Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

Вечером, в день приёма, особняк Кимов выглядел так, будто его накачали всеми видами лакшери и выставили на всеобщее обозрение. Орхидеи на центральных воротах висели огромными гроздьями, а арка из роз у входа пахла так насыщенно, что у некоторых гостей ещё на подходе начинало подташнивать, и они уже не понимали, это от аромата или от предвкушения большого количества халявного шампанского и жрачки. Внутри струнный квартет наяривал что-то классическое с лицами заебавшихся людей, у которых сегодня был сто пятьдесят первый такой корпоратив, и каждый раз одно и то же. Виолончелист вообще смотрел в пространство с таким выражением, будто мысленно уже лежал в джакузи с пеной и бокалом просекко где-то на Багамах. Хозяин сего мероприятия раскошелился знатно, и каждый из музыкантов уже строил планы на трату баснословного гонорара. Гости в главном церемониальном зале собрались — просто закачаешься. Наследники чеболей в смокингах, которые стоили минимум как однушка в Сеуле, хотя носить их можно было ровно один вечер, потому что на второй уже все запомнят, что ты это уже надевал. Их спутники-омеги в нарядах от кутюр, на которых было блёсток, пайеток и страз больше, чем на новогодней ёлке. Политики с улыбками, от которых у нормальных людей сводило зубы, настолько они были ненастоящими и отрепетированными годами вранья. Знаменитости, которые нервно улыбались в пространство, потому что папарацци внутрь не пустили, и фоткать их было некому. А они ведь готовились, стараясь переплюнуть друг друга в пафосе. В общем, обычная тусовка сеульской элиты, где каждый смотрит на каждого и думает: «А у тебя-то какие долги в этом квартале?» или «Говорят, твой муж-альфа спонсирует омегу, который младше твоего сына… хотя погоди, это же ты спонсируешь альфу младше себя». Чонгук стоял у камина из чёрного мрамора, прислонившись плечом к холодному камню, и выглядел как молодой античный бог в современном костюме. Смокинг сидел на нём как влитой, подчёркивал широкие плечи и узкую талию, и вообще создавал впечатление, что под тканью скрывается не просто оболтус и прожигатель жизни, а опасный, готовый в любой момент начать действовать хищник. Шепотки ползли по залу, как тараканы по кухне дешёвого общежития: — Боги, какой же он идеальный! А достался какому-то провинциальному омеге из Тэгу… Нечестно, да? — Говорят, тот парень на какой-то ферме коров доил, представляешь? — А ещё говорят, он просто залетел от Чонгука и поэтому тот взял его в мужья. Эти деревенщины такие ушлые. Чонгук краем уха слышал эту херню, но ему было плевать. Он искал взглядом кое-кого другого, и этот кое-кто, сука, всё никак не появлялся, отчего альфа жутко нервничал. Рядом с ним, как контрастный душ после финской бани, стоял его лучший друг — Мин Юнги. Альфа был в кремовом фраке, с волосами, собранными в небрежный, но явно выстраданный часами у зеркала пучок. Своим видом он напоминал поэта-декадента, который случайно забрёл на светский раут и теперь мучительно соображал, где бы здесь разжиться чем-нибудь покрепче вина, потому что без допинга эту хрень не вывезти. Его глаза медленно скользили по залу, высматривая не выпивку, а кое-что розовое и невероятно бесячее. — Потерял кого-то? — лениво спросил Чонгук, отхлёбывая шампанское из бокала. Пузырьки щекотали нос, но вкуса он не чувствовал, потому что нервяк жрал изнутри, как червь яблоко. — Или просто прикидываешь, чей смокинг дороже? Не парься, дружище, твой по-любому в «топ три», так что расслабься. Вон у того дядьки в углу, видишь, «Армани» прошлогодней коллекции, позорище. — Ага, — Юнги даже не повернулся по указанному направлению. — Срать на смокинги, я твоего братца ищу. Неужели этот птенчик опаздывает на собственноручно устроенное гламурное шоу? — Да чтоб его, — Чонгук поморщился, но взгляд его тоже заметался по залу, выискивая знакомую розовую макушку. — Он, как пиявка в розовом костюме от «Диор», наверняка где-то ползает среди гостей и сплетни собирает. Пока всех не прощупает и не узнает, у кого любовник беременный, а у кого кредитная история хромает так, что банки шарахаются, не успокоится. — Он поставил бокал на камин. Пальцы дрожали, и это бесило больше всего. — Чёрт с ним, с Чимином, а вот где носит моего мужа — большой вопрос. Я его с утра не видел. Если он опять с этим чёртовым