Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Спальня, предназначенная для «молодожёнов», походила не на комнату, а на будуар для царственных особ, по крайней мере, Тэхёну так казалось. Он застыл на пороге, и его мозг, привыкший к скрипу половиц и запаху сена, отказывался обрабатывать эту информацию. Паркет тёмного дуба блестел, как зеркало, отражая свет от хрустальной люстры-снежинки. Стены цвета шампанского были украшены абстрактными полотнами современных экспрессионистов, где каждый мазок краски на холсте стоил, вероятно, больше, чем годовой урожай его дяди. В центре возвышалась кровать. Хотя нет, ни фига не кровать, а настоящее царское ложе под воздушным балдахином из серебристого тюля, с горой подушек размером с Эверест и идеально застеленным бархатным покрывалом без единой складочки. На такую даже сесть было страшно, чтобы не замарать её своей провинциальной аурой. — О… ого-го-го… — выдохнул Тэхён, и это был не просто возглас, а целая поэма изумления. Он осторожно, словно ступая по тонкому льду, а не по паркету, вошёл внутрь. — Здесь… здесь же целый стадион поместится! И джакузи есть? Ошалеть! — Он бросился к открытой двери в ванную и издал ещё один, уже чисто мышиный писк восторга при виде гигантской овальной чаши из чёрного мрамора с золотыми кранами. — Я только в рекламе такое видел! Чонгук ввалился следом, швырнул свою кожаную куртку в сторону кресла, но промахнулся, и она упала на пол. Затем нажал несколько кнопок панели управления на стене. Зажглись скрытые светильники, загудел кондиционер, и из динамиков полилась какая-то классическая композиция. — Фу, блядь, концлагерь для гламурных зеков, а не комната для молодожёнов, — мрачно констатировал он, окидывая помещение взглядом сурового критика. — Папашка, я вижу, решил сэкономить на счастье единственного наследника. Где здесь, спрашивается, личный мини-бар? Где стереосистема? Где встроенный массажный стол? Я в отеле в Шанхае за полцены получал люкс втрое лучше, — он вздохнул с видом глубоко оскорблённого ценителя. — Завтра же устрою Чхве разнос. Это не комната, это оскорбление моего утончённого вкуса. Восторг на лице Тэхёна сменился таким искренним, нефильтрованным возмущением и презрением, что даже Чонгук на секунду отвлёкся от своего несчастья. — Да ты… да ты просто свинтус неблагодарный! — выплюнул он, размахивая руками так, что бахрома на его рукавах затряслась. — У меня до семнадцати лет не было даже своей комнаты! Я спал с дядей в общей единственной комнате, рядом с печкой! Потом он пристроил малюсенькую мансарду, где вмещались только кровать, стол и шкаф, и я был безумно счастлив, потому что это был МОЙ личный угол! А ты… ты смотришь на этот… этот дворец из сказки, и у тебя хватает наглости морщиться, как будто тебя в хлев поселили! Какой же ты всё-таки урод. Его голос звенел от праведного гнева. Но тут его взгляд снова, как магнитом, притянуло к кровати. К огромной, широченной, но неоспоримо единственной кровати. Мысль — медленная, постыдная и ужасающая — поползла в его сознании. — Погоди… — прошептал он, и гнев сменился паникой. Он ткнул пальцем в сторону ложа, как будто указывая на кратер с лавой. — Эта… эта штуковина. Она же одна. Одна-одинёшенька. И как, интересно, мы на ней будем спать? Может, выстроим стену из подушек? Или будем спать по очереди? — Он посмотрел на Чонгука с таким немым ужасом, будто ему предстояло лечь в одну постель с чудовищем. Чонгук медленно повернул голову. На его, похмельном лице, как первый весенний сорняк на помойке, расцвела утомлённая, но безмерно довольная ухмылка. — О, малыш, расслабь свои тощие булки, — он пренебрежительно щёлкнул пальцами в воздухе. — Твоя девственная задница в безопасности. Ты будешь почивать в этом будуаре в полном одиночестве, а я… — он закинул руки за голову и плюхнулся на кровать, утопая в пуховой перине, — а я буду отдыхать в более… привлекательных местах. С этими, как их… — он прищурился, изображая