последнюю нашу ссору Юнги сказал, что в ближайшие пять лет хочет семью, детей, как у всех нормальных людей. Ждать до тридцати, а то и дольше, он не собирается. Мне бы, наверное, тоже всего этого хотелось, но на моих плечах лежит более важная миссия. Я не могу растратить подаренный тобой шанс. Не буду отрицать, это оказалось намного сложнее, чем мне представлялось в начале. Но я прикладываю максимум усилий, чтобы доказать в первую очередь себе, что на что-то способен. Что смогу добиться успеха сам, без чужой помощи. Мне бы очень хотелось, чтобы ты мной гордился. Ведь только ты и понимал, как для меня это важно… Интересно, а ты бы меня ждал? О чём это я? Зачем вообще задаю эти бессмысленные вопросы? Зачем вообще продолжаю тебе писать? Наверное, потому, что не отпустил, когда казалось, что никогда и не держал. Мне так хочется узнать, как у тебя дела. Спросить, где ты, чем занимаешь, с кем общаешься. Но узнать ответы на все эти вопросы я смогу ещё очень нескоро. Как ни странно, но эта мысль меня успокаивает. Пусть все эти письма так и не дойдут до тебя, навсегда оставшись лишь черновиками, но я верю, что когда-нибудь, пусть и нескоро, я встречу тебя вновь. Надеюсь, тогда я буду чуть смелее, нежели сейчас. Твой Курсор мышки замер на месте. Правильно ли так писать? Он ведь сам говорил, что его никогда не будет. Говорил, чтобы забыл, отпустил. Его желания исполнили, только на душе почему-то стало тяжелее. Страшно не отвергнуть. Страшно потом пожалеть, что однажды сделал это. Кажется, он жалеет.***
Перед устало прикрытыми глазами мелькал белый больничный коридор, где царил хаос. Врачи, с искажёнными от напряжения лицами, сновали из одной палаты в другую, сохраняя жесточайшее молчание. Он вновь слышал звук дефибриллятора, электрические разряды, пытающиеся заставить сердце вновь забиться. Этот сон повторялся каждую ночь. Точнее воспоминания, не покидающие уже второй месяц. Он этого никогда не забудет. Он и не должен забывать. — Ради всего святого, скажите хоть что-нибудь! — врезался вопль Ким Соджуна. Немолодой врач, явно не выспанный уже лет так сорок, окинул смотрящих на него людей привычным сочувствующим взглядом и негромким, охрипшим от усталости голосом сообщил следующее: — Состояние стабильно тяжелое. Тэхёну трудно бороться, организм совсем слабый. — С ним ведь всё будет в порядке? — с надеждой в заплаканных глазах спрашивал Минхо. — Мы делаем всё, что в наших силах. Только… — врач тяжело вздохнул. Огорчать людей плохими новостями ему никогда не нравилось, но и промолчать нельзя. Это его работа. — Что? Что такое? — всполошился Соджун. — Если у Тэхёна ещё есть шанс, то, к сожалению, спасти ребёнка не удалось. Срок был совсем маленький, да и при таких травмах шанс был нулевым. Но главное, что омега сумел выжить. — Подождите, — озадаченно всматриваясь в не протёртые стёкла очков врача, заторможено заикнулся Хёнсо. — Какого… ребёнка? — Вы не знали? Тэхён был в положении. Приблизительно полтора месяца, — судя по замершим лицам никто ничего не знал. — Мне очень жаль. На этих словах врач ушёл, оставив их всех наедине с полученной информацией. Хёнсо, ошпаренный накрывшим его гневом, в секунде подлетел к бледному, как стены этих больничных коридоров, Чонгуку и со всего размаху влепил ему пощёчину. — Это ты виноват! Ты и твои чёртовы гонки! — во весь голос закричал омега, со всей злостью затрясши сына за грудки. — Я всегда говорил, как это опасно! Но ты никогда меня не слушал! Никогда! — Хёнсо, успокойся! — пытался утихомирить разбушевавшегося мужа Джихёк, но того было не остановиться. Глядя в потухшие глаза сына, притихшим, но не менее едким, поражающим и без того омертвевшие конечности голосом, Хёнсо процедил следующее: — Из-за тебя ты потерял своего ребёнка. Из-за тебя ты чуть не лишился своего омеги. Слышишь меня? Это всё из-за тебя! Ты меня слышишь?! Слова эхом отразились от больничных стен, становясь всё громче, заполняя каждый уголок сознания. — Чонгук, ты меня слышишь! Чонгук! Голоса переплелись, слились в одну какофонию звуков, от которых хотелось убежать, но ноги не слушались. Он чувствовал, как что-то давит на грудь, как не хватает воздуха. Чонгук задыхался от воспоминаний и вины. В какой-то момент всё стало ещё более невыносимым: кто-то начал трясти его за плечо, сначала мягко, но потом всё настойчивее, пытаясь вырвать из ночного кошмара. Лицо папы, заплаканное, обвиняющее, медленно расплывалось. Его сорванный голос был заменён другим. — Чонгук, очнись! — крик Хосока прорезал остатки сна. Чонгук распахнул глаза и быстро-быстро задышал, словно вынырнул из-под воды. Сердце отбивалось от рёбер, вот-вот собираясь их пробить. — Ты в порядке? Я не мог тебя разбудить, — не отрывал от альфы перепуганного взгляда Хосок. Чонгук, дезориентированный в пространстве, попытался понять, где он и что происходит, но спустя несколько секунд всё начало возвращаться на круги своя. Он на своём месте, рядом с Тэхёном, который всё ещё лежал без сознания. Неподвижный, хрупкий, бледный, будто и не живой. Но нет, его сердце, хоть и слабое, но всё ещё билось, кровь текла по венам и разгоняла по телу тепло, грудная клетка поднималась, значит кислород попадал в лёгкие. — Поезжай домой, отдохни. Я побуду с ним, — в который раз предложил Хосок. Смотреть на то, как