ПТСР

Смена была обычной. Ни пьяных драк, ни щедрых чаевых. Только эта ебучая пино-колада, которую добравшиеся до бара впервые малолетки заказывали в неимоверных количествах. После неё приходилось тщательно вымывать шейкер каждый раз, чтобы остатки достаточно быстро портящегося и яркого по вкусу кокосового молока не испортили другие коктейли. Не лучший день, но явно и не худший. В пакете одиноко бултыхалась замороженная пицца из ближайшего магазина. Снова привычный маршрут. Подъездная дверь, лестница, два замка и тихий поворот ключа. Как только девушка плечом открывает дверь в квартиру с её обратной стороны что-то падает. Разбуженная Лиза вскакивает с пола и бросается тараном на вошедшую. Времени, чтобы компенсировать удар нет, и обе девушки вываливаются на лестничную клетку. Кира соображает уже быстрее, стискивая черноволосую в объятиях и зажимая между своих рук. Та не кричит, но рвётся безудержно к лестнице, пытается оттолкнуть младшую и вырывается. Плечо пронзает болью, а футболка ощутимо намокает. Из окровавленных губ вырывается вой, заглушающий звуки возни. – Сука, – Кира цедит сквозь зубы и толкает, явно не ожидающую этого девушку вперед. Тут же с замаха Лизе прилетает в челюсть кулаком, а толчок в грудь возвращает её обратно в квартиру. Хозяйка залетает сверху и закрывает дверь на ключ. На плече разрастается красное пятно – прокусила всё-таки. Она флегматично разувается и проходит вглубь квартиры. Несмотря на вечернее время, света нигде нет. Пара щелчков выключателями и пропажа наконец-то обнаружена. Лиза лежит на диване в позе эмбриона. Скула рассечена и уже начинает припухать и отливать фонарной синевой. – Эй, маленькая, – Кира садится около дивана на корточки. Глаза её гостьи не выражают ничего. Нет ни страха, ни отчаяния, что плескались в них ещё пару минут назад. Но когда рука со змеёй касается её лица, Лиза крупно вздрагивает и поднимает глаза. А вот Кира кажется напуганной, губы, как и пальцы, дрожат, она быстро осматривает ранение, а в уголках глаз появляются капли. – Прости меня, пожалуйста, прости, прости, – она тараторит и гладит Лизины щеки, подбирает пальцами такие же слезы на щеках, утирает кровь, – я сейчас принесу ватку и перекись, мы всё обработаем, хорошо? В ответ она получает лишь короткий кивок. Извинения. Реальные, а не пустые слова. Идущие от сердца. Кира протирает рассечение перекисью, наносит ватной палочкой сеточку из йода по краям и заклеивает пластырем. Она читала о каких-то основах ухода за ранами, когда проходила обучение в автошколе, но никогда особо таким не занималась – на себя было плевать, а ни за кем другим она прежде не ухаживала. – Пластырь не нужен. Так не дышит кожа, хуже кароче будет. Лиза впервые нарушает обет молчания за эти полчаса. До этого девушка сидела, как покорная шарнирная кукла, следовала указаниям, но молчала и не проявляла инициативы. – Да, хорошо, сейчас. Стараясь не повредить рану, Кира снимает пластырь. Стоит лишь раз взглянуть в чужие глаза, чтобы возненавидеть себя. В них боль от негласного предательства, обида почти детская и тлеющая лучина надежды. Что-то в этот момент сломалось в обеих, и это навязчиво-тяжелым грузом висит в комнате, но никто не собирается озвучивать мысли. – Я пиццу купила в магазе. Можешь в духовку кинуть и покушать. Мне утром на работу, я не буду тебя трогать до этого. Ещё раз прости. Слова выходят с трудом. Извиняться больно, но смотреть на результат своей ярости намного больнее. Она не сдержалась впервые, ударила человека, которого готова была бы прикрывать собственным телом от опасности, которого она сильнее и крупнее. Которого клялась защищать… Кира на негнущихся ногах заходит в комнату. Двушка позволяла забыть о существовании второго человека в квартире до момента, пока кто-нибудь не проголодается, что было иногда на руку. Девушка обессиленно падает на кровать и прижимает подушку к груди. Что она за мразь такая, что бьёт дорогого ей человека, что за это время стал практически родным? Хотелось разорвать себя изнутри, снять проклятую оболочку из кожи, оголяя