чемоданом свалил в свою сраную деревню… отец мне не просто голову оторвёт — он из неё пепельницу сделает, в которую будет свои дорогущие сигары стряхивать, глядя на мои детские фотографии, и вздыхать, какой же его отпрыск непутёвый. — Это точно, оторву, — раздалось за спиной так неожиданно, что Чонгук дёрнулся и пролил остатки шампанского на манжету. Намджун стоял за ним в смокинге, который выглядел как парадная форма диктатора небольшой, но гордой страны. — Так где, позвольте узнать, второй участник этого… балагана? Начинать пора. Музыканты уже в пятый раз настраиваются на этот грёбаный вальс, который я терпеть не могу ещё с нашей с Джинни свадьбы, но твой папа сказал, что без него нельзя, потому что это «трогательно и романтично». А я с ним не спорю, когда у него в руках трость. У него глаз намётан, как надо, и бьёт он ей как надо — точно в цель. — Старший Ким бросил осторожный взгляд на своего мужа, одетого во всё элегантно-персиковое и разговаривавшего с другими омегами, опираясь на инкрустированную стразами Сваровски трость, которую периодически таскал на светские мероприятия, дабы подчеркнуть свою невьебическую статусность. Чонгук медленно обернулся и на секунду почувствовал себя мальчишкой, который разбил любимую папину вазу, сожрал все конфеты из вазочки в серванте, а потом ещё и кошку обвинил в этом. — Ищу, фазе, — выдавил он, глядя куда-то в район отцовского галстука.

***

В это же время наверху, в спальне молодожёнов, которую срочно переоборудовали под гримёрку, творился полный пиздец в особо крупных масштабах. Помещение напоминало поле боя. Коробки, тюбики, кисти, баночки, фены, щипцы для завивки — всё это валялось в живописном беспорядке, создавая ощущение, что здесь только что прошёлся ураган, который питается исключительно люксовой косметикой. Кто-то рассыпал блёстки, и теперь они были везде: в волосах, на одежде, в воздухе, они даже, кажется, проникли в лёгкие и теперь сверкали изнутри. В центре этого апокалипсиса, на пуфике, обитом бархатом цвета слоновой кости, сидел Тэхён и плакал. Он был уже в белом, идеально сидящем, сшитом каким-то итальянским гением свадебном костюме. Нет, он не просто плакал, он выл, как сирена воздушной тревоги, размазывая по лицу косметику, которую Чимин наносил последние два часа с упорством маньяка. — Не могу-у-у… — голос его срывался на визг, когда он зарывался лицом в ладони, и это был уже не просто плач, а целое вокальное выступление. — Не пойду я туда! Там эти люди! Их дохера! Они смотреть будут, шептаться, смеяться! Они сразу поймут, что я тут чужой! Что я деревенский омега, которого нарядили в дорогие тряпки, чтобы было не стыдно показать гостям! Как экспонат в музее! «А вот посмотрите налево, видите этого омегу? Это наш деревенщина, которого мы отмыли и причесали!» К эмоциональному пиздецу добавился ещё и физиологический. Не вовремя, сука, как всегда, у парня начался предтечный синдром. Еле уловимый запах спелой вишни медленно заполнял помещение, волны жара накатывали, кожа под рубашкой горела, мысли путались, запахи вокруг стали острее в сто раз, и от этого паника только усиливалась. — Ну соберись, Тэшечка, родной! — Чимин порхал вокруг него, как розовый мотылёк с садистскими наклонностями, размахивая салфетками и кисточками. Сам он, естественно, выглядел безупречно: нежно-розовый костюм, волосы цвета пиона, уложенные так, что любой парикмахер удавился бы от зависти, глаза горели азартом спасателя Малибу, который вот-вот вытащит утопающего, но сначала хочет сделать ему идеальный макияж. — Ты должен выйти! Ты сильнее этого дерьма! Я в тебя верю! Он пытался исправить катастрофу на лице Тэхёна, но стоило ему подвести новую стрелку идеально ровно, как Тэхён снова начинал выть, и всё плыло, текло и размазывалось. Чимин в отчаянии хватался за голову, потом снова хватал кисти и продолжал творить, как скульптор, который лепил из глины, а глина постоянно норовила упасть на пол и вернуться в родные недра земли. Ситуация накалялась. Чимин уже подумывал, не вызвать ли экзорциста со святой водой и огромным крестом наперевес, потому что демон паники вселился в Тэхёна основательно и уходить из его сознания явно не собирался. Чон Хосок, сидевший всё это время на софе, молча наблюдал за этим цирком. Лицо его, обычно доброе и улыбчивое, как у счастливого щенка, внезапно стало