First time

— Будем делать тебе обрезание. Не грусти, солдатик. И хлопаешь по плечу, мол, бывало и хуже, вымученно улыбаешься, потому что устала как собака, но юношу всё равно надо приободрить. — Или лишишься своего агрегата, а оно нам не надо, верно? — выгибаешь бровь. Юнги только тяжело вздыхает, сминая в пальчиках кромку футболки цвета хаки, кивает, всем своим видом выражая сущее нежелание того, что произойдёт с минуты на минуту. Но парень даже ничего не почувствует, он будет под наркозом, после которого будет долго бедокурить и нести страшенный бред. Ты лишь улыбнёшься, глядя на аккуратный, теперь уже обрезанный член, похлопаешь парня по бедру, прикусывая губу и уже зная, что через месяц найдёшь рядового Мин Юнги, когда тот после душа будет распаренный и разомлевший курить на свежем воздухе. Чего только он портит свои лёгкие и милый вид этими сигаретами, тебе неизвестно. Ты же лишь измученный врач, который так истосковался по юному телу и крепкому члену, который бы таранил твоё тело, доводя до изнеможения. — Как жизнь молодая? — разговор не задался с самого его начала. Ты просишь у парня сигарету, которую подпаливаешь по-армейски, от спички. Из-за этого у никотиновой палочки даже привкус другой, какой-то совершенно дикий, странный, но от того лишь более притягательный. — Вы пришли узнать о моём состоянии, нуна? Со мной всё хорошо, эм… рана давно зажила. — Покажешь? Плановый, так сказать, осмотр у меня в комнате. — Вы предлагаете?.. — и не договаривает, потому что волнуется, потому что не верит, ведь это странно и как-то совсем уж дико. Юнги не верится. Неужели на него, такого субтильного и скромного, наконец обратила внимание такая красивая девушка, как ты? И правда странно. Но тебя возбуждает такой Юнги, краснеющий, смущающийся, совершенно неловкий. Вызывает желание растлить, взглянуть на то, какой же он в страсти, своём желании, когда то захлестнёт с головой, задушит и выжмет всё без остатка. — Пойдём, — и хлопаешь парня по бедру, подгоняя и привлекая внимание. Держишь Юнги за руку, когда ведёшь по многочисленным коридорам в свою отдалённую от всех комнату. Отпираешь ту, закрытую на ключ, и вталкиваешь юношу в полумрак помещения, попутно лаская пальцем тёплый бок Юнги, открытый от сбившейся в ком футболки. В гражданском он даже прекраснее, чем в этой приевшейся форме, такой невинный и открытый, что хочется целовать, гладить, щупать и доводить до сущего безумия. В открытое окно врывается сквозняк, колыхая занавески. Усаживаешь Юнги на заправленную постель, попутно седлая чужие бёдра, такие крепкие, но тощие, абсолютно сухие. Целуешь так, что голову сносит у обоих, Юнги стонет прямо в поцелуй, неловко обнимая тебя за талию и опасаясь спускаться ниже. — Ах, нуна, — сперто выдыхает юноша, задыхается, теряясь в ощущениях. У него такое впервые, тут даже спрашивать и предполагать не положено, потому что всё ясно без слов. Проводишь губами за ухом Юнги, оставляя там влажный поцелуй, прикусываешь мочку. — Да, мой сладкий? Что ты хочешь? Ведёшь дорожку влажных поцелуев по чувствительной шее, чуть сжимая кожу зубами и тут же зализывая места лёгких укусов, гладишь парня по бокам, задирая футболку. Тело под тобой дрожит от напряжения и желания, чуть вибрирует, не привыкшее к тому, что может быть так много всего и сразу. Откуда в нём столько желания, этот дикий запал, что полыхает в груди и растекается по мышцам с током крови? Почему так хочется отвечать, кусаться, царапаться и повалить тебя, овладеть, сделать своей? Юнги пугает это. — Т-тебя, — выстанывает Юнги, когда ты снимаешь с него футболку и принимаешься ласкать соски. Сегодня