друг слабеет не только морально, но и физически, было невыносимо. — Не хочу, — просипел Чонгук. Он вновь устроился на неудобном стуле, положил голову на кушетку и осторожно взял руку Тэхёна в свою. Его пальцы, такие тёплые и живые, переплелись с холодными и неподвижными. Поднёсся их к своим губам, оставил лёгкий поцелуй, наполненный тоской и мольбой поскорее к нему вернуться. Хосок сочувственно наблюдал за уставшим и измученным другом: его впалыми щеками и глубокими тёмными кругами под глазами. Настолько убитым горем Чонгука он ещё не видел. Даже в тот злополучный день, когда погиб Сухо. Тогда в нём горели хоть какие-то эмоции, пусть такие плохие, как ярость и злость. Сейчас же Чонгук был пустой оболочкой, тряпичной куклой, с каждым днём терявшей живой облик. После того как угроза для жизни исчезла, Тэхёна перевели в отдельную палату. Каждый день для Чонгука начинался и заканчивался в больничных стенах, среди которых он вглядывался в такое же бледное, но по-прежнему самое прекрасное лицо, в надежде вновь увидеть его в сознании. С утра до ночи он проводил время у кровати Тэхёна, забыв, что такое сон, еда и жизнь за пределами этих стен. Всё, что имело значение, — это Тэхён. Его дыхание. Слабое, но всё ещё существующее присутствие. Друзья, видя, как сильно Чонгук себя изнашивает и к тому же пропускает учёбу, которая давным-давно началась, не раз пытались убедить его вернуться домой, отдохнуть и прийти в себя, но тот упрямо отказывался. Он нужен Тэхёну и даже мысли, что может пропустить хоть один день с ним, не допускал. Подобное казалось предательством. Кто, как не любимый человек будет сидеть с тобой двадцать четыре на семь и поддерживать в самый трудный момент? Кто, как не любимый человек будет молиться всем богам мира и просить скорейшего выздоровления? Это самое малое, что можно было сделать в такой ситуации. Каждый новый день, когда Тэхён не приходил в себя, оставаясь без сознания, Чонгук терял ещё одну частицу себя. Целые часы он наблюдал за капельницей, которая медленно капала в вену, следил за показателями на мониторах и вслушивался в ритмичное пиканье. Чонгук разговаривал с ним, рассказывал, как все скучают по нему и ждут его возвращения. Но эти разговоры всегда обрывались на полуслове, когда он понимал, что ответа снова не будет. И всё же он продолжал приходить. День за днём, несмотря на усталость и увещевания друзей, каждый раз обязательно принося с собой новые цветы. Чтобы Тэхён чувствовал их запах. Чтобы знал, что к нему снова пришли. О нём помнят и его ждут. — Так нельзя. Ты должен выспаться, поесть и набраться сил. Хотя бы ради него. — Я же сказал, что не хочу. — Чонгук… — Просто оставь меня. Я всё равно никуда не уйду. «Когда он проснётся, он увидит меня первым», — обнадёживающее пронеслось в голове. «Когда» — стало якорем, надеждой, которая не давала окончательно пасть в бездну отчаяния. Не «если», а именно «когда». Чонгук готов ждать этого «когда» хоть всю жизнь. Его Тэхён всегда боролся до конца, всегда добивался того, чего хотел. Он сильный. Он обязательно справится. С Хосоком, между прочим, Чонгук помирился. Когда душа разрывается от потери, когда кажется, что мир рушится и больше никогда не станет прежним, можно либо оставаться наедине со своей болью, либо найти того, кто чувствует то же самое. И этим человеком, как ни странно, стал Хосок. Именно Хосок понимал его, как никто другой. Каждый раз, глядя на него, Чонгук видел в нём себя. Оба едва не потеряли то, что было дороже всего. Тяжесть прошлого исчезла. Объединённые общей бедой, они сами не заметили, как начали держаться вместе, будто боялись, что в одиночестве могут сломаться. Если в первый раз утрата их отдалила, то во второй — сблизила, чем когда-либо. Их примирение было тихим, без лишних слов и объяснений — достаточно одного взгляда, полного понимания и сочувствия. При каких бы ужасных обстоятельствах они не сблизились, но теперь они держались вместе. Хосок, поняв, что ничего не добьётся, издал поникший вздох и тихо прикрыл за собой дверь. Комната вновь погрузилась в тишину. Чонгук прикрыл сонные глаза и вновь позволил себе забыться. Он медленно проваливался в воспоминания, которые служили тихой, успокаивающей гаванью. Он снова увидел ту самую первую встречу, когда судьба, казалось, специально столкнула их вместе. Этот безумный омега буквально сбил его с ног, и Чонгук, сам того не осознавая, уже тогда угодил на его крючок. С первый секунды Тэхён был как ураган, ворвавшийся в его жизнь без предупреждения и перевернувший в ней всё с ног на голову. Его безбашенная энергия, заразительный смех и даже несносный характер притягивали Чонгука, как магнитом. Как же он любил его… Любит и всегда будет любить. Недавно они заговорили о будущем, о том, как всё будет, когда они наконец обретут то, о чём так долго мечтали. Теперь же все мечты казались призрачными и далёкими, будто их вовсе не существовало. Будущее висело на тонкой ниточке. С каждым днём эта ниточка становилась всё тоньше и тоньше. Говорят, что даже после самой страшной потери мы должны жить дальше. Вроде как время лечит. Но какие же всё это глупости. Ложь, не иначе. Однажды Тэхён сказал, что время не лечит, а лишь учить жить с болью. Но Чонгук знал, что с такой её степенью ужиться не сможет. Всё можно