Деревенщина и Мажор! (обновлённая версия)

***

— Какой, к чёрту, развод? — голос Намджуна гремел так, что хрустальные подвески на люстре жалобно зазвенели. Он метался по кабинету, как загнанный хищник, и его дорогие итальянские туфли оставляли на паркете воображаемые следы ярости. — Ты хоть понимаешь, сколько денег мы потеряем, если вы разведётесь? Нас же адвокаты отца по миру пустят! Там такие суммы, что у меня бухгалтер уже третьи сутки нервно козявку из носа выковыривает, потому что не может найти законную лазейку, чтобы избежать штрафных санкций. Потерпи, ещё осталось каких-то два с половиной года! Неужели это так сложно? Мой отец, твой дед, и так на меня косо смотрит, мол, не доглядел за отпрыском, позволил банальную семейную драму из мусорного ведра раздуть до размеров государственного скандала. — Я не хочу ни видеть, ни слышать этого изменника! — Чонгук стоял у окна, вцепившись в подоконник дрожащими пальцами. Его лицо, осунувшееся за несколько дней, напоминало портрет Дориана Грея после всех грехов. В ещё недавно сиявших наглой самоуверенностью глазах теперь плескалась чёрная, глухая тоска, которую даже самый лучший виски не мог заглушить. — Он мне изменил! Понимаешь? Пока я сох по нему, этот… этот деревенщина крутил хвостом перед своим учителем. Я сказал: будет развод! Точка! Я уже попросил Чхве подготовить документы. Мне похуй, как ты будешь решать вопрос с дедовыми юристами! Пусть хоть вверх ногами ходят и мантры читают, меня это не колышет! — Неужели, сынок, ты настолько влюблён в этого омегу, что не сможешь потерпеть? — Джин, до этого молча сидевший в кресле, подошёл и мягко взял сына за руку. Его пальцы, унизанные кольцами с драгоценными камнями, легонько сжали запястье Чонгука. — Любовь, мой мальчик, она такая… она — как дорогой коньяк. Сначала обжигает, потом греет, а потом ты понимаешь, что выпить надо было меньше, а подумать больше. Но это не повод рубить с плеча. — Не смогу, папа! — от этого «папа» в голосе Чонгука вдруг прорезалось что-то детское, беззащитное, совсем не вязавшееся с его привычным образом прожигателя жизни и мажора с яйцами из сплава титана с золотом. Он отвернулся к окну, чтобы отец случаем не заметил, как предательски блестят глаза. — Не смогу! Не хочу, чтобы меня с ним хоть что-то связывало! Хочу вычеркнуть его из своей жизни и памяти навсегда! Как будто его и не было! Как будто я не просыпался по ночам и не втыкал в потолок, придумывая, как бы его рассмешить утром! Как будто он не смотрел на меня на той дурацкой свадьбе так, что у меня, мудака, сердце в пятки уходило и обратно в грудь возвращалось от переизбытка чувств! — Он размашисто провёл рукой по лицу, будто хотел стереть невидимую паутину. — Ненавижу его. И себя за то, что люблю эту сволочь, тоже ненавижу. — Моня, не дави на него! — Джин обернулся к мужу, и его всегда мягкий и певучий голос стал твёрже и немного злее. Старший омега всегда имел влияние на своего мужа. — Разве не видишь, как ребёнку плохо? Ты же у меня умный — придумаешь что-нибудь с этой неустойкой и наследством! У тебя голова не только для того, чтобы дорогие шляпы носить, но и для того, чтобы семейные проблемы разруливать. Намджун остановился. Затем прошёлся по кабинету ещё раз. Потёр переносицу, и в его взгляде боролись раздражение старого бизнесмена, которому мешают зарабатывать деньги, и усталость отца, который просто устал от бесконечных косяков своего непутёвого отпрыска. — Ладно! Чёрт с вами! Развод так развод! — Он махнул рукой, и этот жест был полон такой безнадёжности, словно он только что подписал не разрешение на развод сына, а собственный добровольный уход из жизни в мир, где нет злоебучих семейных проблем, зато много тишины и выдержанного виски. — Но, Гук, имей в виду: если потом, когда пройдёт твой любовный психоз, ты вдруг поймёшь, что потерял кучу бабла, ко мне больше не приходи. Я в это дерьмо второй раз не полезу. У меня там производство стоит, контракты горят, пока я с твоими любовными страстями разбираюсь, как в дешёвой мелодраме.