решительным и даже немного злым. Он встал с насиженного места, перешагнул через огромный кейс, который Чимин ласково обозвал «моя мини-косметичка», схватил Тэхёна за плечи и тряханул так, что у того зубы клацнули, а в голове что-то щёлкнуло, возможно, это мозги встали на место. — А ну хватит! — голос его прозвучал резко, без всякой жалости, как у сержанта в учёбке, который уже устал от тупых новобранцев. — Соберись, тряпка! Ты вообще соображаешь, что творишь? И этот парень претендует на место поп-звезды? Если ты сейчас не возьмёшь себя в руки, я завтра же наши занятия нахуй прекращаю и ты мне больше не ученик. Понял? Будешь тут сидеть и рыдать до конца своих дней, а я пойду искать нормальных, которые не ссыкуют перед толпой богатых бездельников. Угроза подействовала, как ушат ледяной воды, вылитый на голову спросонья. Слёзы остановились мгновенно, будто кто-то кран перекрыл. Тэхён поднял на Хосока красные, опухшие, с размазанной тушью глаза. — П-п-почему? — прошептал он, и губы задрожали, как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует. — Вы же обещали… вы говорили, что у меня талант… — Потому что смысла нет, — отчеканил Хосок, отпуская его и отступая на шаг. — Если ты так ссышь перед сотней бездельников, которые через час забудут, как ты выглядел, что ты будешь делать, когда на настоящую сцену выйдешь? Там тысячи. И они не просто смотреть будут — они в душу к тебе залезут, каждую фальшивую ноту вынюхают, каждый дрожащий коленный сустав увидят. Они будут орать, свистеть, требовать продолжения. И что ты им предъявишь? Свои слёзы? Так что либо ты заканчиваешь истерить и выходишь к гостям, либо прощай, мой друг. Продолжай и дальше быть ненужным придатком этого бездельника Чонгука, — он извиняюще посмотрел на розововолосого омегу. — Простите, Чимин, что так говорю про вашего брата. — Тот лишь отмахнулся, мол, на правду не обижаются. Слова обидные, но честные, повисли в воздухе. Они пробили паническую броню, которая окутывала Тэхёна последний час, и достали до самого дна — до той самой упёртости, что заставляла его пахать в поле, когда спина трещала так, что хотелось лечь и умереть, и мыть чужие сортиры и полы за три копейки, лишь бы скопить на свою мечту. В его голове что-то щёлкнуло, переключившись с «я боюсь, потому что никто» на «а вот хуй вам, вы ещё увидите, на что я способен». Он выпрямился, смахнул слёзы тыльной стороной ладони, размазав остатки макияжа по щекам ещё сильнее. Взгляд стал таким же твёрдым, каким он смотрел на Чонгука, когда ставил ультиматумы на вокзале и видел, как альфа плавится под этим взглядом. — Поправляй, — бросил он Чимину, подставляя лицо. Голос хрипел от недавних слёз, но в нём не осталось ни капли сомнения. — Я сделаю это. — Он глубоко вздохнул, прогоняя из лёгких остатки комка страха, как проветривают комнату после перегара. — Я через многое прошёл. Унижения на прослушиваниях, когда меня даже слушать не хотели, потому что я «деревенский неформат». Ночёвки в капсульном отеле, когда денег даже на рамён не хватало. Мытьё чужих полов, когда хотелось вылить ведро с водой себе на голову и заорать от безысходности так, чтобы стены рухнули. Жизнь с этим придурком, который считает, что его член — лотерея для особенных. Одну показушную свадьбу ради того, чтобы когда-нибудь выйти на свою сцену, я переживу. Давай, Чимин. Сделай так, чтобы они все, глядя на меня, забыли, кто такой Чонгук. Чтобы завидовали ему, что я рядом, а не наоборот. — Вот! Вот это мой Тэхён! — Чимин аж подпрыгнул на месте, хлопнул в ладоши так, что блёстки взметнулись в воздух новым облаком, и его рука с подводкой залетала с удвоенной скоростью. Чимин работал как одержимый, пританцовывая и напевая что-то себе под нос. — Знаешь, — бормотал он, подводя Тэхёну глаза, — я всегда мечтал создать шедевр. И вот он, передо мной. Ты будешь божественен. Все просто сдохнут от зависти. Особенно те омеги, что раньше претендовали на твоё место и которые уже час обсуждают, почему мой брат выбрал тебя. Представляю их лица, когда ты спустишься по лестнице. У них челюсти отвалятся, и придётся вызывать скорую прямо сюда. А скорая не проедет, потому что парковка забита элитными тачками этих придурков. Так и будут лежать с открытыми ртами до утра. — Не отвлекайся, — усмехнулся Тэхён, но в голосе уже проскальзывали нотки нетерпения и даже азарта.