стерпеть, всё можно пережить, но только не потерю любимого человека. Да и для чего терпеть? Для чего переживать, если изначально понимаешь, что повода для счастья в этом мире больше нет и не будет? Оставалось лишь существовать. А такого он не хочет. Без Тэхёна ничего не хочет. Чонгук тихо вздохнул и опустил взгляд на руку Тэхёна, которую всё ещё держал в своей. За то, чтобы её сжали в ответ, он бы отдал всё. Дороги — это не освобождение, не адреналин и не экстрим. Дороги — это разрушение, беспощадный монстр, утаскивающий жизнь за жизнью. Дороги — это огонь, игра с которым всегда заканчивалась плохо. И Чонгук знал об этом. В случившихся несчастьях никто не виноват: ни Хосок, которого он когда-то вычеркнул из своей жизни, ни те альфы, которые подрезали тормоза, и даже не Давон, который в прямом смысле этого слова сошёл с ума. Никто, кроме него самого. Чонгук был тем, кто подпустил дорогих ему людей к огню, наивно пологая, что они не обожгутся. Но огонь ни к кому не был благосклонен. Он забрал с собой Сухо, их неродившегося с Тэхёном ребёнка и едва не забрал самого Тэхёна. Теперь Чонгук усвоил урок, хоть и такой большой ценой. Пламя в сердце Чонгука было куда ярче, чем то, которое он собирался сейчас разжечь. Спустя несколько дней, проведённых в больнице, он впервые вернулся домой с одной единственной целью — раз и навсегда уничтожить то, что ломает и его жизнь, и жизнь его близких. Выведя Ямаху из гаража и с ненавистью сжимая канистру в руках, он начал обливать её бензином. Ещё недавно этот байк был воплощением свободы, адреналина, восхищения. Теперь же этот кусок железа нёс с собой лишь смерть. А ещё потерянные надежды, разбитые мечтания и боль, разрывающую душу на части. Пора уже избавиться от этого проклятья и поставить точку в этой истории. Руки Чонгука дрожали. Не от страха или сожаления, а лишь от ярости и злости. Впервые за долгое время его охватили эмоции. Запах топлива наполнял воздух. Каждая капля, стекающая по холодному металлу, отражала собственный гнев, что как гной выливался наружу. Спичка подожглась. В свете её огня Чонгук на секунду увидел своё отражение в блестящем корпусе байка: измождённое, полное усталости и нескончаемой боли. Иногда, чтобы избавиться от боли, нужно пройти через огонь. На этот раз огонь не погубит, а очистит от всех страданий. — Чонгук! — внезапно раздался голос отца. — Что ты делаешь? Джихёк, явно перепуганный представшей перед ним картиной, попытался было остановить сына, но тот, как разъярённый зверь, отстранился, не позволяя к себе прикоснуться. Глаза горели гневом, и этот взгляд был достаточно сильным, чтобы заставить отца отступить. — Я больше не позволю огню пожирать мою жизнь. В этот момент из дома вышел Хёнсо: посеревший, постаревший на несколько лет. Он молча подошёл к сыну и еле слышно сказал: — Сделай это. Джихёк посмотрел на мужа с явным осуждением, но перечить не стал. Чонгук взглянул на папу, который как никто другой понимал его боль. Это было тем разрешением, которого ему не хватало. Отвернувшись от родителей, вернул последний взгляд байку. Протянув руку, без зазрения совести преподнёс спичку прямо к Ямахе. Пальцы разжались и выпустили ту из рук. Огонь загорелся мгновенно. Языки пламени быстро охватили байк, разгораясь всё сильнее и ярче. Металл нагревался, дым поднимался к осеннему небу, а звуки трескающейся краски и плавящегося пластика врезались в уши, как последние отголоски прошлого. Чонгук неподвижно смотрел, как огонь поглощает то, что когда-то было частью его жизни. Эта часть сейчас исчезала в губительном жаре. Сгорали воспоминания, привязанности, все те моменты, которые он провёл на дороге. Вместе с ними исчезала и та часть Чонгука, что всегда тянулась к опасности. Теперь всё было кончено. Теперь его жизнь принадлежала Тэхёну. И ради него, ради их общего будущего, он готов сжечь всё, что угрожало этому будущему. — Я очень по тебе скучаю. Очень. Когда ты проснёшься, мы обязательно поедем к морю, как ты и хотел, — с улыбкой прошептал Чонгук, поглаживая большим пальцем худые костяшки. — Я приготовлю твои любимые блюда, сядем на тёплом песке и будем провожать закат. Точнее, ты будешь, потому что я буду любоваться тобой. Они ведь столько ещё не успели. Тэхён не успел. Слишком много планов, мечтаний, обещаний, которые всё ещё оставались неисполненными. Он не успел насладиться жизнью так, как заслуживал. Не успел побывать во всех тех прекрасных местах, о которых говорил с восторгом. Не успел осуществить мечту. Не успел стать мужем. Не успел стать папой. Не успел… Столько всего не успел. Теперь Чонгук понимал, почему для Тэхёна так важно было наслаждаться сегодняшним днём, не заглядывая в завтрашний, потому что никогда не знаешь, наступит ли завтрашний день вообще. — Ты только вернись ко мне, и у тебя будет всё, что только пожелаешь. Я тебе обещаю.***