всё для него, не для тебя, пусть это тебе и нужно. Ведь между ног давно влажно и жарко так, что ты обессиленно потираешься о вставший член, чуть подрагивающий от твоих вездесущих ласк. Прикусываешь чужой сосок, обводишь тот языком и снова поддеваешь зубами, прижимаясь ближе. Так, чтобы ни сантиметра голого воздуха не осталось. — Я могу снять с тебя рубашку? — робко спрашивает Юнги, на что ты смеёшься. — Можешь делать со мной всё что хочешь. И, пока парень дрожащими руками выправляет тонкую белую ткань из форменных штанов, ты запускаешь руку ему за пояс и принимаешься обводить большим пальцем такую до сих пор дико чувствительную головку, размазывая мутную капельку смазки. Выбиваешь стон, потом второй и третий, когда потираешь натянутую уздечку, когда кусаешь чужие губы и прижимаешься уже нагой грудью к чужой, такой горячей и бледной на твоём фоне. Ты явно куда больше времени проводишь на солнце, даже несмотря на то, что большую часть времени торчишь в медпункте, прозябаешь в операционной и корпеешь над многочисленными бумагами. Но они сейчас такая несущественная мелочь, что ты моментально забываешь обо всех документах, когда тонкие холодные губы смыкаются на твоём соске, лаская на пробу, неумело, но очень активно и старательно. Запускаешь пятерню в белёсые волосы Юнги, прижимая того сильнее к своей груди, второй рукой сбивчиво надрачивая, думая о том, каким же будет он ощущаться внутри тебя, когда заполнит до отказа, когда будет вколачиваться в податливое тело. Ты наспех раздеваешься, едва успевая отстраниться, потому что солдат никак не хочет тебя отпускать, всё прижимаясь, цепляясь ловкими, но дрожащими пальцами всюду, до куда может дотянуться. Опускаешься на член, направляя тот в себя, но он постоянно дёргается от затопившего Юнги возбуждения, так что сделать это оказывается очень сложно. — Постарайся быстро не кончать, — просишь ты, но в тот же момент, когда смотришь в тёмные от желания глаза Юнги, понимаешь, что совершенно бесполезно просить его о чём-либо. Всё равно он сейчас не соображает. Сразу задаёшь быстрый, но дерганный и рваный темп, потому что ноги сводит от возбуждения и напряжения. Скачешь на члене как заправская шлюха, откидывая распущенные волосы в сторону и запрокидывая голову от блаженства. Идеально. Этот обрезанный член и его обладатель идеальны. С этими тонкими запястьями, чётко обрисованным прессом, крепким членом и руками, что помогают тебе насаживаться на твёрдый член с крупной головкой. Тот заполняет тебя до отказа, ты не знаешь, сколько ещё выдержишь и сколько раз кончишь за эту ночь, потому что до рассвета времени много, а в юном организме полно неизрасходованных сил, так что ты позволяешь перевернуть себя на спину и вколачиваться так, что в теле не остаётся ни единой мысли, что ты просто умираешь от удовольствия. Так остро и хорошо, что почти больно. Пот выступает на висках, прилепляя к тем волосы. Кончая третий раз, умирая в чужих руках, ты понимаешь, что сил у тебя совершенно ни на что не осталось, так что сползаешь на колени перед Юнги так, что перед лицом возникает налитый кровью член. Ведёшь языком по шрамику под головкой, который месяц назад оставила сама, вбираешь головку полностью в рот, посасывая. Юнги откидывает голову, издавая гортанные стоны, задыхаясь от удовольствия, сминая в руках сбившееся покрывало. — Нуна… Юнги кончает с твоим именем на губах, крупно вздрагивая всем телом. А тебе лишь остаётся покорно проглотить всё до последней капли, вылизать член точно леденец, собирая капли спермы со ствола. — Я дам тебе выходной на завтра. Перекурим и продолжим. И Юнги совершенно не против.