***

Внизу струнный квартет как раз закончил очередную мелодию, и в паузе, когда гости зашушукались громче обычного, потому что шампанское уже сделало своё дело и языки развязались окончательно, дирижёр махнул рукой, и началась та самая композиция для первого выхода жениха-омеги. Торжественная, немного пафосная, с противными скрипичными запилами, но в целом приятная для уха, если сильно не вслушиваться. И в этот момент на верхней площадке лестницы показались двое. Гул стих. Несколько сотен голов повернулись в одну сторону, как подсолнухи к солнцу. Чонгук, что-то с умным видом знатока бизнеса втиравший важному дядьке с седыми висками о перспективах сотрудничества, обернулся. Бокал в его руке замер на полпути к губам, шампанское чуть не выплеснулось на пол, но он даже не заметил этого. Тэхён сиял. Буквально, мать его, сиял. Свет от люстр и канделябров ловил его лицо, создавая вокруг мягкое сияние. Белый костюм сидел так, что хотелось аплодировать портному стоя, лёжа и даже раком, скрутившись в бублик. Он не просто облегал фигуру — он создавал её заново, лепил из того, что было, шедевр. Тонкая талия, которую, казалось, можно обхватить двумя пальцами и сломать нечаянно, длинные ноги, от которых у всех альф в зале непроизвольно дёрнулись члены в штанах, изгиб плеч, достойный кисти художника эпохи Возрождения. Из-под пиджака выглядывал шёлк рубашки, такой тонкий, что, казалось, он вот-вот растворится в воздухе, а у горла повязан прозрачный газовый шарф, который развевался от лёгкого сквозняка. Но главным в этом образе, конечно же, было лицо. Волосы, зачёсанные назад, открывали лоб и брови идеальной формы. Макияж — тонкая работа Чимина, который сегодня превзошёл сам себя, — делал взгляд из-под густых ресниц загадочным и бездонным, а скулы и линию подбородка — острыми, как лезвие ножа, которым режут торты на таких мероприятиях. И эти глаза… Благодаря линзам цвета зимнего неба перед снегопадом они сияли. Таким взглядом можно было убивать наповал, воскрешать, заставлять людей продавать свои души и каяться в грехах, которых не совершали. И одна душа в зале уже была готова продать всё, включая почку, печень, часть лёгкого и коллекцию кроссовок, которую он собирал с пятнадцати лет. Чонгук стоял и не мог пошевелиться. Он физически ощутил, как что-то внутри: то ли сердце, то ли совесть, то ли просто желудок, который сегодня не успел поесть, — сорвалось с места и ухнуло в бездну куда-то в район пяток. Потом поднялось и ударило по сознанию с такой силой, что болью отдалось в висках и кончиках пальцев. Весь мир, включая отца с его гневными взглядами и обещаниями кастрации, гостей с их сплетнями и фальшивыми улыбками, музыку, которая играла где-то на фоне, даже Юнги, который рядом что-то шептал и дёргал за рукав, — растворился, потерял значение, исчез в тумане. Остался только этот светящийся призрак на лестнице, который начал медленно спускаться вниз, ступая так осторожно, будто шёл по минному полю. Ноги понесли Чонгука сами. Он шагнул вперёд, к подножию лестницы, притянутый как магнитом, как мотылёк на свет обжигающего крылья огня, как пьяный к ларьку с пивом, зная, что уже закрыто, но он всё равно идёт, надеясь на чудо. Когда Тэхён, осторожно, но грациозно ступая в лаковых туфлях, приблизился на расстояние вытянутой руки, Чонгук автоматически протянул ладонь. Его пальцы, коснувшись пальцев Тэхёна, задрожали. Мелко и предательски позорно, как у подростка на первом свидании, когда он впервые держит симпатичного омегу за руку и боится, что у него вспотеют ладони и все поймут, какой он жалкий. Чонгук не помнил, когда в последний раз у него так тряслись руки. Наверное, никогда. Даже когда отец ловил его с сигаретами в пятнадцать, даже когда он впервые пробовал наркотики на вечеринке, даже когда в восемнадцать его первый серьёзный парень бросил