***

Тэхён уже пару дней никак не мог успокоиться. Точнее, его организм, кажется, забыл, что такое «спокойствие» и «душевное равновесие». Он лежал на кровати в съёмной комнате, которую ему временно выделил Хосок, и плакал не переставая. Его глаза превратились в две красные, опухшие щёлочки, а нос распух и теперь напоминал маленькую грушу. Вокруг него на полу, словно снежные сугробы в декабрьском лесу, громоздились использованные салфетки и скомканные бумажные платки. Кровать давно превратилась из места для сна в поле для битвы с собственной депрессией, и битву эту, судя по всему, выигрывала депрессия с разгромным счётом. Хосок, как мог, успокаивал его. Заходил каждые полчаса с чашкой горячего чая, который остывал нетронутым на тумбочке. Пытался шутить, вспоминал смешные случаи из их занятий. Но депрессивная истерика Тэхёна оказалась крепче любого чая и смешнее любых шуток. В конце концов, слёзы закончились, а на смену плачу пришла апатия. Глубокая, как Марианская впадина, и холодная, как лёд в Антарктиде. Тэхён теперь просто лежал, уставившись в одну точку на стене, где была маленькая трещинка, похожая на молнию. Иногда ему казалось, что эта молния вот-вот ударит и прикончит его, избавив от необходимости что-либо чувствовать. Он не ел, не пил и не реагировал на внешние раздражители. Хосок кормил его практически насильно. Омега механически прожёвывал, но вкуса не чувствовал. Бульон был как вода, вода — как воздух, а воздух — как сплошное напоминание о том, что нужно дышать дальше, хотя дышать совсем не хотелось. Через пару дней в дверь позвонили. Три коротких и очень настойчивых звонка. Хосок открыл. На пороге стоял господин Чхве всё в том же безупречном сером костюме, с таким же непроницаемым лицом человека, который видел столько семейных драм, что его можно было консервировать и отправлять в космос как доказательство существования внеземного терпения. В руках он держал пухлую папку из чёрной кожи с золотым тиснением в виде личного семейного герба семьи Ким. — Я принёс документы на развод, — Чхве слегка поклонился, и в его голосе, обычно отточенно-вежливом и холодном, впервые послышались нотки неуверенности и даже некоторого смущения. Так, наверное, священник чувствовал бы себя, разнося прихожанам весть о конце света, но небеса переполнены, и все они попадут в ад. — Господин Чонгук хочет, чтобы господин Тэхён ознакомился с ними и… подписал. — Он совсем идиот? — Хосок взбесился так, что на его обычно добродушном лице появилось выражение, способное испугать даже опытного налогового инспектора. Он выхватил папку из рук Чхве, едва не вырвав тому руку вместе с документами, и начал яростно пролистывать бумаги. — Ну-с, посмотрим, что там нам приготовил наш дорогой «любимый» муженёк. — Его глаза пробегали по строчкам, становясь всё шире, а лицо всё краснее. Казалось, ещё немного — и из его ушей пойдёт пар, как у перегретого чайника. — Не претендует на имущество… — прочитал он вслух с таким выражением, что бедолаге Чхве захотелось раствориться в воздухе. — В случае беременности ребёнок не претендует на наследство! Вот же урод! Настоящий, моральный, конченый урод! Не мужик, а кусок дерьма в форме человека! Он перевернул страницу. И тут его лицо вытянулось ещё больше и стало почти такой же длины, как его собственное терпение, которое тоже, судя по всему, подходило к концу. — Компенсация за измену… Нарушение брачного договора… — Хосок замолчал, пытаясь осознать цифры, которые увидел. Потом громко, от души, выматерился так, что вполне мог пойти преподавать базарно-вокзальный на филологический факультет. — Да тут сумма с шестью нулями! Ему придётся работать до ста лет, не покладая рук, продавая всё, что можно продать, включая свои почки, лёгкие и право называться Ким Тэхёном, чтобы выплатить такой огромный долг! Эти Кимы в своём уме вообще? Он ничего подписывать не будет! — Альфа швырнул бумаги прямо в Чхве. — Но господин Чон, — Чхве растерянно заморгал, явно не ожидая такого бурного протеста и физического воздействия документами, — я только посредник. Мой господин отдал приказ, и я его выполнил. Если господин Тэхён не желает… — Я подпишу, — вдруг раздался безразличный, почти механический голос из глубины комнаты. Все обернулись. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Тэхён, своим видом напоминающий восставшего из могилы зомби. Он прошаркал босыми ногами к месту, где лежали документы, наклонился, собрал их с медлительностью глубокого старика, и, даже не пролистав, потребовал ручку. Чхве, всё ещё пребывая в лёгком ступоре, протянул ему дорогую перьевую, которой Тэхён неловко, но решительно вывел свою подпись в нескольких местах. — Если Гук хочет так, — безразлично сказал он, — пусть будет так. Передай ему… впрочем, ничего не передавай. Какое теперь имеет значение? Всё равно. — А затем медленно ушёл в свою комнату. Хосок проводил Чхве, который удалился с такой скоростью, будто ему в задницу вот-вот должна была вонзиться та самая перьевая ручка. Глядя на закрытую дверь, за которой скрылся его несчастный подопечный, Хосок решил не оставлять его одного. Какое-то беспокойное, неприятное чувство тревоги подтолкнуло его поскорее зайти в комнату омеги. И он успел как раз вовремя. Тэхён стоял на подоконнике у распахнутого настежь окна. Ветер трепал его грязные волосы и полы измятой пижамы. Он смотрел вниз с девятого этажа на серый, равнодушный асфальт. Хосок, не раздумывая, бросился к Тэхёну, схватил его поперёк талии и стащил с подоконника на пол. Они рухнули вместе, больно ударившись локтями и коленями, но Хосок даже не заметил этой боли, судорожно сжимая в руках чужое тело, которое почти сорвалось вниз, как подбитая птица. Тэхён разразился настоящей, животной, дикой истерикой. Он выл, колотил кулаками по полу, царапал паркет, дёргался и пытался вырваться. — Зачем? — кричал он, захлёбываясь собственными слезами и слюной. — Зачем ты меня остановил, Хосок? Надо было дать мне сделать это! Надо было! Почему он со мной так поступает? Почему? — Его голос сорвался на фальцет. — Как теперь жить, Хосок? Где я возьму такие деньги? Ты видел этот долг? Я до пенсии работать буду и всё равно не расплачусь! Даже если вернусь на ферму к дяде и он продаст её ради меня. Хотя как я вернусь таким неудачником? Он мной так гордился, а теперь что? Я позорище. Глупое, никчёмное позорище. Хосок прижимал его к себе, не отпускал, гладил по голове, по спине, чувствовал, как бешено колотится сердце омеги. Он не говорил ничего, потому что слова сейчас были бесполезны, а Тэхёну просто нужно было выговориться. Один испуганный человек держал другого, ещё более испуганного, и это было единственное, что имело сейчас значение. Потом, когда истерика начала стихать, когда всхлипы стали реже, а судорожные движения тела слабее, Хосок достал телефон. Он набрал номер, который хранил в памяти с тех самых пор, как познакомился с одним очень странным, но очень влиятельным человеком в мире моды. — Алло? Луи? Привет. Это Хосок. — Его голос звучал ровно, будто не он только что снял с подоконника человека, решившего покончить с собой. — Помнишь, ты говорил, что тебе нужно новое, свежее лицо для… ну, для того самого проекта? Уверяю, он тебе понравится. Он… особенный. И у него есть то, чего нет у других… Хосок положил трубку и снова прижал Тэхёна к себе. — Теперь всё будет хорошо, — прошептал он. — Обязательно будет. Ты не один, малыш. Не один.

***

В уютной, стильной кофейне, где за столиками сидели люди, которые пили кофе с таким видом, будто это эликсир бессмертия, Чимин сидел напротив своего парня, Мин Юнги. Его обычно весёлое и беззаботное лицо сейчас было серьёзным и решительным, а в глазах горел огонь праведного гнева. — Юн, — сказал омега голосом, не терпящим возражений и отказов, — ты должен мне помочь. Это буквально вопрос жизни и смерти. Юнги, потягивая свой латте с невероятно заинтересованным видом, поднял на него вопросительный взгляд. Его ленивая и обаятельная улыбка кота, который знает, что ему всё равно нальют молока, тронула уголки губ. — Чем же, любовь моя? — спросил он не спеша, смакуя каждое слово. — Для тебя что угодно. Хоть луну с неба. Ради тебя готов продать бизнес и лично наняться уборщиком в дом твоих родителей, если ты скажешь, что это сделает тебя счастливее. — Ты наверняка уже видел эти… эти гадкие статьи в таблоидах? — Чимин не отводил взгляда, буравя Юнги глазами. — Про Тэ и того конченого учителя Ли с его фальшивыми улыбками? Юнги медленно кивнул. Положил чашку на блюдце. Чиркнул ложечкой по краю, издав мелодичный, но какой-то тревожный звук. — Видел, — признал он. — Честно говоря, поверить не могу, что этот тихий и скромный деревенский мальчик оказался способен на такое. Хотя, с другой стороны, кто знает, что творится в душе у деревенщины, когда на него сыплются деньги и внимание богатых, красивых альф? Твоему брату, наверное… сейчас несладко. Предательство от собственного мужа — это, знаешь ли, не шутки. Это как удар ниже пояса, только перед этим тебе ещё и в лицо плюнули. — Да, вы с моим братом точно два сапога пара! — Чимин вспыхнул, как спичка. — Оба ослеплённые своей альфа-самоуверенностью и не видите ничего дальше собственного носа! Так легко повелись на эту дешёвую, топорную провокацию! А ты знаешь, что Тэ этому Ли отказал? Отказал! Сказал, что любит другого! И этот «другой» — мой раздолбай братец, который по своему обычаю решил всё кулаками выяснить и морду Ли разбил. А тот, сучонок, так решил по-крысиному гадко отомстить. Оклеветать и унизить. Я абсолютно, на сто процентов, уверен, что Тэ невиновен! Юнги скептически приподнял бровь. — И как же, по-твоему, мы это докажем, мой пылкий, неистовый защитник ущемлённых и обездоленных? — спросил он. — И вообще, вдруг у него и вправду что-то было с этим учителем? Ты уверен на все сто, что тебе не приукрасили действительность? Люди, знаешь ли, часто грешат этим, когда хотят казаться лучше, чище и честнее, чем они есть. Чимин вскочил с места, опершись руками о столик так, что чашки подпрыгнули. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Юнги, и в глазах пылал такой гнев, что, казалось, сейчас из них полетят искры и подпалят скатерть. — Чтобы это понять, его надо знать! — его голос, обычно мелодичный, как колокольчик, стал похож на змеиное шипение. — А я его знаю! Я, если ты забыл, провёл с ним не один час! Я его одевал, раздевал, красил, делал причёски, слушал его страхи и мечты! Я видел его настоящим без прикрас. Это самый честный, самый добрый, самый наивный человек, которого я встречал в нашем прогнившем мире, где все только и делают, что плетут интриги и лезут в чужие кошельки и трусы! Он не способен на такое подлое, грязное двуличие! У него для этого ни ума, ни хитрости не хватит! Он просто хочет петь, танцевать и чтобы его любили! И ты мне поможешь всё выяснить и очистить его имя. Иначе… — Чимин выпрямился во весь свой небольшой рост, скрестил руки на груди и посмотрел на своего альфу с выражением, от которого у того мигом пересохло в горле и пришлось нервно сглотнуть, — иначе можешь забыть про наши поцелуи, свидания, переписки до трёх ночи, шёпот в темноте и всё… всё остальное, что ты так любишь со мной делать. Навсегда. Бесповоротно. Как будто меня никогда в твоей жизни не существовало. Я брошу тебя, Мин Юнги, клянусь, и больше никогда не посмотрю в твою сторону. Шантаж подействовал мгновенно. Юнги, который и так уже был по уши под каблуком, а на самом деле по самую макушку, у этого розововолосого чертёнка, откинулся на спинку стула, изучая разгневанное лицо возлюбленного. Затем его губы растянулись в улыбке полного обожания, безоговорочной покорности и с небольшой капелькой страха. — Ну как я могу остаться без таких прелестных пухлых губ, которые умеют так угрожать и так сладко целовать? — проворковал он и, протянув руку, поймал ладонь Чимина, поднёс к своим губам и оставил на тыльной стороне нежный, затяжной поцелуй. — Конечно, помогу. Для тебя, любовь моя, всё что угодно. Хоть в огонь, хоть в воду, хоть на Марс, в самое логово к этому твоему учителю Ли, где он плетёт свои гнусные интриги. Чимин смягчился. Позволил лёгкой, полной садистского удовольствия улыбке тронуть свои губы. — Вот и умница, — сказал он, погладив кончиками пальцев чужую щёку. — Завтра же мы отправимся к этому подонку и вытрясем из него правду, как бы это ни было неприятно, вонюче и противно. И если придётся запачкать руки, — он хищно улыбнулся, — я готов.

***

Они пришли в студию к учителю Ли на следующий день, прихватив с собой диктофон, пару камер на всякий случай и хорошее настроение. Точнее, хорошее настроение было только у Чимина, потому что он предвкушал, как будет морально уничтожать человека. Представившись журналистами модного глянцевого журнала, которого, разумеется, не существовало в природе, они попросили учителя заново, поподробнее, с чувством, с толком, с расстановкой рассказать об их с Тэхёном романе. Подонок, обрадовавшись внезапной славе и возможности ещё раз пнуть лежачего, с удовольствием, размахивая руками и пуская слюни от самолюбования, стал рассказывать назубок заученный текст, снабжённый такими подробностями, что даже видавший виды Юнги пару раз непроизвольно поморщился. История была сочной, грязной и, если бы не была такой откровенной ложью, её можно было бы издавать в виде отдельной книги в жанре эротического триллера. Чимин слушал, слушал, всё больше мрачнел, и наконец, когда учитель в красках описал, как они с Тэхёном «миловались на крыше под луной», а точнее жёстко жахались прямо на фортепиано, его терпение лопнуло. — Тогда где же господин Тэхён сейчас, раз у вас такая неземная, всепоглощающая, грешная любовь? — спросил Чимин, замирая в ожидании ответа. Его голос был сладким, как мёд, в котором таится мышьяк. — Или вы в ссоре? Или он, бедняжка, бросил вас ради другого, более богатого и красивого альфы, и вы теперь мстите ему, распуская слухи? Ли запнулся ровно на секунду, но быстро нашёлся: — Да! — воскликнул он с напускной грустью в голосе. — Мы немного повздорили! Понимаете, творческие разногласия — это так сложно! Он уехал к себе в деревню, к родителям, чтобы побыть одному, собраться с мыслями. Наверное, переживает, бедненький. У Чимина от такой наглой, откровенной лжи, от этого «к родителям», которое добило