First time

Суккубам запрещено ступать на святую землю, но тебя это не волнует. Тебя волнует только девственность этого милого пастора, что заканчивает читать молитву, глядя сверху вниз на прихожан. — Я трахну его сегодня, — решаешь ты. И это значит, что так и будет. Ты пробираешься в монастырь под видом юной послушницы, готовящейся стать монашкой, и ни у кого не возникает вопросов. Ты спрашиваешь про себя, действительно ли они такие идиоты или же прикидываются, но после того, как юный пастор заходит в твою келью, вопросов не возникает. — Сестра, ночью холодно, и свет отключают. Я принёс вам лампу… — почти тараторит Джин, имя которого ты узнаёшь по одному только выдоху, и спешно отводит взгляд. Ты поправляешь чулки. Его взгляд врезается в твои обнажённые бледные ноги, спотыкается о контуры чулок и пропадает в полу, отведённый в сторону. — О, благодарю, отче, — жеманно улыбаешься ты и принимаешь лампадку, как бы невзначай касаясь чужих пальцев своими. Джина будто током простреливает, он одёргивает руку, чуть не переворачивая осветительный прибор, и отшатывается немного в сторону. — Что же вы, отче? Что-то тяготит вас? — наступаешь ты. Дверь за спиной с хлопком закрывается, и Джин дёргается, озираясь. Смотрит на дверь, после стискивает в ладони крестик на груди и обращается к тебе. — Что ты такое? — он испуган, растерян, потерян и не знает, что делать. Сдёргивает распятие с шеи и тянет в твою сторону, осыпая молитвами, точно клён по осени листьями. Только тебе плевать на эти его слова, тебе они точно частушки, потому что настоящих молитв от демонов Джин не знает, оттого Отче Наш и не имеет на тебя влияния. Ты губами вторишь ему, и это ужасает. — Я всё то, что ты так долго подавлял в себе, чего сладостно хотел и опасался, считая грешным. Я твоя слабость, твой грех. И пришло время ему повиноваться, — нечеловеческим голосом возвещаешь ты, наступая. Облизываешь распятие в руках пастора, чувствуя запах жжёной плоти. Но эта боль — ничто по сравнению с тем, что тебе приходилось переживать. Раны на языке затягиваются мгновенно. Против чар суккуба не сможет воспротивиться никто, ты знаешь, ты помнишь. Каждое слово, твой запах, действия — всё как высококлассный афродизиак, воспротивиться которому невозможно. Ещё тлеющим языком ты пробираешься в рот Джина, когда тот утыкается острыми лопатками во входную запертую дверь, и ты сокращаешь расстояние между вами до сущего минимума. Джин стонет в поцелуй, полностью теряя самообладание, ведь твоя кровь, твоя плоть — всё это сводит юношу с ума. Резким движением нечеловеческой силы ты разворачиваешь Джина, меняясь с ним местами и оттесняя пастора в сторону постели. Пускай та скрипит и настолько старая и промятая, что лежать на ней больно, но это всё равно лучше, чем трахаться на полу. — Ты когда-нибудь задумывался, отче, каковы ощущения, когда ты внутри девушки? — хмыкаешь ты, забираясь на колени к Джину и попутно целуя его шею под череду мелодичных стонов. Отодвигаешь край сутаны Джина, задирая ту, и, с силой вырывая коловратку из пуговиц, откидываешь ту в сторону, мешается. Пробираешься руками под чёрные одежды священника, лаская соски, царапая линии пресса, прятать которые действительно грешно. Не эти ваши рукоблудие, похоть, гнев, вовсе нет. Настоящий грех — желать и подавлять в себе это лихорадочное желание, будь то чужое тело или же рюмка крепкого алкоголя. — Это как… — пробираешься ниже, выуживая из белья крупный налившийся кровью член. — Тёплые… Влажные… Объятия. Насаживаешься на член Джина, и тот широко распахивает глаза, глядя на тебя ошалело, громко стонет, на одной ноте, и, когда ты принимаешься скакать на нём, перестаёт наконец тараторить мольбы, чтобы ты остановилась. — Что думаешь, отче, мне перестать сейчас? Не будешь ли ты сожалеть? — ехидно спрашиваешь ты, облизывая мочку его уха. — Н-не… Не останавливайся, молю… — выдыхает Джин, цепляясь за твои бёдра больно и несдержанно. — Такие молитвы меня устраивают куда больше, — смеёшься ты, не прекращая движений тазом. Его член ощущается внутри слишком идеально, чтобы посметь отказаться от этого удовольствия. Ладный, с крупной головкой, достигающий всех чувствительных точек внутри тебя. Ты довольно стонешь, запрокидывая голову, и царапаешь длинными ногтями торс священника. Не жалко. Заживёт, это не смертельная рана. Далеко не смертельная. Внутренности обжигает, всё внутри горит и стискивается тугим комком, готовым прорваться в любой момент. Джин чувствует то же самое, и ему это настолько непривычно, поразительно и до одурения грязно приятно, что он не знает, как поступить. Мечется на постели, то сжимая в кулаках хлипкую простынь, то твои бёдра, то закрывая ладонями лицо с крикливым ртом. Задыхается. Чтобы жадно получить больше, Джин подаётся бёдрами тебе навстречу, подмахивает, помогая насаживаться. И тебе это кажется ну слишком смешным, нелепым, странным. Сам же ещё несколько десятков минут назад молил остановиться, читал молитвы и размахивал клестом, а сейчас распятие одиноко валяется в стороне, а Джин просит, буквально молится тебе, чтобы ты никогда не останавливалась, продолжая эту сладкую пытку бесконечно. — Ах, я… — он не находит слов тому распирающему изнутри чувству, что горит пламенем в венах и обжигает пах. — Давай, Джин, — подначиваешь ты, довольно кусая губу. Парня изламывает на месте, он несдержанно дёргает бёдрами, теряется, почти кричит, кончая так, как никогда в жизни с ним не случалось во сне, когда просыпаешься наутро в мокром белье. Пока Джин пытается отдышаться, ты сыто улыбаешься, наполненная спермой и наконец насытившаяся после долгого голода. Довольный суккуб донельзя похож на кота, объевшегося сметаны. За спиной раскидистые крылья протирают пол кончиками перьев, а шершавый хвост мечется из стороны в сторону. Ты встаёшь прямо так, нагая, оттраханная, со стекающим по бёдрам семенем. — Я приду ещё. И не мечтай о рае. Смеёшься. — Его всё равно не существует.