Чонгук лишь ненадолго отлучился домой, чтобы переодеться и немного привести себя в порядок, но тревога не оставляла с самого момента выхода из больничных стен. Мысли роились в голове. Вдруг что-то случится, пока его нет? Вдруг он пропустит что-то важное? И так каждый раз, когда он покидал Тэхёна. Но в этот раз волнение усилило увиденное. В конце коридора, у самой палаты, толпились врачи и другие люди, что-то обсуждая и переговариваясь. Чонгук остановился, пытаясь проглотить вставший в горле ком. Сердце сжалось в болезненном спазме. Страх сдавил всё в груди, перекрыв дыхание. Остекленелые глаза поймали знакомую фигуру. Ким Соджун стоял рядом с лечащим врачом и с нервным выражением лица задавал ему вопросы. Чонгук не мог разобрать ни слова, но в голове начали закрадываться самое страшное. Мозг рисовал ужасные картины, одна страшнее другой: врачи, опустившие руки; омертвевшее тело Тэхёна, лежащее в безмолвной палате. Нет, нет, нет. Только не это. Не в силах сдерживать охватившую панику, Чонгук рванул вперёд. Голоса стали глухими, лица размылись. Он не видел ничего, кроме белой двери палаты. А всё, что слышал, так это грохот собственной крови в ушах. — Тэхён! — вырвался душераздирающий крик. — Тэхён! — отчаянно пытался прорваться через толпу, безостановочно выкрывая одно-единственное имя. — Пропустите меня! Пропустите! Ким Соджун схватил Чонгука за плечи и попытался утихомирить его. — Успокойся! — строго приказал он, удерживая разбушевавшегося альфу и не давая войти в палату. Расфокусированный взгляд Чонгука метался между Соджуном и закрытой дверью, в которую он порывался войти. — Всё в порядке, — спокойней произнёс Соджун. Его лицо, как всегда серьёзное и за эти несколько недель сильно осунувшееся, но в тёмных глазах, обрамлённых старческими морщинами, Чонгук не нашёл той боли, которой боялся больше всего обнаружить. Соджун отпустил его и, выдержав небольшую паузу, с лёгкой улыбкой на губах произнёс: — Он пришёл в себя. — Он… что? — недоверчиво перепросил, всерьёз не веря своим ушам. Соджун утвердительно кивнул, тем самым подтверждая ранее сказанные слова. Некоторое время Чонгук стоял как вкопанный, почти не дышал, пытаясь переварить услышанную информацию. Затем, когда глухой барьер шока разбился, он медленно поднял голову к потолку. Губы слегка дрогнули, глаза на мгновение закрылись, а в мыслях пронеслось: «Спасибо». Слёзы облегчения уже наполнили глаза, но он сдержался. Сейчас не время для этого. Это потом, когда он останется наедине, будет рыдать от счастья, а сейчас ему нужно собраться. — Я могу… — Можешь, — наперёд разгадал его вопрос Соджун, сохраняя остатки улыбки. — Только осторожно. Врач сказал, что он ещё слаб, поэтому нагружать его лишней информацией не стоит. Чонгук уже собрался войти в палату, как внезапно Соджун, заметно посерьёзнев, остановил его. — И не говори ничего о ребёнке. Как-нибудь потом, когда ему станет лучше. Чонгук молча кивнул. Осторожно прикрыв дверь, наконец, зашёл в осветлённую солнечными лучами палату. Ошеломлённый увиденным, он так и застыл на пороге, не сдвинувшись с места. Он столько раз представлял этот момент, надеялся и молился, чтобы Тэхён открыл глаза и вернулся к нему. Теперь эти глаза, которые он так долго ждал увидеть, были направлены прямо на него. И в них, наконец, горел свет: ещё слабый, но светлее когда-либо. Сердце забилось быстрее, переполненное смесью радости и страха: радости от того, что любимый снова с ним, и страха, что это хрупкое чудо может оборваться. Находившийся в палате медбрат, удостоверившись в стабильном состоянии пациента, обнадёживающее улыбнулся и тактично оставил их наедине. Чонгук, всё ещё не веря, медленно подошёл к кровати, опустился на стул и осторожно взял руку омеги в свою. Тэхён выглядел слабым, уставшим, измученным, но мелькало в нём что-то родное, то самое, чего Чонгук так долго ждал. Наблюдая, как Тэхён лениво моргает, привыкая к свету после долгой тьмы, собственные глаза наполнились слезами. И вот сейчас он не хотел их сдерживать — пусть текут, пусть смывают всю боль и тревогу, которые не покидали ни на миг с того дня, как Тэхён оказался здесь. — Тэ… — прошептал, задыхаясь от переполняющих эмоций. Чонгук зачарованно смотрел на своё сокровище и боялся оборвать зрительный контакт хоть на миг. Всё, чего хотелось, — это чтобы Тэхён чувствовал его присутствие, знал, что он никогда не будет один. Чонгук всегда и при любых обстоятельствах будем рядом с ним. Пальцы в его руке слегка шевельнулись. Подумав, что ему показалось, Чонгук опустил голову вниз и посмотрел на сплетённые ладони. Хоть и слабо, почти едва заметно, но Тэхён держал его руку в ответ. Для Чонгука это было дороже всех богатств мира. — Всё будет хорошо. Ты обязательно поправишься, — светясь от счастья, поднёс хрупкую ладонь к своим губам и нежно поцеловал. Губы Тэхёна, бледные, пересохшие, слегка приоткрылись, вот-вот собираясь что-то сказать. — Нет, нет, — тут же остановил его Чонгук. — Ничего не говори. Ты ещё слишком слаб. Тэхён молчал, но в какой-то момент его лицо начало искажаться: брови свелись к переносице, губы поджались, а глаза, ещё недавно излучающие крошечный свет, потухли. — Его… — первое слово, сквозившее такой острой болью, далось тяжело. Тэхён сглотнул, зажмурился и попытался ещё раз: — Его больше нет? Нет? — Ты о ком, родной? — переспросил Чонгук, продолжая крепко держать его за руку и успокаивающе поглаживать неожиданно задрожавшую ладонь. Дыхание омеги стало прерывистым, как будто в одно мгновение кислород начал исчезать из лёгких. В уголках глаз собрались слёзы. Пальцы, набравшись невиданной силы, стиснули руку Чонгука сильнее. Линии на экране монитора задрожали, раздав участившийся звук пульса. — Его… — последнее, что вымолвил, перед тем как медленно закатить веки. Чонгук не сразу сообразил, как рука, ещё секунду назад полна сил, безвольно выпала из его ладони. Страх, уже такое привычное чувство, снова начал захватывать в беспощадные тиски. — Тэхён! — завопил Чонгук, пытаясь докричаться до не реагировавшего омеги. Вбежавшие врачи тут же окружили кровать. Чонгук, парализованный, оглушённый, молча смотрел за тем, как врачи суетятся вокруг Тэхёна и пытаются вернуть его в сознание. Только что он держал его за руку, только что слышал его голос, а теперь снова стоял на грани в пугающей неизвестности. Всё-таки худшее, что может испытывать человек — это бессилие. И всё же одна мысль, не сразу пришедшая, чётко выделялась среди этого хаоса: «Он знал. Он обо всём знал».***
