Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Студия «Hope Steps» после семи вечера была царством тишины, нарушаемой лишь гудением люминесцентных ламп и скрипом половиц. Дневной ураган безудержной энергии танцев утихал, оставляя после себя пустое, просторное помещение с потёртым линолеумом и зеркалами, исчерченными отпечатками ладоней и запотевшими от дыхания. В этот час наступало затишье, и в нём, как на своей личной сцене, позволял себе существовать Тэхён. Закончив протирку зеркал и доведя полы до ослепительного блеска, он ставил швабру вертикально и, прижимая её пластиковую рукоять к губам, закрывал глаза. В этот момент он не видел голых стен и потолочных балок. Он видел море света, ослепительные софиты, тёмный зал, полный затаившего дыхание ожидания. Его голос, без напряжения и страха перед чужой оценкой, лился свободно. Его низкий, бархатистый баритон наполнял собой пустоту, делая её теплее и уютнее. Он пел простую, старую народную песню из Тэгу, ту самую, что пел его дядя, работая в поле. Немного протяжную и немного грустную. А ещё он неуклюже пританцовывал, совершенно по-деревенски, но с абсолютной, детской самоотдачей. Широкие спортивные штаны шуршали, а бахрома на его ослепительно-красной кожаной куртке подпрыгивала в такт его нехитрым движениям. На голове красовалась белая потрёпанная кепка «Nike» с выцветшим логотипом, с которой он не расставался уже лет пять и которую, как и куртку, считал своим неким талисманом от неудач. В этот момент дверь в зал открылась, впустив вместе с потоком холодного уличного воздуха громкий смех, тяжёлый запах сигарет и пряных духов с нотами мускуса и бренди. Двое молодых людей вошли в помещение, словно обладали на него неоспоримыми эксклюзивными правами. — Эй, ты, чудик в красном, похожий на раненого попугая! — раздался громкий, слегка хриплый прокуренный голос. — Где тут прячется его величество, господин Лихён? Или ты тут сегодня единственный хранитель этого храма танца? Тэхён вздрогнул так сильно, что швабра едва не выскользнула из его рук. Сердце забилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Он обернулся, и его взгляд упал на двух мужчин-альф, прислонившихся с двух сторон косяка открытой двери. Первый, тот, что назвал его попугаем, был высоким. Чёрные, слегка вьющиеся волосы были небрежно зачёсаны назад, открывая высокий лоб, сильные брови и дерзкие, карие глаза, в которых светилась наглая насмешка, показывающая свой высокий статус. Тонкая серебряная штанга в левой брови и небольшое кольцо в нижней губе холодно блестели в свете верхних ламп. Он был одет с нарочитой небрежностью, но которая совершенно точно стоила целое состояние: чёрная кожаная куртка-косуха поверх простой серой футболки, идеально сидящие чёрные классические джинсы, заправленные снизу в массивные ботинки на толстой подошве. Его наглая, дерзкая ухмылка была одновременно привлекательной, вызывающей и оскорбительной. Второй, чуть пониже и изящнее в строении, казался более спокойным, но от этого не менее наглым. Его длинные, иссиня-чёрные вьющиеся волосы были собраны в небрежный маленький хвост на затылке. Лицо с тонкими чертами и насмешливо прищуренными глазами казалось хищным и умным. Он был одет проще, но не дешевле: мягкая кашемировая рубашка песочного цвета, тёмные, идеально пошитые брюки и дорогие коричневые замшевые лоферы. Он молча оценивал Тэхёна, медленно проводя взглядом от его дурацкой кепки до потрёпанных кед с аналитическим любопытством. Смущение и инстинктивный страх, знакомый любому омеге перед незнакомыми, уверенными альфами, заставили Тэхёна опустить голову. Он совершил низкий, почтительный поклон, как учили в деревне при встрече с важными особами. — Добрый вечер, уважаемые господа. Господин Лихён у себя в кабинете. Если прикажете, я могу его позвать. Голос высокого альфы прозвучал откуда-то сверху, полный ленивого, безразличного презрения. — Не