Смертная

Он возбуждает. Красивый, с кошачьей искусной грацией, бархатистым голосом, что пробирается под кожу до самого сердца и вгрызается в него. С удивительными чёрными глазами, которые, кажется, видят всю твою суть. Ласковыми и одновременно грубыми касаниями рук. Ты потираешь след на запястье, оставшийся после того, как Юнги схватил тебя за руку, предотвращая падение на холодный твёрдый пол. Одна, вторая, третья слеза падает на бледную кожу, прочерчивая по тёмному отпечатку чужих пальцев светлые пыльные полоски. — Как ты посмел умереть?! Крик разносится натужным воплем по всей лестничной клетке, отскакивая мячиком от стен и снова ввинчиваясь тебе в виски. Как напоминание чего-то до одури болезненного и дикого в своей сути. Ведь лишь умалишённая могла влюбиться в демона. В демона, которого знает три дня от силы. В того, кто хотел её убить. Но сейчас ты была уверена, как бываешь уверена в себе и восходящем солнце, Юнги не убил бы тебя, даже нарушь ты тысячу возведённых вами правил. Открыть дверь нараспашку, стереть солёную линию с порога, раскидывая бледные кристаллики по пыльному полу, смешивая их со слезами. Ничего не изменится. Только вот он уже не вернётся. Однако ты покорно, как брошенная на обочине псина, ожидаешь возвращения Юнги даже тогда, когда полностью пропадает метка на ладони, когда ты перестаешь чувствовать на себе запах серы, когда забываешь, какие на вкус эти сухие губы. Наивно веришь, надеешься на то, что однажды Юнги ступит ещё раз на порог, заглянет к тебе в оконце и скажет что-то обидное и забавное одновременно. Рви на куски, кромсай, жуй, пока ещё жива. Причини столько боли, сколько можешь, только пожалуйста вернись. К тому моменту, когда ты успокаиваешься, забываешь ощущение острой фантомной боли в ладони, когда понимаешь, что это всё, конец, финиш, к которому пришёл лишь один, слышится стук каблуков. Такой знакомый, что до одури и слёз бешеных, горючих, совершенно непрошенных. Сперва летит знакомый запах костра и серы, которым уже пропиталась твоя кожа, а после — голос. — Тик-так, моя милая смертная. И за это ты готова жизнь отдать. Дверь открыта нараспашку, ты дрожишь внутри своей маленькой обители, то зажимая уши, то выглядывая будто пьяная с надеждой встретиться с двумя омутами чёрных глаз. Ты приглашаешь хищника на трапезу, вот она я, грызи, обгладывай кости, делай, что только заблагорассудится, только, умоляю, коснись ещё хоть раз. Улыбнись так, чтобы больно стало почти физически. Ещё одно белое перо приземляется рядом с тобой. В комнате пахнет маслом и молоком. Приторно и тошнотворно. — Это ты? — тихим охрипшим и срывающимся на шёпот голосом спрашиваешь ты, выглядывая за стенку так, как только можешь, что лишь пятки и остаются в комнате, обитой мягкими пледами. — А ты ожидала увидеть кого-то другого, смертная? — его голос насмешливый и дерзкий, такой, к какому ты привыкла и готова была отдать всю себя за то, чтобы услышать его ещё хоть раз. — Я думала, что ты умер… Это и правда ты, Юнги? И наконец он появляется в поле твоего зрения. Встрёпанный, с подранным рукавом чёрной рубашки, что приятно и выгодно оттеняет алебастр кожи и тёмные узоры на лице, но живой. — Ещё один тупой вопрос, и я за себя не ручаюсь, — склабится Юнги, присаживаясь подле тебя. Кажется, что ему это тяжело даётся, будто с болью, и ты малодушно думаешь, что хотела бы помочь демону избавиться от неё. Спасать демона, своего хищника и убийцу. Как глупо и прозаично. — Итак, — он непозволительно близко. Настолько, что ты можешь различить белёсый шрамик над губой Юнги, слипшиеся реснички в уголке глаза и едва проступающую россыпь веснушек на курносом носу. — Твоё желание? А ты никак наглядеться не можешь. Просто смотришь перед собой, глазами бегая по лицу Юнги, его торсу и сильным рукам с проступающими венами, и даже не замечаешь, как слёзы одна за одной срываются с подбородка, пропитывая бетон солью. Вместо ответа на такой важный вопрос ты подаёшься вперёд совсем немного, так Юнги близко, и касаешься его губ своими. Влажными от слёз, ещё чуть припухшими от оставленного Юнги укуса, болезненными и изгрызенными до цветастых корост на шершавой коже, но такими вам обоим нужными. Этот поцелуй — не грызня двух диких животных, что изголодались, это больше и важнее признания в любви. Нежные касания, нитка слюны между губами, когда ты отстраняешься, чтобы глотнуть воздуха. И неразрывный зрительный контакт даже тогда, когда ты пятишься вглубь своей коморки, утягивая Юнги за собой. Его крылья едва помещаются в узком проходе, так что юноша чуть толкает тебя дальше, чтобы вы могли добраться до стола. И не страшно совершенно, только какой-то благоговейный трепет внутри, что оседает дрожью на кончиках пальцев. Ни единого слова, потому что они сейчас излишни и слишком пошлы, лишь одно дыхание, страх потери и слёзы тоже поделены между вами. Настолько их много. И желание у вас тоже одно на двоих. Просто быть рядом всю вечность, пока одного не покинет жизнь. Что для тебя — много, то для Юнги — сущий пустяк, однако теперь он не уверен, что сможет прожить хоть немного без тебя. Он напугался как зелёный