плоть. Ногти тянутся к руке и проходятся красными полосами по черной татуировке. Ещё и ещё раз. Борозды наливаются кровью, а глаза слезами. Через месяц Лизе становится хуже. Возвращение в квартиру больше не сопровождались попытками побега. Они не сопровождались абсолютно ничем. Изо дня в день Кира обнаруживала девушку, лежащей на диване. Она не ела сама, не разговаривала и была податливой и безжизненной. Кормить приходилось чуть ли не с ложечки. Сначала Кира злилась, орала раскатисто, скидывала девочку с дивана, забивала на неё хуй с фразой: «захочет - поест», - но на второй день голодовки пришла сама. Стала на колени около дивана и просила умоляющим голосом Лизу покушать. Сделала макарошки с сыром, её любимые, принесла сама, чай заварила и держала за руку, пока та медленно, но всё же ела. Плакала. В один из дней энергии было слишком много. Энтузиазма скорее. Кира влетела в квартиру с улыбкой, которая заметно помрачнела при виде неизменной картины лежащей на диване Лизы, но всё ещё сохранилась на лице. – А давай пострижем тебя? А то волосы отрасли вон как. Хочешь? В глазах заиграла такая надежда, будто бы ничего этого не было. Не было проклятого месяца с каждодневными криками. В ответ – тишина. Она покорно встает с дивана, стоит потянуть за руку. Спокойно идет в ванную. Дает раздеть себя до белья. Кира смущается впервые разглядывая чужое тело, хоть и с интересом, но все же неловко. А Лиза нет. Она будто видит то, что не видит другие, устремив взгляд вперёд себя. Блондинка избегала взглядов ей в глаза. Посмотришь и провалишься в пустоту. Однажды, заглянув в слезах в синие глаза с отчаянным вопросом «ну что мне сделать, чтобы ты заговорила со мной?», Кира ужаснулась. Это была её – Кирина от начала и до конца – отвратительная слабость. Проявления эмоций, слёзы, мольбы просто чтобы выпросить хоть какую-то реакцию и внимание, поцелуи рук, извинения за всё на коленях перед диваном, но… во взгляде Лизы не было ничего. Совсем. Будто бы этого всего даже нет. Безразличие ножом врезалось в сердце. На руках появлялись новые царапины от ногтей, в костяшки пальцев были разбиты до красных проблесков мяса – наказание за собственные чувства. В ванной она мылит черные волосы, пока Лиза сидит и ждет, сушит их феном, заботливо расчесывает и берет в руки машинку. Длинное невнятное каре по плечи с каждым взвизгом аппарата превращается с короткую, почти мальчишескую, стрижку со снятыми висками и затылком. Кира садится на корточки перед ванной, где на бортике сидит Лиза, когда все уже закончено. – Можно тебя обнять? В ответ опять тишина. Блондинка опускает голову, кивает куда-то вниз. – Хорошо, я поняла. Снова хочется себя уничтожить. Слабая, жалкая, несущая только боль. Это же она виновата, снова сломала человека, снова потушила его, разрушила. Недостойная жизни. На мгновение взгляд задерживается на изображении змеи на запястье. Красивая работа, пришлось делать в три сеанса по нескольку часов и ждать заживления между ними месяцами. Но боль от иглы была несравнима с той болью, которая ядовитыми шипами разрасталась в подреберье сейчас. В следующую секунду кулак летит в стену. Плитка отзывается неразборчивым звуком и даёт трещину. В разломе появляются красные подтеки крови. Сидящая на ванной Лиза дергается. Пара синих глаз впервые обращают внимание на происходящее. – Так тебя радует только когда я приношу себе боль? - Кира вскрикивает, поймав чужой взгляд на себе и повторяет уже громче: – Да, блять? Из груди вырывается почти утробным рык, и она снова бьёт. Советских времен плитка явно недовольна, молочных цвет окрашивается в алый. Запястье трясёт, после третьего удара попадать в цель не получается, кровь покрывает все большую и большую территорию, костяшка у среднего пальца опухает на глазах, по щекам текут слёзы от боли, но Кира продолжает молотить стену, следя только за чужими глазами. «Хватит» Хватит – Хватит, – с губ слетает первый звук. Кажется, за эти недели Лиза почти разучилась говорить. Это непривычно. Блондинка не останавливается, занося руку снова. Когда кулак в который