утруждайся, малыш. Мы и сами дорогу найдём. Продолжай петь свои песенки в швабру. — Он бросил на Тэхёна последний, быстрый оценивающий взгляд, от которого омеге захотелось провалиться сквозь только что вымытый, сияющий пол. Не сказав больше ни слова, альфы направились к дальнему концу зала, где была дверь в офисную часть. Его спутник прошёл за ним, но перед тем, как скрыться за дверью, обернулся и, встретившись со взглядом Тэхёна, подмигнул. Жест был настолько двусмысленным, игривым и обескураживающим, что Тэхён просто замер на месте, всё ещё сжимая в руках швабру-микрофон, чувствуя, как по его щекам разливается жар неловкости и стыда. *** Кабинет Лихёна представлял собой идеально организованный хаос, отражавший внутренний мир его владельца. Стены были завешаны плакатами с легендарных брейк-данс-баттлов конца 2010-х, гирляндами виниловых пластинок и фотографиями, где молодой Лихён с дредами и в мешковатых штанах запечатлён в самых невероятных позах. Повсюду валялись старые кассеты, CD и части сценических костюмов, а в углу, как драгоценный алтарь, стояли два проигрывателя и груды винила. Сам Лихён, альфа лет тридцати с бритой наголо головой, множеством татуировок на мускулистых руках и серьгой в виде маленького черепа в ухе, разливал по тяжёлым хрустальным стаканам выдержанный односолодовый виски. Чонгук вальяжно развалился на потрёпанном кожаном диване, закинув ноги на низкий столик, заваленный счетами и рекламными буклетами. — Ну что, Хёни, как поживает ваше с Хосоком царство танца и пота? — спросил он, отхлёбывая виски и тут же морщась от крепости. — Вот решили заглянуть, проверить старого друга и, возможно, позвать в новый клуб отдохнуть от мирской суеты. — Дышим, помаленьку шевелимся, — рассмеялся Лихён. Его голос был хриплым и скрипучим от многолетнего крика в зале. — Пока такие позолоченные мажоры, как ты, не являются и не портят воздух творчества своими элитными парфюмами, стоящими как наша аренда за полгода. — Ой, иди ты в жопу, старый брюзга. Твой парфюм стоит не меньше, — отмахнулся Чонгук, но улыбка тронула его губы. — Кстати, что за милое, диковинное существо у тебя в зале завелось? То, что в красной кожанке, похожий на испуганного попугая, и тот, что орёт в швабру, как в микрофон? Я такого раньше в твоем зверинце не видел. Лихён фыркнул, наливая виски Юнги, который удобно устроился в глубоком кресле, наблюдая за беседой этих двоих с ленивым интересом. — А, это Тэхён. Хося, сердобольная душа, притащил. Нашёл его где-то на улице, рыдающим после провала на кастинге в «Hit». Видимо, решил, что мир не готов потерять такое… уникальное дарование. Ну, а я человек простой, раз Хосок просит, то что же, пусть живёт. Ютится в подсобке, за копейки работает и, представляешь, не ноет. Вообще. Словно мытьё полов — лучшее, что могло произойти с ним в жизни. Чумовой парень. — И что, прямо так с улицы и привёл? — удивился Юнги, пригубив виски, а его губы растянулись в неодобрительной усмешке. — Смело. Он хотя бы документы показал? Не беглый преступник ли? — Из Тэгу парень, — пожал плечами Лихён. — Приехал звёзд с неба хватать, а пришлось схватить швабру. Существо он, конечно, презабавнейшее. Первые дни, и я сейчас не шучу, если что, он пол руками мыл! Уверял, что пальцами лучше чувствуется, где грязь засела, и что швабра — это инструмент ленивых и нечистоплотных. Еле отучили: он, бедолага, чуть не взвыл, когда эту самую швабру ему в руки сунули. А ест… о, это надо видеть, парни. Как будто его месяц морили голодом. И чавкает, сволочь, на всю студию, смакует каждый кусок, будто это трюфели, а не дешёвая лапша из ближайшего круглосуточного. И эту проклятую куртку не снимает. Никогда. Уверяет, что она ему удачу принесёт. Ну, пока что удача его принесла только к моим помойным вёдрам и швабрам. В общем, не от мира сего. Милый, в общем-то, но, как говорится, «с приветом». Хосок с него пылинки сдувает, как с