юнец, сбежал, потому что не хотел больше убивать тебя даже несмотря на то, что плоть твоя лишь сильнее манила демона. Уничтожил всех окрестных демонов, чтобы уж точно никто не посмел причинить тебе боль, чтобы лишь ему одному ты принадлежала. Юнги опасался сорваться, как боится сейчас сделать больно, пошатнуть тебя и снова заставить бояться. Если ты оттолкнёшь его сейчас, Юнги попросту погибнет, навеки оставшись твоим хранителем, что якшается неподалёку, оберегает от опасностей, но не попадается на глаза. Скажи ты Юнги, что не желаешь его видеть, тот бы исчез мгновенно, оставаясь рядом так, чтобы ты больше никогда не различила в густой тополиной листве вихрастой макушки и пронзительных сияющих глаз. Но ты лишь тянешь демона на себя, целуешь снова так, будто вот-вот умрёшь, ласково оглаживаешь основание рогов, что вышибает у Юнги приглушённый твоими губами полустон. — Теперь я могу коснуться твоих крыльев? — Теперь тебе можно всё, — выдыхает Юнги и оставляет слабый укус на твоей шее. Зализывает тот языком и случайно прикусывает мягкую кожу сильнее, когда ты вышибаешь из демона дух, ласково оглаживая пушистые перья и чуть царапая короткими ногтями костяной остов. — Если продолжишь в таком же духе, то я просто не смогу сдержаться, — выстанывает Юнги, подаваясь навстречу ласковым сумбурным прикосновениям. — А если я не хочу, чтобы ты останавливался? — лукавую улыбку не стереть даже поцелуем. Порванная майка летит в сторону, когда у Юнги заканчивается терпение, и он просто не хочет, чтобы ты останавливалась. Юноша сквозь стон ловит губами твой сосок, пока второй перетирает между пальцами почти играючи, подцепляет подушечкой пальца и заставляет тебя, сгорающую изнутри, подаваться навстречу ласкам. Ты выстанываешь имя демона вновь и вновь, задыхаешься, льнёшь ближе, прижимаясь буквально второй кожей, словно желаешь стать частью Юнги, его неделимым целым. Юнги раскладывает тебя на столе, медленно убирая твои руки с крыльев, потому что такими темпами он спустит вот-вот. Уже трясётся, дрожит всем телом, наблюдая за тем, как ты изгибаешься и открываешь рот в немом стоне, пока юноша проникает в тебя двумя пальцами, чуть растягивая. Связь бьётся в висках, Юнги ловит отголоски твоего удовольствия, что вспыхивают на подкорке залпами салюта, отдаваясь в пах. — Перестань со мной нежничать, — недовольно выстанываешь ты, подаваясь ближе к ласкающей тебя руке, самостоятельно насаживаясь на тонкие юркие пальцы. Те задевают все чувствительные участки, трахают тебя бессовестно и грубо, что ты задыхаешься и, полностью теряя голову, не можешь и слова сказать. Спуская штаны к лодыжкам, Юнги входит в тебя медленно, ловя каждую эмоцию, промелькнувшую на твоём лице, подмечает, как красиво ты хмуришь брови, когда демон входит до конца. В комнате становится неестественно жарко. Пахнет мёдом, молоком и маслом, и этот запах, смешиваясь с запахом серы, костра и крови, создаёт просто удивительный афродизиак. Это не секс, это занятие любовью. Ласковые осторожные касания везде и всюду, бесконечные поцелуи, и, когда Юнги гладит тебя пальцами по щеке, ты хочешь разрыдаться от того, насколько это превосходит все твои даже самые смелые грёзы. Жарко. Влажно. Между ног пошло хлюпает, но Юнги лишь ускоряется, чувствуя вашу одну на двоих близкую разрядку. Сотрясает тебя всем телом, выгибает на твёрдой поверхности стола, ты даже имени собственного не вспомнишь, ведь слишком хорошо, слишком остро и невыносимо. — Я люблю тебя, — стонете вы в унисон, и это последнее, что происходит, прежде чем тебя начинает гнуть в оргазме. Под веками появляются алые всполохи, весь мир перестаёт существовать. Есть лишь ты, Юнги и неделимое удовольствие на двоих. Странное чувство возникает в момент оргазма, проявляясь зудом под лопатками и ощущением полёта. Безумного, бездумного, полностью свободного. Когда Юнги наполняет тебя своей спермой, даже не опасаясь ничего, ведь люди не могут забеременеть от демонов, ты чувствуешь, как в голове что-то остро вспыхивает, лопается как наполненный водой шарик, и эта жидкость проникает в каждую косточку, каждую клеточку всего твоего тела. С хлопком раскрываются белые крылья, будто припорошенные перламутром, глаза словно на миг слепнут, после чего, когда ты их открываешь, Юнги отмечает. Совершенно белые. Нимб горит над головой. Пока Юнги пытается отдышаться, ты озираешься по сторонам, во все глаза разглядывая мерно покачивающиеся за спиной крылья, касаясь до ожога горячего сияющего нимба над макушкой. — Пророчество никогда не лжёт, — благоговейно выдыхает Юнги и, поправляя брюки, падает перед тобой на колени. Глядит исподлобья, раболепно сияя глазами, а ты ничего лучше не находишь, кроме как сесть на колени перед Юнги, равняясь. — Мне не важны Нефилимы, демоны и люди, — признаёшься ты, теперь понимая многое. Почему ты никогда не болела, отчего родители относились к тебе с опаской. Но это всё потом. Сейчас есть лишь Юнги и ваше одно на двоих будущее. — Просто будь рядом. — Теперь ты вся моя жизнь. И я больше никогда тебя не покину. Я… Тихо. Совсем шёпотом, касаясь пальцами твоей ладони, глядя точно на бога. — Люблю тебя, Т.И.