его ради какого-то старпёра. — Ты… — голос сорвался на первой же ноте, пришлось сглотнуть и начинать заново, как заике на приёме у логопеда. — Ты выглядишь… пиздец просто. Ахуеть, слов нет. Я даже не знаю, что сказать. Ты… это… охренеть. Я в словах запутался. Он смотрел на него не как собственник, оценивающий выгодную покупку, и даже не как циник, прикидывающий, сколько это стоит и как бы это выгоднее использовать в своих целях. Он смотрел с таким чистым, детским потрясением, будто впервые в жизни увидел что-то по-настоящему красивое, настоящее и не поддельное. Тэхён встретил этот взгляд и позволил себе едва заметную, загадочную, не тронувшую глаз, но от этого ещё более убийственную улыбку. Взгляд голубых глаз был абсолютно спокоен, но где-то в глубине мелькнуло что-то похожее на удовлетворение: мол, смотри, идиотина, что тебе никогда не достанется, и кусай локти. — Спасибо, — тихо, почти благодарно ответил он на эти сомнительные комплименты. — Это всё твой брат. Он гений, оказывается. Я ему должен буду до конца жизни. Чимин, спускавшийся следом в своём розовом великолепии, сиял, как начищенный самовар, который только что выиграл конкурс на международной выставке самоваров в Туле. Он плыл по лестнице, как лебедь по озеру, и каждым своим движением говорил: «Любуйтесь на то, какой я охуительный». — Да что вы, что вы, ваше скромное великолепие, — смущённо улыбнулся он, но глаза горели гордостью и самодовольством. — Работать с таким алмазом — одно удовольствие. Жаль, что некоторые ценят во мне только внешность, — он выразительно, с преувеличенной брезгливостью покосился на Юнги, который так и застыл у лестницы с открытым ртом и истекая похотливой слюной, как собака Павлова. Тот смотрел на Чимина так, что, казалось, ещё секунда — и он грохнется на колени прямо здесь, перед всей этой элитой, и начнёт читать стихи собственного сочинения, которые писал ночами, обливаясь слезами из-за неразделённой любви. — Птенчик, ты сегодня… — начал Мин, и голос его, всегда уверенный и чуть издевательский, дрогнул. — Ты сегодня… просто с ума сойти. У меня сердце заходится, глядя на тебя. Возможно, у меня даже инфаркт от твоей красоты. — Я знаю, — фыркнул Чимин, отворачиваясь, но щёки его предательски покраснели, контрастируя с розовыми волосами. — Я вообще всегда офигенный. И если ты за столько лет этого не заметил, это твои проблемы, а не мои, Юнгия. Может, тебе к окулисту сходить или к кардиологу? Сердечко полечить. — Я не то хотел сказать… — запутался Юнги, сбитый с толку собственной неуклюжестью и этим дурацким румянцем на щеках Чимина, который делал его ещё более невозможным. — Я хотел сказать, что… — Потом скажешь, — отмахнулся Чимин и снова уставился на Тэхёна с видом художника, созерцающего своё лучшее творение, которое только что продали на аукционе за миллион долларов. Чонгук, всё ещё держа Тэхёна за руку, наблюдал за этой сценой краем глаза. Цинизм потихоньку возвращался, отвоёвывая позиции, смешиваясь с новыми, странными ощущениями, которые он не мог идентифицировать, потому что раньше такого никогда не испытывал. — Да брось ты с ним нянчиться, Юн, — сказал он достаточно громко, чтобы оба слышали. — Лично я бы уже давно зажал этого розового засранца в каком-нибудь углу, содрал с него брюки и объяснил бы на практике, что бывает с омегами, которые так грубят альфам. — Он произнёс это с такой мечтательной интонацией и таким масляным взглядом, что сразу стало ясно: говорит он не про Юнги с Чимином, а про себя и человека, чью руку всё ещё сжимает, боясь разжать пальцы. Чимин отреагировал мгновенно, как тренированный боец спецназа, который только и ждал команды к атаке. Он ловко вывернулся, развернулся на каблуках и влепил брату звонкий, сочный подзатыльник прямо перед изумлёнными глазами сеульской элиты, которые уже забыли про Тэхёна и теперь