мыслительный процесс, — омегами низкой социальной ответственности, как говорит мой любимый папенька. Так что спи спокойно. Шанс быть оттраханным моим великолепным членом тебе, увы, не светит. — Он повернулся на бок и подмигнул Тэхёну. — Хотя, знаешь, я бы на твоём месте загрустил по этому поводу. Ведь в постели я просто бог. Затем, с внезапной, шутливой агрессией, он похлопал ладонью по свободной половине матраса. — Но если ты очень хорошо попросишь, мы можем устроить классическую брачную ночь, хоть ты и не совсем подходишь под мои стандарты красоты и стиля. Обещаю, я буду джентльменом и трахать буду нежно и с оттяжкой. Ну что, муженёк, залезай, обогреем друг друга? — Он залился громким, хриплым наигранным хохотом, который закончился таким же хриплым приступом кашля. Тэхён стоял, весь дрожа от негодования. Его взгляд метнулся по комнате в поисках орудия возмездия и упал на огромную, шёлковую декоративную подушку в виде цилиндра, лежавшую на кожаном пуфе. Не раздумывая, он схватил её двумя руками и изо всех сил швырнул в Чонгука. — Самовлюблённый, пьяный, надутый павлин! Придурок и говнюк! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визг. — Я скорее соглашусь переспать с бомжом или прокажённым, чем с тобой! Никогда в жизни я не лягу с тобой в одну постель! Я буду спать в ванной! Или на балконе! Или привяжу себя гамаком к потолку! Всё будет лучше, чем задохнуться во сне от вечного перегара. Подушка, пущенная с неожиданной силой, прилетела точно в цель и накрыла Чонгука с головой. Из-под неё донёсся приглушённый, но ещё более довольный смех. Он сбросил подушку, сел, и его глаза блестели безудержным весельем. — Какой темперамент! Настоящий деревенский дикарь! Ладно, ладно, не кипятись, моя целомудренная фурия. Твоя честь вне опасности. — Он встал, слегка пошатываясь. — Я пойду… проведу ревизию ванной комнаты. Посмотрю, достаточно ли там мыла для твоих праведных ручек. А ты… осваивай свои владения. И ещё совет: прежде чем лезть в джакузи, сними всё же эту уродскую куртку и выбрось нахрен. Хотя, знаешь, всё своё шмотьё выбрось, от него несёт навозом, — и, насвистывая ненавязчивую мелодию, он скрылся в ванной, хлопнув дверью. Тэхён остался стоять посреди роскоши, чувствуя очередной прилив раздражения и дикое желание придушить этого говнюка голыми руками. Он подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу и вздохнул. «Три года», — напомнил он себе. «Три года в этом дворце. С этим… этим придурком. Всего три года. Нет! Ещё три года!» Затем посмотрел на своё отражение в тёмном стекле, казавшееся нелепым красным пятном на фоне изысканного интерьера. «Оно того стоит», — убеждал он собственное отражение. «Оно того стоит ради мечты». Но в глубине души что-то мелко и тревожно дрожало, предупреждая, что легко не будет. Совсем не будет.

***

Столовая особняка Ким по утрам напоминала не место приёма пищи обычной корейской, хоть и богатой семьи, а как минимум, настоящий церемониальный завтрак английских лордов. Длинный стол из красного дерева ломился под тяжестью серебряных подносов, фарфоровых сервизов и хрустальных графинов, по воздуху плыл запах кофе «Blue Mountain», свежеиспечённого бриошаи дорогого, едва уловимого аромата власти, который источал сам отец семейства, сидевший во главе стола с газетой «The Economist». Джин, сидевший справа от него, был воплощением утончённой тревоги. Он отодвигал ягоды с тарелки, словно это была не черника, а подозрительные артефакты. Чимин, напротив, излучал безудержную энергию молодости, поглощая овсянку с джемом, и его взгляд постоянно скользил к двум пустым стульям. Тэхён появился в дверях, как некий невписывающийся в общую идеальную картину объект. Он был в тех же спортивных штанах, но хотя бы без своей неизменной красной куртки и в простой белой футболке. Его волосы были взъерошены, а на лице читалась смесь голода и осторожности. — Д-доброе утро, — пробормотал он, сделав общий неловкий