какой-нибудь хрустальной вазы, говорит, что видит в нём огромный потенциал будущей звезды. Чонгук и Юнги переглянулись. Взгляд, которым они обменялись, был красноречивее любых слов. В нём читалась одна и та же, внезапно осенившая их, дикая, циничная и до смешного идеальная мысль. План, который ещё вчера в баре был лишь смутной, отчаянной фантазией, и который вдруг обрёл плоть, кровь, дурацкую красную куртку и бархатный баритон, поющий народные песни в швабру. — Ты подумал о том же, о чём и я? — тихо, с ехидной, хищной усмешкой, спросил Чонгук, и его глаза сузились, как у нищего, выигравшего в лотерею миллион долларов. — Прямо в яблочко, — так же тихо ответил Юнги, медленно кивнув. На его лице играла довольная улыбка. — Наивный, бесхитростный, из глубинки, с примитивной мечтой, за которую ухватится как утопающий за соломинку… И, судя по всему, абсолютно без связей, защиты и каких-либо амбиций, кроме самых простых. Идеальная кандидатура. Проще некуда. Чонгук повернулся к Лихёну, и его голос тут же приобрёл небрежную, но настойчивую интонацию, которой он обычно добивался всего, чего хотел. — Слушай, Хёни, а отдай-ка ты мне этого своего… Тэхёна. Лихён, подносивший стакан с виски ко рту, замер. Он медленно поставил его на стол и с непониманием уставился на Чонгука. — Чего? Отдать? Гук, он же человек, а не гитара старая, которую можно из угла достать и подарить. Людей не «отдают». Они не вещь, и это, если что, уголовно наказуемо. — Да ты не понял, о чём я, — Чонгук махнул рукой, отмахиваясь от этических тонкостей, как от назойливой мухи. — В общем, мне он нужен. Срочно для одной нехитрой работёнки. — И на фига тебе это чудо-юдо? — Лихён скептически приподнял бровь, украшенную серебряной серьгой. — Тебе что, пол в твоём пентхаусе мыть некому? Впечатлился его трудолюбием и покорностью? Чонгук залпом допил свой виски и поставил стакан на стол с решительным, почти театральным стуком. — Почти. В мужья возьму, — выпалил он, прямо глядя в глаза другу, не моргнув глазом. В кабинете повисла гробовая, оглушительная тишина. Даже Юнги перестал улыбаться, наблюдая за реакцией Лихёна. Тот смотрел на Чонгука так, будто тот только что объявил о своём решении стать тибетским монахом и провести остаток дней в медитации. — Ты… ты чего, обкурился чем-то новым? Или дед всё-таки тебя по башке чем-то тяжёлым стукнул, и ты окончательно повредился мозгом? Жениться? Ты? На этом… на этом Тэхёне? — губы альфы растянулись в совершенно безбашенную улыбку, готовую перерасти в оглушающий смех. — Слушай, не ржи, — Чонгук наклонился вперёд, и его лицо стало неожиданно серьёзным, а все следы пьяной расслабленности исчезли. — Там, короче, совершенно дикая история с этим наследством. Дед, старый чёрт, поставил ультиматум: или я в течение месяца женюсь на «достойном» омеге и живу с ним в счастливом браке минимум три года, или всё состояние улетает в фонд «Голодающих детей Африки». А все «достойные» омеги из нашего круга — это ебучий кошмар в бриллиантах и костюмах от кутюр. Интриганы, карьеристы, холодные куклы. Такие оберут до трусов и не подавятся. Мне нужен… тихий, управляемый, без претензий, без амбиций, без сложной родни, который согласится на чистый, фиктивный брак за хорошие деньги. И твой Тэхён… — он жестом указал большим пальцем через плечо в сторону зала, — он выглядит как раз таким. Наивным, простым и… легкоуправляемым, понимаешь? Лихён долго молчал, переваривая эту информацию. Он выпил свой виски, потёр переносицу и наконец выдал: — Боже, Гук, это же даже для тебя авантюрно… Рискованно. Но… ладно. Забирай. Он мне, честно говоря, без особой надобности. Просто Хосок к нему привязался, как к щенку бездомному, пылинки сдувает, учит его каким-то азам. Тот, конечно, взбеленится, когда узнает… Но я как-нибудь его уболтаю, скажу, что у парня появился уникальный шанс.