его окончательно, просто снесло крышу. Она улетела куда-то в стратосферу и, вероятно, там и застрянет надолго. — Ах ты, пиздливая, гнилая, продажная мразь! — заорал он, вскочил с места, перепрыгнул через стол и кинулся на учителя, повалив того на пол. Он восседал на груди у бедного альфы, как победитель на поверженном враге, двумя руками вцепившись ему в шею. — У Тэхёна нет родителей, паскуда! Он сирота, понял, скотина ты безродная? Он рос у дяди, работая с шести лет в поле! И ни в какую деревню он не уезжал! Я точно знаю, где он сейчас! Чимин тряс его, каждый раз с силой прикладывая головой учителя об пол. Бедный Ли закатывал глаза, видимо, моля всех богов о спасении, и пытался сбросить омегу с себя. Но не тут-то было: парень вцепился в него, как клещ в жопу — ни почесать, ни выдрать. — Всё остальное, видимо, тоже пиздёж? — Чимин угрожающе навис над учителем. — Признавайся, гад ползучий! У тебя ведь не было романа с Тэ? Ты всё это придумал, да? Всё от начала и до конца — ложь, провокация, шитая белыми нитками подстава? Или лучше сейчас признайся, пока я добрый и пока твоя тупая башка ещё не треснула, как переспелый арбуз! Учитель, охуевший от такого поворота событий, почти молитвенно смотрел на Юнги, который сидел в сторонке и с удовольствием наблюдал за этой картиной, потягивая принесённый с собой кофе из «Старбакса». — Пожалуйста! — взвизгнул Ли, насколько позволяли ему сдавленные связки. — Снимите же с меня этого сумасшедшего! Я рассказал всю правду! Честное слово! У нас всё было! — Советую тебе, дружище, — спокойно, почти философски заметил Мин, не двинувшись с места, — рассказать истинную правду. Иначе этот сумасшедший омега вытрясет из тебя не только признание, но и, возможно, остатки твоих никчёмных мозгов. Я его знаю. Он умеет быть убедительным, особенно когда злится. — Говори правду, сучонок! — Чимин ещё раз хорошенько приложил учителя головой о пол, так что у того клацнули зубы, и по комнате разнёсся неприятный хруст. — Или всю оставшуюся жизнь будешь улыбаться солнцу идиотской улыбкой. Выбирай быстрее, у меня через час маникюр! — Ладно! Ладно! — заверещал тот, чувствуя, что его физическая оболочка вот-вот разлетится на молекулы. — Я сдаюсь! Всё расскажу! У нас никогда не было никакого романа! Это всё враньё! Чистой воды подстава! — А что же было тогда? — Чимин ослабил хватку, но не отпустил его, продолжая сидеть на нём верхом, как наездник на необъезженной лошади. — Рассказывай. И если я почувствую или заподозрю хотя бы каплю лжи, я тебя, клянусь, своими руками в газон возле школы закопаю и посажу сверху розовый куст, чтобы красиво было! — Я… этот мальчик, Тэхён, он… — забормотал Ли, глядя в потолок мутными от страха глазами, — он пришёл ко мне заниматься. Оказался талантливым, очень. Мы почти подружились. Вернее, он считал меня другом, а я думал, что будет полезно дружить с кем-то из семьи Ким. Однажды он по секрету сказал мне, что его брак фиктивный, что он просто по контракту живёт в доме того богатого придурка. Ну, я и подумал… а почему бы и нет? Почему бы не случиться маленькой, уютной интрижке, на которой впоследствии можно заработать шантажом? Я начал ухаживать, дарить подарки. А когда он мне отказал, потому что, видите ли, «влюблён» в мужа, — он скривился, как будто слово «влюблён» было на вкус как тухлая рыба, — я… я обиделся. А потом этот псих Чонгук пришёл в кафе и разбил мне лицо! Тогда я решил, что шантажа будет мало, и я хочу отомстить за унижение им обоим. Заказал у одного знакомого фотошопера серию снимков, дал интервью за хорошие деньги, и… и всё. Теперь вы знаете. — Ну и сука же ты, — с восхищением, смешанным с отвращением, констатировал Чимин, слезая с учителя. Он отряхнул свой идеальный костюм и посмотрел на поверженного врага сверху вниз. — Я думал, что мой братец — это самое дно. Но ты, Ли, ты — это дно пробил и ушёл в преисподнюю, где живут черви и прочая нечисть. Даже противно на тебя смотреть, честное слово. — Вы ничего не докажете, — фыркнул на это Ли. — Никто вам не поверит. — Ну, это вряд ли! — раздался голос Юнги, который, удобно устроившись в кресле, помахал в воздухе своим телефоном с включённым диктофоном. Иконка записи мигала красным. — Завтра же эта запись попадёт в полицию, в интернет, в газеты, к твоему папочке и в программу «Их нравы» на центральном телевидении. Напоследок, перед тем как выйти, Чимин обернулся, подошёл к распростёртому на полу хнычущему Ли и с чувством глубокого удовлетворения хорошенько пнул его начищенным лофером. — А это, — сказал он, наклоняясь к самому уху скулящего учителя, — за «придурка Чонгука», понял? Он мой брат. И никто, кроме меня, не смеет называть его придурком! Даже если он и есть придурок! Это моё законное, кровное право! Уяснил, тварь?