Постепенно, день за днём, состояние Тэхёна улучшалось. Он медленно приходил в себя и набирался сил. Хоть с чужой помощью, но уже самостоятельно мог поесть. Подниматься было ещё тяжело, поэтому он не переусердствовал, но разминать тело было необходимо. Цвет кожи окрасился в более-менее здоровый оттенок. Ссадины, как и сломанная рука, заживали. Других переломов и более серьёзных подтверждений, к счастью, не было. И лишь слабое сердце, в наследство от матери, останется с ним на долгие годы. Хотелось верить в эти долгие годы. Врачи, как один вынесли вердикт: никаких переживаний, ибо нервная система у омеги очень хрупка. Но худшее осталось уже позади. Теперь нужны лишь время и покой. Но если физическое состояние улучшалось, то психологическое очень настораживало. Несколько дней подряд Тэхён не проронил ни единого слова, лишь смотрел на всех своим холодным, угасшим взглядом. Сколько бы с ним не разговаривали, не спрашивали о самочувствии, но он так и не заговорил. Мысль, что от пережитого стресса он в прямом смысле мог потерять дар речи, разволновала даже врачей. Они даже начали делать предположения о травме, которая оказала глубокое воздействие на психику. Никто не мог точно сказать, когда он снова начнёт говорить, или начнёт ли вообще. К счастью, страшные догадки развеялись в ту минуту, когда Тэхён выговорил тихое: «Я в порядке». Пусть близкие и смогли облегчённо выдохнуть, но только один человек знал, что сказанные слова были ложью. Прошло уже три недели с момента выписки из больницы, и теперь Тэхён пребывал на домашнем лечении. Омегу перевезли в дом отца, где и места было больше, да и вся семья была под боком. Ким Соджун всё организовал: необходимые лекарства всегда были под рукой, лучшие врачи ежедневно следили за состоянием сына, выполняя все необходимые процедуры. Как бы Тэхёну не пытались создать лучшие условия, как бы не заботились и не поддерживали, но вернуть прежний огонёк в глазах ни у кого не получалось. Он стал очень отстранённым. Очень чужим и холодным. Почти никого к себе не подпускал, часто говорил, что устал и никого не хочет видеть. Целыми днями молча лежал на кровати и безжизненным взглядом смотрел в потолок. Говорили поесть — ел. Напоминали о приёме лекарств — принимал. Нужно на свежий воздух — выходил. Вёл себя как робот, не иначе. Складывалось впечатление, будто он жалел, что вообще выжил. Единственное, что иногда вызывало у него улыбку, так это Хёну. Ребёнка, естественно, не посвятили в подробности случившегося: тот был слишком мал для такого. На вопросы, что с братиком и почему он не приходит, отвечали, что тот приболел, поэтому и не приходит, чтобы его не заразить. Чонгук был с Тэхёном всегда: он ухаживал за ним, самолично готовил и кормил, водил на прогулки, мыл, переодевал. Теперь, когда они были дома, всё казалось одновременно и легче, и тяжелее. Легче, потому что Тэхён шёл на поправку, тяжелее — из-за тягостного молчания, которое будто отдаляло друг от друга. Их разговоры не просто стали редкостью, а вовсе исчезли. Пара брошенных фраз — всё, на что их хватало. Часто засыпая вместе, Чонгук так же часто просыпался посреди ночи от тихого плача. Он прекрасно знал его причины, но поговорить, обсудить не решался. Оба ещё не были готовы. Ещё слишком травмированы последними событиями. Но, как известно, затишье часто бывает перед бурей. — Что-нибудь хочешь? Может, чаю сделать? — переодев Тэхёна в чистую одежду, Чонгук теплее стал укутывать его в одеяло. Хоть дом прекрасно отапливался, но казалось, что холод за окном всё равно просачивается сквозь щели. На улице давным-давно стояла поздняя осень, ближущаяся к зиме. Тепла уже давно не было. Тэхён окинул Чонгука безразличным взглядом, а затем внезапно попросил: — Отвези меня домой. Ко мне домой. — Зачем? — в недоумении спросил Чонгук. — Тебе что-то нужно? Ты скажи, я привезу. — Нет. Мне нужно самому, — запричитал тот. — Пожалуйста, просто отвези меня туда. Это не займёт много времени. Чонгук долго смотрел на Тэхёна, пытаясь разгадать, что тот задумал. Сегодня он сказал больше слов, чем за несколько дней вместе взятых. — Тебе ещё рано перенапрягаться, — посчитав просьбу слишком внезапной, начал отказывать. — Да и на улице очень холодно. Тэхён ничего не ответил, но взгляда, такого, от которого всё внутри переворачивалось, от альфы не отвёл. Пора бы Чонгуку держаться холодного рассудка и научиться отказывать ему, но он так и не нашёл способ устоять перед ним. — Я спрошу у врача. Если он разрешит, я тебя