с живейшим интересом наблюдали за семейной драмой в прямом эфире. — Чонгук! Ты охренел?! — заорал он, не обращая ни малейшего внимания на шокированные взгляды рядом стоящих гостей и чей-то упавший бокал. — Я тебе брат или предмет для твоих больных фантазий?! У тебя вообще мозг есть или он между ног притаился, такое озвучивать? Юнги и без твоих советов разберётся, и я надеюсь, что, в отличие от тебя, адекватность у него хотя бы в зародыше сохранилась. Юнги фыркнул первым, пряча улыбку в ладонь и трясясь от беззвучного смеха. Несколько гостей рядом, услышавших перепалку, заулыбались, кто-то даже засмеялся в кулак, делая вид, что это просто кашель. Даже Джин, наблюдавший издалека с видом человека, чья жизнь медленно превращалась в скетч-шоу на канале с самым низким рейтингом, позволил себе короткую усмешку и покачал головой, признавая, что его старшенький — полный придурок. Но главное — рассмеялся Тэхён. Звонко, заливисто, откинув голову назад, так, что шарфик соскользнул с плеча, и Чонгук машинально поймал его, даже не поняв, зачем. И в этом смехе, среди всей этой фальшивой мишуры, показухи и пафоса, вдруг мелькнуло что-то настоящее, то, отчего у Чонгука, всё ещё потирающего затылок и глупо улыбающегося, ёкнуло в груди и сладко заныло где-то под рёбрами, там, где, говорят, живёт душа, хотя лично он всегда считал, что душа — это выдумки для слабаков. — Боже, Чимин, — выдавил Тэхён сквозь смех, вытирая выступившие слёзы, — ты просто чудо. Спасибо, что у тебя есть руки и ты не боишься их применять. — Всегда пожалуйста, — Чимин гордо вскинул подбородок и поправил идеальный пиджак, который ни капли не помялся от его акробатических этюдов. — Я вообще многофункциональный. И психолог, и стилист, и семейный каратель глупых братьев. Можете нанимать за отдельную плату. Музыка сменилась. Торжественные аккорды уступили место нежному, чуть грустному вальсу. Свет в зале приглушили, оставив несколько лучей, падающих на паркет и создающих атмосферу интимности, а гости затаили дыхание в ожидании шоу. Все взгляды обратились к центру зала, к паре, которая всё ещё стояла у лестницы. Чимин с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, подтолкнул Тэхёна в спину. — Твой выход, звезда. Иди и покажи им всем, где раки зимуют и почём нынче органы, — шепнул он достаточно громко, чтобы Чонгук услышал и скривился. Чонгук почувствовал, как ладонь Тэхёна в его руке стала прохладной и чуть дрогнула. Он посмотрел на него. — Просто следуй за мной, — тихо сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал не повелительно, а ободряюще, даже почти нежно, блин. — Не сцы, красавчик, я умею вальсировать. Папа ещё в семь лет это умение вбил в меня вместе с таблицей умножения. Тростью, правда, но результат-то есть. Ноги не оттопчу, обещаю. Если не умеешь, просто повторяй за мной, и всё будет тип-топ. — Я умею, немного, — фыркнул Тэхён, но в глазах мелькнула благодарность и что-то ещё, чему он сам пока не мог подобрать названия. - Тренировался с Хосоком-щи. Они вышли в центр. Десятки взглядов были прикованы к ним: любопытных, завистливых, с надеждой на то, что кто-нибудь споткнётся и упадёт, чтобы было о чём посплетничать завтра. Тэхён сделал незаметный вдох и выпрямил спину так, как учил Хосок. Чонгук положил руку ему на талию. Другую поднял, принимая его ладонь в свою. Кожа под пальцами была тёплой, живой, чуть влажной от волнения — и от этого ещё более реальной. Тело Тэхёна под его рукой немного напряглось и приготовилось к танцу. Первые движения были неуверенными, почти робкими, как первые шаги ребёнка. Тэхён делал маленькие, осторожные шаги, считая одними губами: «раз-два-три, раз-два-три», Чонгук вёл его твёрдо, но мягко, удивляясь собственной плавности и тому, что вообще смог вспомнить, как танцевать этот ебучий вальс. Но, как говорится: «Глаза