***

Чонгук пил, не просыхая, второй день подряд. А если быть точным, то уже сорок восемь часов без малого. В его пентхаусе творился полный, абсолютный, тотальный бедлам. Всё было завалено пустыми бутылками из-под виски, коньяка, текилы, самого дешёвого пива и, кажется, даже бутылками детского шампанского, которыми он запивал крепкую алкашку. Объедки от закусок: чипсы, сухарики, засохшая пицца, похожая на подмётку, и остатки вчерашнего кимчи засыхали на столах и диванах, создавая стойкий, непередаваемый аромат, в котором смешались запахи разложения, упадка и полнейшего беспробудного отчаяния. Комната была настолько прокурена, что дым стоял столбом, как в дешёвом баре, где-нибудь в промышленном районе, куда не заглядывает даже полиция. Сквозь эту сизую мглу с трудом пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая всё в мрачные, апокалиптические тона. Чонгук, сидевший на полу в позе кривоватого лотоса, с сигаретой в одной руке и бутылкой в другой, щурил один глаз, пытаясь забросить бычок в горлышко пустой бутылки, стоявшей на журнальном столике в полуметре от него. За ним валялась целая коллекция из недолётов и перелётов, и было похоже, что эта игра — единственное, что его пока ещё занимает в этой никчёмной жизни. В этот момент дверь в пентхаус, которую он, конечно же, забыл закрыть, распахнулась. На пороге, как два ангела возмездия, появились Юнги и Чимин. — Боже, братишка! — омега сморщил свой идеальный носик, закрывая его рукой. — Ты выглядишь так, будто только что проиграл войну, похоронил всех родственников и заодно продал душу дьяволу за бутылку дешёвого портвейна! Ты похож на вонючего бомжа с вокзала! Ещё и квартиру так засрал, что теперь здесь минимум месяц проветривать надо и, возможно, вызывать экзорциста, чтобы изгонять твоих вымышленных друзей-чертей. — Бухаешь в одиночестве, дружище? — хмыкнул Юнги, с ленивым интересом оглядывая поле битвы, которое когда-то было его любимым местом для вечеринок. — Это уже не весёлое похмелье, а клиническая депрессия. Мог бы хоть меня позвать! Устроили бы соревнования, кто кого перепьёт и кто первый начнёт жаловаться на бывших. У меня в этом деле, знаешь ли, тоже есть кое-какой опыт. — Мне надо было побыть одному, — икнул Гук громко, смачно, с каким-то вызовом, будто это «ик» был его последним словом в споре. — Мне, на секундочку, муж изменил, пока я по нему, как последний романтический лох, страдал и в потолок пялился! Видали, какие у меня рога отросли? — он, шатаясь, как тростинка на ветру, сложил руки над головой в виде лосиных рогов, и от этого жеста, такого детского и одновременно такого жалкого, у Чимина кольнуло в груди что-то похожее на жалость. Брат всё же. Правда, совсем ненадолго. — Не строй из себя обиженного мужа, — с отвращением, которое, впрочем, было почти братским, посмотрел на него он. — Думаешь, я не помню, как ты относился к Тэ в первый месяц? Как собака на цепи рычал, приставал, унижал, а потом — бац! — и влюбился, как школьник на первой линейке в шепелявого омегу, который стихи читал! Так что, может быть, это ты заслужил всё, что получил? Может, это карма, братец? — Может, — согласно кивнул Гук, и этот кивок получился таким резким, что у него закружилась голова, и пришлось схватиться за край дивана, чтобы не упасть. — На фига я втрескался в этого деревенского дурачка? В кого угодно мог, а втрескался в того, кто в итоге разбил мне сердце на тысячу осколков. Нахуй мне вообще было рождаться на свет с таким дурацким органом, как сердце? — Лично я вижу здесь только одного дурачка, — покачал головой Чимин, вздыхая с той вселенской скорбью, с какой обычно врачи психлечебниц смотрят на особо запущенные случаи. — Моего родного, непутёвого, но всё ещё любимого братца, который ведёт себя хуже, чем пиздюк в песочнице, у которого отобрали лопатку. — Он повернулся к Юнги. — Дорогой, тащи-ка ты эту пьяную, грязную рожу в ванну. И пусть он сначала отмоется, прежде чем мы покажем ему то, что у нас есть. Не хочу, чтобы он своими слезами размазывал грязь по лицу и делал вид, что это душевные страдания. После ледяного душа, такого ледяного, что из груди у Чонгука периодически вырывался звук, похожий на крик раненого тюленя, альфа немного пришёл в себя. Теперь он рылся в холодильнике