поклон. — Доброе утро, Тэхён, — Джин улыбнулся ему слабой, вымученной улыбкой, и небрежным жестом указал на свободный стул рядом с Чимином. — Проходи, садись. Не стесняйся. А где же твой… новоиспечённый супруг? Всё ещё наслаждается утренним отдыхом? — слегка раздражённый голос старшего омеги вонзился в воздух, полный невысказанных вопросов. Чимин не выдержал и, не дожидаясь ответа Тэхёна, вставил своё сладко-ядрёное: — Пап, ну ты же знаешь моего дорогого братца, — сказал он, намазывая апельсиновый мармелад на тост с театральной небрежностью. — Он никогда не поднимается раньше, чем солнце пройдёт зенит. Особенно если ночь была… ну, насыщенной и, вероятно, полной супружеских… обязанностей. — Он бросил на мужа брата такой многозначительный взгляд, что тот чуть не поперхнулся воздухом от смущения. Тэхён, усевшись на самый краешек стула, почувствовал, как под этим взглядом он превращается в лабораторную амёбу под микроскопом. Чтобы как-то занять себя, он ухватился за ближайшую корзинку с выпечкой и положил на тарелку два круассана, булочку с шоколадом и кусок бисквита. Затем он отломил огромный кусок бриоша, затолкал его в рот и громко, смачно хрустнул. — М-м… вообще-то… — начал он, разжёвывая и стараясь говорить быстро, что только усиливало комичность. — Он вроде как… не ночевал дома. Сказал, что у него дела с… — озвучить то, что его липовый муж развлекался всю ночь со шлюхами, он не решился, — с партнёрами по бизнесу. Тишина, воцарившаяся в столовой, была настолько густой, что в ней, казалось, можно было задохнуться. Намджун медленно, с почти церемониальной торжественностью, опустил газету. Он не смотрел на Тэхёна. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, и в его взгляде медленно назревала чёрная холодная буря. — Повтори, пожалуйста, — произнёс он очень тихо. — Не ночевал? В ночь после своего бракосочетания? Этот… этот сосунок совсем страх потерял? Господи, это не сын, а позор фамилии. Тэхён почувствовал, как под столом у него начинают дрожать колени. Он потупил взгляд, уставившись в свою тарелку, и принялся с остервенением жевать круассан, как будто в нём были спрятаны ответы на все вопросы этих людей. — Да перестаньте вы, отец, наседать на беднягу, — вступился Чимин, наблюдая, как Тэхён, стараясь побыстрее справиться с выпечкой, запихивает её в рот целиком и громко сёрбает чай из чашки. Его щёки раздулись, как у бурундука, делающего стратегические запасы. — Он и так выглядит, как кролик в свете фар, которого вот-вот раздавят. Дайте человеку позавтракать спокойно. Он уже, наверное, мечтает сбежать обратно в свою танцевальную студию к швабре или в свою деревню. Будьте чуточку снисходительнее. — Кстати, Тэхён-а… — Джин отложил нож, которым резал идеально ровные кусочки груши, и посмотрел на него с лёгкой, но безошибочной брезгливостью. — Ты не мог бы… воздержаться от этого? Тэхён замер с набитым ртом, а его глаза стали огромными и непонимающими. — От… от чего? — пробормотал он, и крошки посыпались из его рта на скатерть. — От этого, — старший омега сделал изящный, неопределённый жест рукой, охватывая сразу и набитые щёки, и падающие крошки, и общий вид. — Ты ешь, как будто видишь еду впервые. Ты можешь есть более спокойно, не торопясь. Никто не отнимает у тебя еду. И, ради всего святого, не чавкай. Не набивай рот до такой степени, что еда из него выпадает. А ещё, не разговаривай с набитым ртом. Это моветон в цивилизованном обществе. — Он вздохнул, и в этом вздохе звучала многовековая скорбь аристократии, наблюдающей за челядью. — Чонгук, конечно, исчадие ада, но он хотя бы не издаёт такие… первобытные звуки за столом. Волна жгучего, унизительного стыда накатила на омегу с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он резко встал, задев локтем свою чашку. Она зазвенела и перевернулась, оставив на безупречно белой скатерти коричневое мокрое пятно. — Извините… — выдохнул он. — Я… я, пожалуй… я пойду. Всё равно уже наелся. — Он, в