боятся — руки делают». — Не думай, — шепнул он, наклонившись к уху Тэхёна почти вплотную. И его собственный кофейный запах смешался с вишнёвым ароматом омеги. Чонгуку медленно сносило крышу. Хотелось дышать только им, забыв про кислород. — Слушай музыку. Доверься мне. На три счёта. Просто закрой глаза и слушай. Тэхён закрыл глаза на секунду. Всего на одну секунду, но когда открыл их снова, то что-то изменилось. Счёт в голове прекратился, цифры разбежались, как тараканы от света. Тело откликнулось на музыку само, без участия разума. Он перестал быть неуклюжим ведомым, а стал равным партнёром. Они закружились. Белый и чёрный смокинги сливались в одно целое, в одно движение, в один вздох. Когда Чонгук вёл его в быстром повороте, Тэхён слегка запрокидывал голову, и свет ловил линию его шеи, блеск в глазах, и это было так красиво, что у нескольких гостей в зале перехватило дыхание и они забыли, зачем вообще сюда пришли. Когда они замедлялись, почти касаясь лбами, между ними пробегало что-то невысказанное, но ощутимое физически: искра, электричество, химия, мгновенная влюблённость, называйте как хотите. Чонгук смотрел на него и тонул. Мир исчез окончательно и бесповоротно. Гости, музыка, даже собственное имя — всё стёрлось, растворилось в омуте голубых глаз напротив. Он, не отрываясь, смотрел на сосредоточенное и безумно красивое лицо своего фиктивного мужа. Он всегда думал о Тэхёне как о чём-то: объекте, красивой удачной находке, удобном способе насолить отцу, даже как о досадной помехе в своей беззаботной жизни, вечном источнике его бешенства и раздражения. Но сейчас, держа его в руках, чувствуя, как они двигаются в идеальном согласии, словно две половинки одного целого, он вдруг с пугающей ясностью понял, что этот омега ему нравится. Не просто как объект похоти, а как человек со своими страхами, своей несгибаемой волей, целеустремлённостью, своей невероятной силой, которая заставила его спуститься сейчас по этой лестнице и танцевать перед враждебной толпой, которая только и ждёт, чтобы он ошибся. И где-то глубоко внутри, под многолетними слоями цинизма, лени, наплевательства на всё и всех, под коркой эгоизма и самолюбования, что-то сдвинулось. Не желание трахнуть и забыть, как со всеми предыдущими, а что-то тёплое, щемящее, пугающее в своей новизне. Отчего стало вдруг важно не уронить его, не сбиться, вести правильно, не дать споткнуться. Важнее, чем всё, что было в его жизни до этого момента. Для Тэхёна же это был полёт. После первых страшных секунд, когда сердце колотилось где-то в голове, мешая мыслить, страх отступил, уступив место чистой, ничем не замутнённой радости движения. Музыка вела его, а сильная, уверенная рука Чонгука на удивление была для него сейчас опорой. Он чувствовал мощь его тела, то, как легко, почти играючи, альфа направлял его, подхватывал, поддерживал. Он взглянул на него и замер на секунду, забыв про танец. Потому что в этих знакомых, вечно чуть пьяных, насмешливых, наглых глазах он увидел нечто совершенно новое: не похоть, не презрение, не оценку «сойдёт», а восхищение. Чистое, глубокое, почти болезненное восхищение. И в этот момент внутри него что-то щёлкнуло. Вся злость, все обиды, вся решимость просто перетерпеть этого человека и забыть как страшный сон вдруг потеряли свою остроту, расплылись в тёплой волне, которая подкатила к горлу, заставляя глаза защипать. Он вдруг с ясностью ощутил силу этого человека, который держал его. Не физическую — та и так была очевидна, — а какую-то другую. Спокойную и неожиданно надёжную. А ещё странное желание… довериться ей ещё больше, и не только в танце. Щёки вспыхнули, залились жаром, и он быстро отвёл взгляд, уставившись в чёрную ткань смокинга на плече Чонгука, чувствуя, как сердце колотится в бешеном, лихорадочном ритме, уже не совпадающем с музыкой. Мелодия