в поисках чего-нибудь бодрящего вроде пива, но, к счастью, нашёл только минералку и пакет прокисшего молока. Сделав пару жадных глотков прямо из горлышка, он, всё ещё мокрый и дрожащий, плюхнулся на диван в одной футболке и трусах и уставился на брата мутными, но уже чуть более осмысленными глазами. — Так что вы там хотели показать? — спросил он хрипло. — Перед тем как мы дадим тебе это кое-что посмотреть, я хочу кое-что сказать, — Чимин подошёл к брату, сел напротив и посмотрел на него таким взглядом, от которого тому стало не по себе. Это был взгляд судьи, выносящего приговор. — Ты, мой возлюбленный братец, придурок, болван, самоуверенный кретин, лишённый инстинкта самосохранения и элементарной способности доверять тем, кто тебя любит! Не знаю, простит тебя Тэ или нет, лично я бы не простил. Надеюсь, в будущем ты больше будешь доверять фактам, а не своим истеричным фантазиям, и научишься проверять информацию, прежде чем рвать на себе волосы и подписывать документы на развод, которые могут сломать человеку жизнь. А теперь смотри. Он включил запись на телефоне Юнги. Из динамика раздался сначала шум, потом визгливый голос учителя Ли, а затем голос самого Чимина: «Ах ты, пиздливая мразь…» Чонгук слушал с непониманием, потом с осознанием и только затем с ужасом, медленно расползающимся по лицу, как чёрнильное пятно по промокашке. А под конец с таким выражением полного, вселенского, абсолютного охуевания, будто ему только что сообщили, что Земля — это куб, Солнце — параллелепипед, а бог — это Пифагор в ровных штанах. Когда запись закончилась, Чонгук потёр резко загудевшие виски и помотал головой, как будто пытался вытряхнуть из неё лишнюю информацию. — А ты, братишка, — обречённо вздохнул он, — прав. Я… я полный, безоговорочный, клинический идиот. Мне нет прощения, и искупить такое… невозможно. Это не просто ошибка, это предательство. Он встал, пошатываясь, и начал рыться в столе, разбрасывая бумаги, старые счета и засохшие огрызки яблок по сторонам, и, наконец, нашёл то, что искал: папку с документами на развод, которые ему принёс Чхве на подпись несколько дней назад и которые он так и не удосужился отправить нотариусу, потому что в душе, видимо, ещё теплилась какая-то надежда. — Не будет никакого развода! — заявил он твёрдо и решительно и, взяв папку двумя руками, разорвал её пополам, потом ещё раз пополам, потом на мелкие клочки. Рвал с таким остервенением и с какой-то детской, почти истеричной радостью. А потом подбросил эти клочки вверх. Бумажное конфетти разлетелось по комнате, смешиваясь с сигаретным пеплом, пылью и крошками от чипсов. — Где он, Чимин? — Чонгук схватил брата за плечи, и в его глазах, ещё минуту назад мутных и пьяных, загорелся такой огонь, что тот невольно отшатнулся. — Я знаю, что ты знаешь! Ты всегда всё знаешь! Где мой муж? — Даже не знаю, стоит ли тебе говорить, — хмыкнул омега, скрещивая руки на груди и глядя на брата с холодным презрением. — Ты заслужил, чтобы он тебя никогда не простил. И я, как его друг, должен думать о его безопасности, а не о твоём душевном спокойствии. — Чими! — Чонгук умоляюще сложил ладони на груди. — Пожалуйста! Молю! Я всё исправлю! Он нужен мне! Умоляю, скажи, где он! Чимин помолчал секунд десять, глядя на брата, взвешивая что-то в голове. — Он у учителя по танцам Хосока, — сдался он наконец. — Но я очень сомневаюсь, что он захочет с тобой разговаривать. И я его, кстати, прекрасно понимаю, почему. — Ну, с этим я как-нибудь сам разберусь! — Гук схватил с вешалки косуху, натянул её на голое, ещё мокрое тело, нашёл где-то под диваном шлем и ключи от байка. — Спасибо, братишка! Я твой должник до конца жизни! — Следи за дорогой, придурок! — крикнул ему вслед Чимин, когда дверь за братом захлопнулась. — И не разбейся, пока не извинился! Затем он с прищуром посмотрел на Юнги. — Если ты мне когда-нибудь не поверишь, — сказал он тихо, почти ласково, но от этого ласкового тона у Юнги задёргался глаз, — я тебе ноги повыдёргиваю, в задницу спички вставлю и подожгу, чтобы ты светился, как светлячок в темноте, и все знали, какой ты идиот. Понял, любимый? — И, смягчившись, любовно чмокнул того в нос. — Понял, — нервно улыбнулся Юнги. — Обещаю: всегда и безоговорочно тебе верить, любовь моя.