приступе паники, потянул к себе и корзинку с оставшимися булками. — Можно я… возьму с собой? Чтобы… чтобы не пропадало? Доем в комнате. Не дожидаясь разрешения, он развернулся и сделал шаг к выходу. Но судьба, в лице его липового благоверного, подбросила ему очередную подлянку. Дверь из холла с грохотом распахнулась, и в столовую вкатился Чонгук. Его появление можно было описать только как тактический прорыв через линию фронта после трёхдневного запоя. Джинсы болтались на бёдрах, судя по всему, альфа где-то проебал ремень, некогда новая чёрная футболка выглядела так, будто в ней ночевала стая помойных кошек, залитая неизвестной жидкостью. Волосы торчали в разные стороны, как антенны, поймавшие сигнал из параллельной вселенной. Глаза были красными, опухшими и абсолютно пустыми. От него волнами исходил весьма сложный букет ароматов, состоящий из дорогого коньяка, сигар «Cohiba» и дешёвых омежьих духов с ароматом клубники, перемешанных с перегаром, потом и, кажется, спермы. Он постоял секунду, опираясь о косяк, пытаясь сфокусировать взгляд. — А вот и я, моя любимая семья! Не вижу радости на ваших лицах, или не рады? — прохрипел он на всю столовую и громко, смачно икнул. Облачко перегара достигло середины стола. Затем его взгляд упал на застывшего в позе беглеца Тэхёна. На его лице тут же, сквозь морок похмелья, пробилась широкая, пьяная, театральная улыбка. — О, смотрите-ка, мой законный, любимый, терпеливый муженёк! Соскучился по мне? Я знаю, знаю, любимый, трудно быть врозь! Обещаю всё восполнить. Он, пошатываясь, как матрос на палубе в шторм, подошёл к Тэхёну, обвил его шею рукой и с громким, влажным, преувеличенным звуком «ЧМОК!» всадил поцелуй ему прямо в щёку. Звук был настолько громким и сочным, что эхом отозвался от высоких потолков. Тэхён вздрогнул всем телом, как от удара. Он вырвался из полуобъятий и отпрыгнул на два шага назад, вытер щёку тыльной стороной ладони с таким выражением чистого немого отвращения, будто её коснулось что-то мерзкое. Его взгляд, полный ужаса и брезгливости, метнулся от Чонгука, затем к его семье и обратно. Ни слова не сказав, он развернулся и буквально вылетел из столовой. Слышно было, как его быстрые, лёгкие шаги затихли на лестнице, а потом хлопнула дверь в его спальню. Наступила гробовая тишина, и её нарушил Намджун. Он не встал. Он даже не повысил голос. Он просто начал говорить, и каждое его слово падало, как глыба льда, в теплоту утренней столовой. — Сынок, — старший Ким выдержал паузу. — У меня к тебе вопрос. Всего один. Ты… ты окончательно и бесповоротно потерял не только стыд, но и последние крупицы того, что когда-то, возможно, напоминало разум? Ты исчезаешь в ночь своей свадьбы, являешься в таком виде, что даже бездомные у метро от тебя шарахаются, и ещё позволяешь себе эти… дешёвые, пошлые, цирковые трюки? Перед своей семьёй? Перед человеком, который теперь по документам твой муж? Чонгук, игнорируя его, как игнорировал всё в жизни, что доставляло дискомфорт, плюхнулся на стул, который только что покинул Тэхён. Он потянулся к кофейнику, но его руки дрожали так, что он едва не пролил кипяток. Наконец, налил себе полную чашку чёрного кофе и сделал огромный глоток. — Ох, фазер, давай обойдёмся без чтения морали. Я уже взрослый мальчик, — буркнул он, морщась от горечи. — Голова и так трещит. У меня были… переговоры. Важные. С нашими… партнёрами из… скандинавского филиала. Всю ночь сидели, цифры сверяли, контракты обсуждали. Напряжёнка адская. В этот момент Чимин, сидевший слева, изящно наклонился. Его орлиный глаз заметил кончик чего-то чёрного и кружевного, торчащего из заднего кармана джинсов Чонгука. С ловкостью фокусника он ухватил это двумя пальцами и вытащил на свет божий. Это были миниатюрные, совершенно непрактичные омежьи стринги из чёрного кружева, явно не из гардероба скандинавских бизнес-партнёров. Чимин поднял их на уровень глаз и повертел в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь окна. — О-о-о! — промурлыкал он с полным восхищением в голосе. — А это что за интересный образец? Неужели это новая… ткань для фирменных галстуков «Kim Global»? Или, может, инновационная упаковка для важных документов? Такая… воздушная и дышащая. Чонгук остолбенел. На его лице промелькнула целая гамма эмоций, состоящая из замешательства, ярости и попытки сохранить лицо. Он выхватил у брата стринги, скомкал их в кулаке и сунул их обратно в задний карман. — Ах ты, мелкий… говнюк! — прошипел он. — Это… это тканевый образец, для новой линии… белья! Мой личный проект, находящийся в стадии разработки. Но, как говорится, поезд уже ушёл. Намджун, наблюдая за этой пантомимой, лишь сильнее приходил в ярость, которая не заставила себя долго ждать, выплеснувшись очередной гневной тирадой на голову своего безответственного отпрыска. — Ты хоть на йоту, на молекулу, понимаешь последствия? Если хоть одна газета, один блогер, один конкурент узнает, что ты в ночь после свадьбы, развлекался с… с «образцами белья»? Наше наследство и репутация, зарабатываемые годами, пойдут псу под хвост. Ты теперь не просто балбес и прожигатель жизни, которому всё спускалось с рук. Ты — муж. Ты — лицо этой семьи в этом, с позволения сказать, браке. И ты будешь вести себя так, как подобает семейному альфе. Ты понял меня? Чонгук попытался отмахнуться, сделать вид, что это несерьёзно. Но Намджун так ударил кулаком по столу, что вздрогнули все хрустальные бокалы, и ложка с тарелки Джина упала на пол. — С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ, — прогремел он, и его голос, наконец, сорвался на рык доминантного альфача, — ТЫ БУДЕШЬ НОЧЕВАТЬ ЗДЕСЬ! В ЭТОМ ДОМЕ! В СВОЕЙ СПАЛЬНЕ! РЯДОМ С ТЕМ, КТО ТЕПЕРЬ ЯВЛЯЕТСЯ ТВОИМ МУЖЕМ! КАЖДУЮ НОЧЬ, ПОНЯЛ МЕНЯ? Даже если мне придётся для этого поставить у дверей спецназ, приковать тебя наручниками к радиатору и кормить через трубку! И никакого алкоголя! Ни капли! Иначе я самолично сожгу все твои кредитные карты, разобью твой телефон о стену и заточу тебя в подвале с крысами и учебниками по этикету! ЯСНО?! В столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, свистящим дыханием Намджуна. Даже Чимин замер, впечатлённый масштабом угрозы. Чонгук же сидел, ссутулившись, а его пьяная бравада окончательно испарилась, оставив после себя лишь усталую, злую покорность и пульсирующую боль в висках. — Фазер… да ты просто убийца веселья, — пробормотал он. — Ладно, ладно… не кипяти свои коронарные сосуды. Так и быть, сегодня переночую. Счастлив? — И ещё, сынок! — встрял Джин, который до этого молчал, бледнея с каждой секундой. Его эстетическое чувство было оскорблено до глубины души внешним видом и сельским поведением Тэхёна. — Может, ты уже обратишь хоть капельку внимания на своего… супруга? На его… внешний вид? Эта куртка… эти штаны… эта кепка! Это же особняк, а не палаточный лагерь для беженцев. Сделай с этим что-нибудь немедленно. Чонгук безучастно махнул рукой, уставившись в свою чашку как в бездонный колодец. — А, да. Конечно. Дам ему свою карту. Пусть пойдёт и купит себе чего-нибудь… менее уродливое. — О, а я ему помогу! — вдруг взвизгнул Чимин, хлопнув в ладоши, как ребёнок, которому подарили новую игрушку. Его глаза загорелись азартом охотника на новые бутики. — Я просто обожаю шопинг! Мы с ним устроим настоящее перевоплощение! Я знаю все секретные места! Мы выбросим эту кожаную катастрофу, найдём ему что-то стильное. О, это будет весело! Мы превратим это деревенское пугало в… в хотя бы приличного провинциала с претензией на вкус! Чонгук бросил на брата усталый, но слегка оживившийся взгляд. Спасаться от гнева отца, свалив всё на Чимина, было неплохой тактикой. — Ну что же, братишка, флаг тебе в руки. Развлекайтесь. — Он с трудом поднялся со стула. — А я… я пойду прилягу. Все эти ночные «переговоры»… — он зевнул нарочито громко и театрально потянулся, — вытянули из меня все соки. Это дико утомительно.