раз впивается в стену, волна боли прошибает до плеча и уходит в висок. Девушка роняет обессилено руку и почти воет, складываясь пополам от ощущений. Лиза касается её локтя и повторяет громче – Прекрати. Кира прижимает ушибленную руку к груди и заходится в беззвучном плаче. Щёки влажные, но со стороны видно, что слёз в глазах уже нет. Её просто трясёт, а вдохи становятся более жадными и резкими. До этого хватало сил удерживать себя хотя бы в сидячем положении, но теперь Кира падает на колени и оказывается на четвереньках. Опираться на убитую руку больно, поза как у подбитой псины. Если бы она видела себя со стороны, сказала бы, что выглядит жалко. Пол перед глазами плывет, и ровные стыки завиваются в нечёткие узоры, девушка старается захватить как можно больше воздуха, вдыхать жадно и часто, но весь кислород будто впитывается в горло, в глазах уже стоит черная пелена, а сил встать нет. Вес с локтей переносит на ладони, оказываясь лицом совсем близко к полу. Он холодный, может хотя бы от этого лучше станет. Тело заходится в дрожи, а за туманом пелены Кира видит, как сидящая Лиза рывком встает. Сознание такое же мутное, как и взгляд, но где-то проскакивает единственная мысль - если Лиза захочет сейчас уйти, она уйдет. Веки тяжелеют, и на щеке чувствуется холод – сил держаться совсем нет, приходится просто рухнуть вниз. Практически в следующую секунду всё лицо окатывает холодом. Кира видит над собой нависшую фигуру и жмурится от света лампочек под потолком. – Ты как? Ты минут пять в отключке лежала, – Лиза почти что нежно оглаживает её щеку. Слова теряются среди мыслей ещё не до конца заработавшего мозга. – Почему… почему ты не ушла? Кира роняет голову в сторону. Чтобы не смотреть в её глаза и не щуриться от света ламп. Неизвестно, что сейчас слепило больше. Ответа так и не последовало. Приходится распутать мерзкий клубок мыслей, продолжив говорить через силу: – Испугалась, да? Типо я тут откинусь, а тебя там соседи видели, может. Побоялась, что труп мой на тебя повесят, если что? Она не видит чужого лица и не хочет смотреть. Впервые страшно, что один взгляд добьет её окончательно. Глаза снова закрыты, но рассудок чист и паники больше нет. Только сожаление. И вызов в словах, чтобы сделать больно первее, чем сделают больно тебе. «Уходи» «Останься, пожалуйста, я не выдержу» На уголок губ ложится слабый, еле ощутимый поцелуй. Кира поворачивается на призрачное прикосновение губ и ловит новое, которое исчезает буквально через секунду. Они сидят на диване лицом друг к другу. Лиза слой за слоем обматывает запястье блондинки бинтом. Даже после того, как на него вылили добрую половину пузырька перекиси, оно продолжало кровоточить на костяшках. Каждая уже порядком отливала синевой и увеличилась в размерах раза в два. – Может, в травмпункт? Голубые глаза смотрят внимательно, ловят чужую реакцию дотошно, сканируют будто бы, чтобы предугадать ответ и без слов. Кира мотает головой и тихо шепчет: – Не надо. Льда хватит. – Его нет, только куриные бедра. Вот, держи. Лиза возвращается с кухни с весёленькой синей пачкой курицы. На ужин, видимо, будет именно она. Упаковка прямоугольная и массивная, прижимать её катастрофически неудобно, к тому же ощущение, что хватает секунд на двадцать, а потом боль накатывает волной снова и приходится перехватывать пачку уже порядком окоченевшими пальцами здоровой руки и прижимать её более холодным местом. – Сука. Кира ругается сквозь зубы и отшвыривает курицу на диван. Неловко до ужаса, хочется обхватить себя руками и исчезнуть вместе за этим диваном, на котором непременно останется пятно, если мясо растает. – Спасибо, – она поднимает взгляд, – правда. Секунда, и девушка чувствует крепкие объятия. Впервые такие тёплые и близкие, будто бы они греют друг друга от смертельного холода. Она впервые чувствует себя не угасшей. Другая – что наконец-то как будто бы начала оттаивать где-то внутри, как эта сраная курица. Кира утыкается носом в оголенное плечо девочки и до боли в запястье прижимает ту к себе. Они засыпают вместе на кириной кровати.