***

Тэхён нервно протирал уже и так безупречно сияющее зеркало, когда его окликнул хозяин. — Тэхён-а! Брось ты это, иди сюда на минутку! Сердце ёкнуло, а по спине пробежал холодок паники: «Неужто что-то сделал не так? Плохо вымыл? Разбил что-то, не заметил?». Он бросил тряпку в ведро и, стараясь выглядеть как можно более незаметным и маленьким, зашаркал в кабинет. В кабинете, кроме Лихёна, сидели те двое альф. Тот, что повыше, с пирсингом, пристально смотрел на него — изучающе, без тени улыбки, словно рассматривал лошадь на аукционе или новую модель автомобиля. — Ну, Тэ, проходи, не стесняйся, — кивнул Лихён, и его голос был неожиданно мягким, даже немного лебезящим. — Это мой хороший друг, Чонгук, — кивнул он в сторону альфы. — А это его друг, Юнги. У них к тебе есть одно… деловое предложение. Очень нестандартное. Послушай внимательно, пожалуйста. Тэхён снова, почти рефлекторно, сделал низкий поклон, чувствуя, как под тяжёлым, оценивающим взглядом Чонгука у него горят уши и немеют кончики пальцев. — Чем могу служить, господа? — выдавил он, глядя куда-то в район их дорогих ботинок. Чонгук откинулся на спинку дивана и скрестил ноги, приняв позу полного владельца ситуации. — Так, слушай сюда, Тэхён-а, — начал он, и его голос был ровным, деловым. — Я буду краток. Хочешь заработать? Не просто заработать, а заработать серьёзно. Такие деньги, которых ты, моя тут полы до седых волос, не увидишь. Деньги, которые могут изменить твою убогую жизнь навсегда. Омега насторожился. В его деревне к лёгким, большим деньгам относились с глубоким подозрением. «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке», — говаривал его дядя. — Меня, конечно, деньги интересуют, господин, — осторожно ответил он, не поднимая глаз. — А что… что нужно делать? — Он мысленно перебирал варианты: может, грузчиком на склад? Или на стройку, хотя телосложение у него не богатырское… Или, не дай бог, что-то противозаконное… Чонгук обменялся быстрым, едва заметным взглядом с Юнги, который едва заметно кивнул, давая добро. — Видишь ли… Дело в том, что делать, по сути, ничего не нужно. Ну, почти ничего. Точнее, нужно только одно, но очень важное — стать моим мужем. Слова повисли в воздухе тяжёлой, нелепой, сюрреалистической глыбой. Тэхён несколько секунд просто смотрел на Чонгука, и его мозг отказывался обрабатывать такую информацию. Он моргнул. Затем ещё раз и ещё. — …Что? — наконец вырвалось у него. Он покраснел от смущения, слившись цветом лица со своей курткой. — Это… это что за шутки такие? Господин Лихён, ваши друзья… у них очень странное чувство юмора! Пожалуй, я вернусь к работе, — его голос дрогнул, и в нём послышались нотки обиды и возмущения. Он резко развернулся, намереваясь выйти, сбежать от этого абсурда, но его путь мягко, но неотвратимо преградил Юнги, вставший с преувеличенной неспешностью между ним и дверью. — Эй, эй, полегче, реактивный, — голос Юнги был спокойным, убедительным, как у опытного переговорщика. — Давай без резких движений и эмоций. Просто выслушай суть, ок? Это будет не настоящий брак. Никаких чувств, никаких романтических обязательств, кроме самых формальных. Тебе нужно просто… пожить в доме у нашего друга Чонгука ровно три года. Изображать счастливого, довольного супруга на людях, когда это потребуется. Всё. А за это ты получишь очень, очень хорошие деньги. Контракт, всё официально, чёрным по белому. Считай, как работа. Может быть, самая странная работа в твоей жизни, но всё же работа. Безопасная и высокооплачиваемая. Тэхён замер, обернувшись. Его ум, простой и прямой, лишённый городской изощрённости, пытался найти подвох во всём этом. — Мне это не нравится, — отрезал он, и в его голосе впервые зазвучала твёрдость. — Обманывать людей… Это неправильно. Да и зачем вам всё это? Чонгук вздохнул с видом человека, вынужденного объяснять очевидные вещи непонятливому ребёнку. — Слушай, я слышал, ты в айдолы метил, да? — Это был удар ниже пояса, точный, безжалостный, и Чонгук