стала затихать, замедляться, сворачиваться, как улитка в раковину. Их движения тоже стали плавнее, почти ленивыми, тягучими, как мёд. Чонгук притянул его чуть ближе в последнем, медленном повороте, и теперь между их телами почти не осталось пространства. Тэхён чувствовал тепло, исходящее от альфы, слышал его ровное, чуть учащённое дыхание у своего виска, чувствовал, как вздымается его грудь. — Ты… охренительно танцуешь, — прошептал Чонгук, и голос его был томным от невысказанных, переполняющих его эмоций. Тэхён не нашёлся, что ответить. Он лишь слегка, почти незаметно, наклонил голову, позволив на секунду коснуться плеча Чонгука. Это было не действие, а почти рефлекс, жест усталости, доверия и чего-то ещё, чему он пока боялся дать название. Последний аккорд прозвучал и растворился в тишине. Они замерли в центре зала, всё ещё в объятиях друг друга, пока тишину не взорвали громкие аплодисменты. Чонгук медленно, будто нехотя, разжал пальцы на его талии. Его глаза искали взгляд Тэхёна, и в них было что-то неуверенное, совершенно несвойственное ему, словно он хотел спросить разрешения на что-то важное. Тэхён же, глядя в ответ, вспыхнул ещё сильнее. Он мягко высвободил свою руку и сделал полшага назад, разрывая контакт. Аплодисменты гремели вокруг, но он почти не слышал их. В ушах звенела тишина после музыки и гул собственной крови. Он рискнул снова поднять глаза. Чонгук всё ещё смотрел на него. И на этот раз Тэхён не отвернулся, а смущённо, по-детски улыбнулся, и в глазах напротив промелькнула ответная, робкая и искренняя улыбка. Они стояли так несколько секунд в центре всеобщего внимания, но абсолютно одни в только что возникшем между ними новом, необъятном и пугающе притягательном пространстве. Там, где фиктивный брак, контракты, условия и деньги вдруг показались смешными, хрупкими бумажками, а единственной реальностью стало воспоминание о том, как их тела двигались в полной гармонии, навсегда изменив правила игры. Затем Чимин влетел между ними, схватил обоих за руки и потащил знакомиться с какими-то важными гостями. Мир с его шумом, ожиданиями и условностями вернулся, ворвавшись в их хрупкое пространство и разрушив магию. Чонгук, следуя за братом и механически улыбаясь каким-то дядькам, всё ещё чувствовал на своей ладони призрачное тепло тонкой талии, а в носу — запах вишни, окончательно вскруживший ему голову. А Тэхён, улыбаясь и кланяясь важным персонам, краем глаза ловил чёрную фигуру альфы в толпе и чувствовал, как странно и громко бьётся его сердце от первой, внезапной и совершенно невозможной влюблённости, которая пришла без спроса и поселилась там, где её совсем не ждали.

***

В другом конце зала, в тени огромной колонны, Юнги наконец поймал Чимина за локоть и прижал к мрамору так, что тот ойкнул. — Дай мне шанс, — сказал он без предисловий, глядя прямо в глаза. — Один разговор. Пять минут. Без твоего ёрничанья и моих идиотских подкатов. Просто поговорим. Чимин выдернул руку, но без злости. — Юнги, ты серьёзно? Сейчас? На свадьбе моего брата и твоего друга? — он кивнул на толпу гостей, где мелькала макушка Чонгука. — А когда? — Юнги смотрел на него так, будто от ответа зависела его жизнь. — Ты же всё время избегаешь меня, как будто я прокажённый. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом вздохнул. — Ладно. Пять минут. Но если ты начнёшь нести какую-нибудь чушь о предназначении омег, как мой недоделанный братец, я не заговорю с тобой больше никогда. Договорились? — Договорились, — Юнги выдохнул так, будто гору с плеч сбросил. — Пошли, найдём место потише. Здесь слишком много ушей. И они исчезли в лабиринте коридоров особняка, оставив позади шум, свет и суматоху главного зала. А уже через полчаса какой-то забредший на балкон перебравший гость застукает эту парочку, сладко лобызающуюся в объятиях друг друга.