отвезу, — всё же сдался. Прикрыв за собой дверь, Чонгук уже собрался спуститься на первый этаж и найти лечащего врача, как услышал приближающиеся шаги. Обернувшись, увидел Ким Соджуна. Тот подошёл ближе и, взяв его за плечо, отвёл подальше от комнаты Тэхёна, будто тот мог их услышать. — Как он? — тихо спросил. — Врачи говорят, что идёт на поправку, — механически повторил заученную фразу, которая не несла ни капли истинных эмоций. Соджун нахмурился. Он видел, что за безжизненным выражением скрывалось что-то гораздо большее. Быть поверхностным нельзя. Ситуация была слишком серьёзной. Она касалась его сына. — Нет, ты не понял, — с настойчивостью, делая шаг ближе. — Я спрашиваю у тебя: как он? Хоть Тэхён очень отстранился, но тебя он подпускает больше остальных. Так скажи же, что его тревожит? Чонгук отвёл взгляд в сторону. Он и сам то до конца не мог осознать весь масштаб трагедии. — А что должен чувствовать родитель, потерявший своего ребёнка? Соджун задержал дыхание. Не ожидал. Никто не ожидал. Все думали, что Тэхён был подавлен пережитой аварией, но истинная причина оказалась куда болезненнее. — Так он знал. — Оказывается, знал, — подтвердил Чонгук. На этот раз голос прозвучал более резко, с явной ноткой горечи, которую Соджун не мог не уловить. Гордости давно уже не было. Было лишь одно: желание облегчить боль своему ребёнку любой ценой. Поэтому Соджун и произнёс свою просьбу: — Не оставляй его. Будь рядом. Только ты сможешь помочь ему. Чонгук лишь молча кивнул, не зная, что ещё сказать. Он даже не знал, получится ли у него помочь. Несмотря на все сомнения, врач без проблем разрешил отвезти Тэхёна туда, куда он просит. Это даже хорошо, что он изъявил хоть какое-то желание. Если он устанет, под рукой всегда находилась инвалидная коляска, которую часто использовали во время прогулок, так как постоянно находится на ногах Тэхёну было ещё тяжело. Всю дорогу провели в тишине: Тэхён не отрывал взгляда от посеревшего пейзажа за окном, а Чонгук внимательно следил за дорогой, изредка поглядывая на профиль омеги. Доехав до назначенного места, альфа помог ему выйти из машины и, придерживая под здоровую руку, повёл в дом. Внутри было всё, как прежде, но Тэхён, осторожно проделывая каждый шаг, разглядывал каждый уголок, будто впервые. Искал что-то важное среди опустевших стен. Ещё недавно здесь звучали душевные разговоры и весёлый смех, а сейчас лишь тишина, отдающая эхом в ушах. Дойдя до лестницы, Тэхён замер у подножия, не решаясь продолжить путь. Дыхание заметно участилось, а взгляд устремился вверх: туда, на второй этаж, где находилась их с Чонгуком комната. Чонгук, стоя рядом, почувствовал, как в воздухе повисло что-то странное. Некомфортное. Нет, это вовсе не волнение, не тревожность. Это был страх. Страх того, что ждало наверху. Того, что могло разорвать изнутри. По мере приближении к спальне, ещё некогда уютному убежищу, этот страх продолжал усиливаться. Чонгук нахмурился и неосознанно сжал руку Тэхёна крепче, но омега неожиданно отстранился. Зайдя в комнату, он целенаправленно подошёл к туалетному столику, на котором уже собралось немало пыли. На поверхности лежала небольшая шкатулка, почти не привлекавшая внимания, но её содержимое имело для Тэхёна огромное значение. Пальцы, едва сдерживая дрожь, осторожно открыли крышку и потянулись к небольшому кусочку бумаги. Как только он взял её в руку, в одно мгновение накатили сдерживаемые неделями эмоции. Были надежды. Были мечты. И счастье — совсем близко. Но он не сумел его сберечь, ведь не ценил по-настоящему. Цену он познал лишь тогда, когда потерял его. Плечи начали подрагивать. Глухие всхлипы вырвались из горла, смешиваясь с тяжёлым дыханием. Несколько солёных капель упало на чёрно-белый снимок. Каждая из них прожигала бумагу, оставляя на ней следы боли. — Прости меня, маленький. Умоляю, прости, — глаза, наполненные одновременно и слезами, и той любовью, что он не успел подарить, смотрели на тёмное пятнышко, ещё недавно растущее у него под сердцем. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я бы ни за что тебе не навредил. Чонгук молча подошёл ближе, оказываясь прямо за спиной. Рука потянулась вперёд. Кончики пальцев невесомо прикоснулись к снимку. Теперь он видел его. Чувствовал. Его, которого уже с ними не было. Осознание этого, как всплеск ледяной воды, нахлынуло только сейчас. — Как ты мог? — донёсся режущий душу голос. Глаза, в которых всегда было столько тепла и нежности, в один миг стали мрачнее самой тёмной ночи. — Как ты мог мне ничего не рассказать? Как, зная о своём положении, ты мог решиться на эту гонку? — Я собирался тебе рассказать, — всхлипы стали сильнее, а вместе с ними нарастала и чужая злость. Чонгук тоже больше не мог сдерживать эмоций. Вот-вот и чаша терпения переполниться до краёв. — Но я так боялся… — Боялся? — Чонгук сорвался. Он резко схватил Тэхёна за плечи, заставив его обернуться и встретиться с опаляющим гневом взглядом. — Чего ты боялся? — полыхал огнём, в то время как Тэхён, дрожа от вины и бессилия, зарыдал ещё громче. — Думал, скажу, что он мне не нужен? Думал, что я откажусь от него? — Я… я не знаю… — Не знаешь? Так ты меня не знаешь? А мне казалось, мы уже научились доверять друг другу, но, видимо, я снова ошибся, — злость переплелась с