знал это. Он видел, как дрогнули ресницы омеги и как его пальцы сжались в кулаки. Тэхён вздрогнул, как от пощечины, и смущённо, неохотно кивнул, уставившись в узоры на линолеуме. — Ну, вот видишь, — продолжил Чонгук, нажимая на больную точку и используя её как рычаг. — А что ты имеешь сейчас? Швабру, ведро и надежду, которая с каждым днём тает. Я могу изменить расклад. Кардинально. Я оплачу тебе лучших педагогов в Сеуле: и по вокалу, чтобы поставили голос и убрали этот милый акцент, и по хореографии, чтобы ты двигался не как паралитик, а как будущая звезда, и по актёрскому мастерству. Я куплю тебе нормальную одежду. Более того, у меня есть связи в этой индустрии. Я могу… поговорить с нужными людьми. Не обещаю, что сделают из тебя суперзвезду, но прослушают серьёзно. И всё это — в обмен на три года твоего времени. Три года в роли моего «мужа». Подумай. Это не просто шанс. Это, возможно, твой единственный шанс пробиться. Тот, который может больше никогда и не подвернётся. Слова падали, как манящие, звенящие золотые монеты, складываясь в головокружительную, ослепительную картину. Тэхён чувствовал, как его сопротивление, его врождённая осторожность тает под натиском этого видения. Мечта… Она была так близко. Не за горами лет изнурительной, чёрной работы, а здесь, сейчас, её предлагали на серебряном блюдечке. Но разум всё ещё цеплялся за подозрения. — И зачем вам всё это? — выдохнул он, поднимая глаза и пытаясь прочесть правду на лицах этих циничных, красивых, недосягаемых мужчин. — Почему именно я? Наверняка полно омег в Сеуле, которые с радостью согласятся на такое… и даже на настоящий брак! — Потому что они будут чего-то хотеть потом! — резко, почти сердито перебил его Чонгук, а его терпение начало лопаться. — Они будут хотеть любви, внимания, детей, социального статуса, доли в моём бизнесе! Они будут строить козни, плести интриги, шантажировать, устраивать истерики! А ты… — он сделал широкий, размашистый жест в сторону Тэхёна, — ты, судя по всему, хочешь только одного: танцевать и петь. И у тебя нет за душой ни гроша, ни могущественных родственников, ни сложных амбиций. Ты идеален для этой роли. Мне нужно жениться, чтобы выполнить условия завещания и получить наследство. Настоящая женитьба для меня — это ад на земле. Я предлагаю тебе чистую, ясную сделку. Ты — мне три года своей жизни в качестве живой, дышащей «ширмы». Я — тебе полное финансирование твоей мечты и безбедную, безопасную жизнь на этот срок. Всё честно. Без обмана. Ну что, договорились? В его голосе впервые за весь разговор прозвучала грубая, циничная, но абсолютная искренность. И в этой искренности была своя, извращённая честность сделки. Тэхён задумался. Минута тянулась бесконечно. Он смотрел в пол, а его пальцы теребили бахрому на куртке. Лихён и Юнги молча наблюдали. Наконец, он поднял голову, и в его глазах, влажных от внутренней борьбы, загорелся тот самый упрямый огонёк, заставляющий двигаться к своей мечте через все препятствия сложной жизни. — Ладно… — медленно, взвешивая каждое слово, произнёс он. — Но у меня тоже есть условия. Мои условия: первое и самое главное — никаких приставаний. Никаких намёков, никаких «случайных» прикосновений, никаких двусмысленных разговоров. Ни-че-го. Я не игрушка и не вещь для развлечения. Я буду жить в вашем доме строго как… как сожитель по контракту. И спать мы будем в разных комнатах. В разных, понимаете? Чонгук фыркнул, и на его лице мелькнуло самое настоящее, неподдельное, почти комическое отвращение. — Боже упаси! На такого «красавчика», как ты, в этом… этом кожаном недоразумении с бахромой я и смотреть-то без содрогания не могу. Это даже не обсуждается. Твоя добродетель в полнейшей безопасности от моего «внимания», можешь спать спокойно, малыш. Юнги и Лихён переглянулись, и на их лицах расцвели одинаковые, ехидные, понимающие улыбки. Они явно представляли, как этот «неприкасаемый» союз, этот