разочарованием. Впервые в жизни Чонгук испытывал столько негативных эмоций к этому человеку. — Я не понимаю тебя, Тэхён. Сколько бы не пытался, но не понимаю. Почему ты такой? Почему из-за твоего недоверия, сомнения мы страдаем оба? Почему?! — Я не хотел, чтобы всё так получилось… — Но это случилось! — крик заглушил всё. — Это был не только твой ребёнок! Он был и моим тоже! Я имел право знать! Ты должен был мне всё рассказать! Если бы ты только сделал это, мы бы не потеряли его! В эту секунду между ними образовалась такая пропасть, которую невозможно было перепрыгнуть. Пропасть, заполненная болью, непониманием и несказанными словами. Если бы только он ему всё рассказал… Стук за хлопнувшейся двери прозвучал оглушительно громко, но сквозь собственные рыдания Тэхён не услышал его. Он был уже в другом мире — наполненном болью и бесконечным сожалением. Оставшись один в холодной, безмолвной комнате, он упал на колени, не чувствуя ни пола под собой, ни воздуха в лёгких. Единственное, что связывало с реальностью — это маленькое чёрно-белое изображение, которое он прижимал к груди, как последнюю ниточку, связывающую его с тем, кого больше не было. Горькие слёзы, не останавливаясь, струились по щекам, сливались с горячим потоком раскаяния. Тэхён прижал снимок к груди, поближе к сердцу. Боль выжигала изнутри, пронизывала слабое тело. Мокрые губы безостановочно продолжали повторять одно-единственное: — Прости. Это слово превратилось в отчаянный мольбный крик. Он не просил прощения у Чонгука — тот уже ушёл, оставив одного с этой непереносимой тяжестью. Тэхён молил прощения у бесценного — его частички, его ребёнка. Просил прощения за своё легкомыслие, за свой эгоизм, что стоили ему самого дорогого. Умолял время вернуть назад, дать ему второй шанс и исправить ошибку. Но время безвозвратно, и нет ему прощения. Нет оправдания. Сам себя не простит. И ни слёзы, ни раскаяние не помогут. Они не вернут его. Тэхён знал это. Понимал, что теперь ему предстоит жить с этой виной, нести её, как крест, который будет терзать душу до конца его дней. Прошли ли минуты, или часы — неизвестно. Тэхёну казалось, что проходили целые годы. В мраке горя он не чувствовал своего тела. Колени под ним дрожали. Сердце, отдавая слишком громкие удары, ныло болезненным спазмом. Колючие слёзы щипали лицо, а всхлипы не давали сделать и вдоха. Но внезапно твёрдость под коленами исчезла, только Тэхён этого не почувствовал. Над ухом раздался тёплый шёпот, но он его не услышал. Рядом сидящего человека, успокаивающее, извиняющее обнимающего его — не увидел. Ничто не могло пробить стену горя. Чонгук сидел рядом, прижимал к себе крепко, пытаясь обернуть своей любовью. Он тоже плакал, даже не скрывая своих слёз. Но Тэхён всё ещё не замечал его. Прикосновения, объятия, любовь — это то, на что он не заслужил. — Прости… — тихо шептал Чонгук, крепко прижимая к себе и целуя в висок. — Я не должен был так говорить. Не слушай меня. Господи, Тэхён с того света вернулся, а он накинулся на него. Вывалить свои обиды на и так убитого горем омегу, а затем уйти, когда Тэхён больше всего нуждался в поддержке — худшее, что можно было сделать в этой ситуации. Видите ли захотел всего и сразу: и Тэхёна, и ребёнка. Эгоист. Чонгуку стыдно за свою вспышку гнева, за то, что не сдержался и наговорил лишнего, о чём быстро пожалел. Да, он злился, очень злился, но злость быстро сменилась сожалением. Ему было жаль Тэхёна. Жаль их народившегося ребёнка. Жаль и себя. Они всего этого не заслужили. — Ты прав, — уткнувшись лицом Чонгуку в плечо, Тэхён не прекращал плакать. — Ты во всём прав. Это я во всём виноват. Я всё испортил. Я. — Нет. Нет, — Чонгук отодвинулся, взял лицо Тэхёна в свои ладони, мягко приподнимая его. — Посмотри на меня. Ну же. Тэхён поднял застеленные влажной плёнкой глаза и посмотрел, как ему сказали. От его взгляда, потускневшего, опечаленного, у Чонгука сжалось сердце. И как он только посмел на него накричать? — Кто угодно виноват, но только не ты, — твёрдым голосом продолжил Чонгук. — Никто: ни ты, ни я не могли знать, что такое произойдёт. — Но ты пытался меня остановить. А я не послушался. Я должен был тебе рассказать, но снова подвёл тебя. Чонгук покачал головой, а затем снова прижал омегу к себе, пряча в своих объятиях. — У нас ещё будут дети. У нас будет всё, что мы только пожелаем. Ещё всё впереди, — обнадёживающее шептал, чувствуя, как тело в руках постепенно размякает. Не от успокоения — от усталости. Слёзы, неконтролируемо стекавшие по лицу, становились реже. Дыхание, ещё недавно сбившееся и тяжёлое, начало затихать. Мышцы, доселе напряжённые, медленно поддавались расслаблению. Чонгук не произнёс больше ни слова. На этот раз тишина была необходимой. Боль со временем утихнет. А жизнь… Жизнь всё ещё продолжается. На смену плачу пришла тихая, глубокая усталость. Но теперь эта усталость была не такой, как прежде — не от горя, а от долгой борьбы с самим собой, с виной, которую он носил. Отстранившись от Чонгука, Тэхён опустил голову вниз и ещё раз всмотрелся в зажатый в руке снимок. — Когда я узнал, я так испугался. У меня были мысли… — прикусил языка, не смея озвучивать их в голос. — Страшные мысли. Но я бы не сделал этого. Хоть и думал, но никогда бы не сделал. Веришь мне? — Верю, — кивнул Чонгук. — Конечно, верю. — Я его хотел. Я его любил. Чонгук осторожно протянул руку и с лёгким трепетом взял из ослабевших пальцев Тэхёна снимок. Чёрно-белое изображение, на котором едва угадывалось крохотное пятнышко, впилось в сознание. В нём заключалась их несбывшаяся жизнь, которую им не суждено было встретить. Чонгук тоже его хотел. Он тоже его любил. — Наверное, ты не заслужил на таких непутёвых родителей, вот и ушёл от нас, — судорожно втянув воздух, старался не поддаваться подступающим слезам, которые кололи глаза. — Мы очень виноваты перед тобой. Прости нас. Тэхён снова прижался к Чонгуку. Сидели в полной тишине, каждый со своей болью, но зато вместе, разделяя её между собой. Эта рана никогда не заживёт, но надеялись, что со временем она превратиться в шрам и хотя бы перестанет болеть. — Ты бы не испугался? — успокоившись от недавней истерики, задал давно интересующий вопрос Тэхён. — Испугался, — не стал врать. — Но у меня было время пожить с этой мыслью. Подумать. Знаю, мы не были готовы к подобному. У каждого из нас были свои планы. Но только представь: ты, я и маленький комочек, — на губах появилась мечтательная улыбка. — Я и сам не думал, что так буду хотеть его. Тогда действительно всё было бы по-другому. Но не хуже. Ни в коем случае не хуже. — У нас могло всё это быть, — с горечью произнёс Тэхён, чувствуя новый укол вины. — Будет, — заверил Чонгук. — Если сейчас не суждено, то потом обязательно будет. Полный надежды взгляд встретился с другим, отчаянно ища то, во что уже разучился верить. — Обещаешь? Чонгук притянул Тэхёна ближе и оставил нежный поцелуй на лбу. Затем, одарив такой необходимой улыбкой, позволил услышать то, во что сам верил: — Обещаю. Тэхён уложил голову Чонгуку на плечо и умиротворённо прикрыл глаза, принимая данное ему обещание. Буря стихала, уносила с собой тревоги и наполняла сердце спокойствием. Вместо мрака вновь выглянуло солнце: то самое, которое освещало их жизнь до.***
— Тэхён, ты ещё долго? — донёсся с первого этажа голос Чонгука. — Уже иду! — крикнул Тэхён, обшаривая каждый уголок в поиске телефона. Вещи разбросаны, одежда и всякая другая мелочь валялись на полу, попадая под ноги. В этом бардаке ничего найти было невозможно. — Ну где же ты, — пробормотал под нос, направляясь к комоду. Одну за другой Тэхён начал выдвигать шухляды, беспорядочно перекладывая вещи. Солнечные очки, разные побрякушки, какие-то провода от зарядки, фантики от конфет. А они то откуда здесь взялись? И всё не то. Вдруг взгляд остановился на скромном, ничем не примечательном блокноте. Телефон тут же исчез из мыслей. Тэхён осторожно взял в руки вещь и начал медленно листать. Почти каждая страница была испещрена каракулями, зачёркнутыми строками и чернилами, размытыми от старых черновиков. Сколько бы не вглядывался, но понять написанное не удавалось. Долистав чуть ли не до конца, Тэхён, наконец, наткнулся на опрятную страницу с идеально выведенным почерком. Почерком Чонгука. Пробежав глазами по строкам, внутри всё оборвалось. Перед ним — откровение, которое осталось невысказанным. То, которое он даже не надеялся когда-нибудь увидеть. — Ну ты где? — вырвал из дум голос Чонгука. — Хочешь опоздать на свадьбу собственного брата? Не внимая на вопрос и даже не поднимая на альфу взгляд, Тэхён всё так же смотрел на выведенные ровным почерком слова, как околдованный. — Чонгук, что это? Чонгук только сейчас заметил, что держит в руках Тэхён. Его душу, не иначе. Подойдя ближе, взглянул на собственноручно написанный текст, который он и так знал наизусть. От нахлынувших воспоминаний, на губах появилась грустная улыбка. — Я написал её, когда ты лежал в больнице. Тогда я вместе с тобой находился на грани жизни и смерти. Каждый новый день молился, чтобы ты открыл глаза. Снова посмотрел на меня. Заговорил. Но ты не просыпался. Я не знал, куда себя подеть. Не знал, что делать и как тебе помочь. Я был бессилен. Ты даже не представляешь, какие порой мысли меня посещали… — об этом Чонгук никому не рассказывал, да и не собирался. Такое он решил спрятать в глубине своей искромсанной души. — И странным образом эмоции нашли выход в этой песне. Каждое строчка — отражение того, что я испытывал, когда чуть не потерял тебя. Теперь ты можешь узнать это. Наконец одарив альфу взглядом, Тэхён тепло ему улыбнулся. — Она потрясающая. Чонгук не сумел сдержать ответной улыбки. Они и забыли, каково это снова улыбаться друг другу. — Когда ты очнулся, я чётко для себя решил, что сделаю всё, чтобы ты прожил долгую и самую счастливую жизнь, — взяв руки Тэхёна в свои, переплёл пальцы в замок. — Никаких сомнений. Ни одной утраченной минуты. Ты возьмёшь от этой жизни всё, слышишь? Тэхён сцепил их руки сильнее, чувствуя, как соприкоснулись парные кольца. — Мы возьмём. Пусть жизнь уже не была прежней, но зато было будущее. Их совместное будущее. Они всё ещё чувствовали горящую в них любовь. Верили, что все их мечты обязательно сбудутся. Даже в самые тёмные времена они будут друг у друга. Куда же они поодиночке? Нельзя. Где бы они не были, кто бы их не окружал, в каких бы вариациях вселенной они не оказались, но жизнь всегда будет сводить их дороги вместе. Они одно целое. Они неделимые. Принадлежащие друг другу с первой встречи и до последнего вздоха. И даже после.