альянс циничного мажора и деревенского чудака будет выглядеть со стороны. — Второе, — продолжал Тэхён, набравшись смелости, а его голос окреп окончательно. — Контракт. Всё должно быть чётко и ясно прописано. Что я должен делать, что не должен. Сколько и когда мне платят. Что входит в «финансирование мечты». И что будет, если… если вы нарушите первое условие. Жёсткие санкции. — Детка, у меня юристы, которые берут в час больше, чем ты, возможно, видел за всю жизнь, — усмехнулся Чонгук, но в его тоне, к удивлению всех присутствующих, появилась тень уважения. Этот «простачок» умел торговаться и думать о своей безопасности. — Контракт будет. С моей подписью, печатями нотариуса и пунктом о неустойке в случае моего «неподобающего поведения». Доволен? Тэхён глубоко вдохнул, ощущая, как земля окончательно уходит из-под ног, и он совершает самый безумный, невероятный прыжок в пропасть своей жизни. Он кивнул. — Значит… договорились? Чонгук встал с дивана, его движения были плавными, полными скрытой силы. Он подошёл и протянул руку. Его ладонь была большой, тёплой, с множеством татуировок на тыльной стороне и сильной хваткой. — Договорились. Завтра в десять утра у здания загса на улице Чондам. Лихён тебя привезёт. Не опаздывай. И… — он окинул критическим взглядом Тэхёна с головы до ног, — пожалуйста, приведи себя в божеский вид и надень что-нибудь… менее кричащее. Хотя бы на день регистрации. *** Утро было серым, промозглым. Тэхён в своей маленькой подсобке, которая пахла чистящими средствами, собирал свои нехитрые пожитки в старенький, потёртый чемодан с лопнувшей в центре ручкой. Хосок стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, его руки были скрещены на груди, а на лице читалась глубокая, непроходимая озабоченность. — Тэхён-а… — начал он мягко. — Может, ещё раз хорошенько подумаешь? Взвесишь всё? Ты знаешь, кто такой Чонгук? Он… он не просто прожигатель жизни. Он циник, эгоист, человек, для которого другие люди — разменная монета. Избалованный, изворотливый и, по моим наблюдениям и сведениям, абсолютно беспринципный. Ты ввязываешься в очень тёмную историю. Тэхён аккуратно складывал свои две футболки, единственные джинсы и запасные носки. — Да мне всё равно, кто он, Хосок-хён, — ответил он, не поднимая глаз. — Мне с ним не спать. А вот то, что он предлагает… оплата курсов, педагогов, связи… Это мой шанс. Единственный реальный шанс приблизиться к мечте, а не просто грезить о ней, натирая полы. Навряд ли я смогу заработать на такое мытьём полов и подготовкой кофе. А если и смогу, то это произойдёт лет через десять, к старости. А кому нужен старый, начинающий айдол? Поэтому три года… три года не так уж и много. Я как-нибудь перетерплю. Выдержу. — А если он обманет? Если контракт — фикция? Если он… — Хосок не договорил, но его взгляд говорил обо всём. — Тогда я вернусь сюда, — просто сказал Тэхён, наконец поднимая на него глаза. В его взгляде была не детская наивность, а странная, взрослая решимость. — С пустыми руками, с ещё одним негативным опытом и буду мыть полы дальше. Но я должен попробовать, хён. Я не могу не попробовать. Хосок вздохнул долгим, усталым выдохом, а потом подошёл и крепко, по-братски обнял его. — Ну что ж… Тогда удачи тебе, глупыш. Большой, безумной удачи. И помни: звони в любое время, дня или ночи. Если что-то пойдёт не так, ты в любом случае всегда сможешь вернуться сюда. Это твоё место, пока я здесь. — Спасибо тебе за всё, хён, — Тэхён низко поклонился, и его голос дрогнул. — За то, что подобрал. За то, что дал шанс тогда. Теперь… теперь у меня есть другой. Он взял свой старенький чемодан, ощутив его знакомую, уродливую тяжесть, и направился к выходу из студии. Его красная куртка ярким, тревожным пятном мелькнула в сером свете дверного проёма и исчезла. Хосок остался стоять в пустой подсобке, качая головой и чувствуя в глубине души холодное нехорошее предчувствие.