***

Чонгук всё давил и давил на кнопку лифта в доме, где жил Хосок, но тот, как назло, стоял где-то на верхних этажах и не спускался. Казалось, что сейчас даже вселенная против него. Тогда он, не раздумывая ни секунды, рванул на лестницу. До девятого этажа не так уж и высоко, если в тебе кипят ярость, отчаяние и любовь. Он перепрыгивал через три ступеньки, хватаясь за перила, сбивая костяшки пальцев о стены и не замечая ни боли, ни ссадин. Дверь ему открыл Хосок. — Тэхён! — заорал Чонгук, отодвинув хозяина плечом и влетая в квартиру. — Выходи! Надо поговорить! Срочно! Это важно! — Его здесь нет, Чонгук, — спокойно, с ледяной вежливостью, за которой чувствовалась глубокая, застарелая неприязнь, сказал Хосок, закрывая дверь. — И, думаю, ты его больше никогда не увидишь. Смирись. — Что значит «нет»? Что значит «не увижу»? — Чонгук схватил Хосока за грудки, приподняв его над полом, и глаза его горели безумным, диким огнём. — Говори, где он! Не заставляй меня вытрясать из тебя правду силой! Хосок, не ожидавший такой физической мощи от пьяного, на первый взгляд, альфы, на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки. — Какой-то модный дом за рубежом пригласил его поработать на них! — выпалил он, вырываясь из хватки. — Им понравились фотографии с вашей свадьбы. Да, те самые, где вы танцевали вальс и смотрели друг на друга, как влюблённые кролики. И они захотели Тэхёна в качестве модели. Думаю, он уже в самолёте на полпути к новой жизни без тебя. Как он, кстати, и мечтал. — Что это за модный дом? — Чонгук затряс Хосока ещё сильнее. — Где он находится? Я полечу следом, найду его и верну! Хоть на край света! Хоть в Антарктиду! — После того как Тэхён хотел покончить с собой? — Хосок вырвался из рук Чонгука и теперь уже сам схватил того за грудки, прижав к стене. — Прыгнув с девятого этажа? Из-за тебя, придурок! Даже если бы я знал, даже если бы мне заплатили миллион долларов за эту информацию, я никогда бы тебе не сказал! Ты не заслуживаешь даже знать, где он и каким воздухом дышит! Чонгук замер. Его лицо, ещё секунду назад полное ярости, побледнело, а руки безвольно повисли вдоль тела. — Покончить с собой? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что Хосок невольно ослабил хватку. — Он… он хотел… из-за меня? — Да, — Хосок отпустил его и отступил на шаг. — Из-за тебя. И из-за твоего долбаного развода с компенсацией за измену, которой не было. Он был готов прыгнуть. Я едва успел спасти его от этого необдуманного поступка. Чонгук обессиленно сполз по стенке на пол. Сел, обхватив колени руками, и уставился в одну точку. — Я смогу всё исправить, — сказал он тихо, но твёрдо. — Клянусь, что найду его и всё объясню. Я всё заглажу. Только скажи, Хосок, где он? Пожалуйста! Я знаю, что ты знаешь. Хосок смотрел на него долго, пристально и изучающе. — Я не знаю, — наконец сказал он. Это была ложь, и Чонгук это знал, но тот смотрел ему прямо в глаза с такой уверенностью, что Гук засомневался. — Тэхён не сказал мне, куда именно он летит. Не хотел, чтобы его нашли. Он хочет забыть тебя, Чонгук. И, по-моему, он прав. Оставь его в покое. Ты и так много сделал, чтобы сломать ему жизнь. По-моему, ты вообще ни черта не заслуживаешь такого красивого, чистого и наивного человека, как он. — Я знаю, — Чонгук поднял на Хосока покрасневшие, влажные глаза. — Я знаю, что сильно обидел. Я идиот и не заслуживаю его. Но я всё ещё его муж. И всё ещё… всё ещё люблю его. И это, блядь, не лечится. Он встал, пошатываясь, как после долгой болезни. — Если узнаешь что-то, позвони, — попросил он. — Пожалуйста. Я… я должен знать, что он жив. Что он дышит. Что он счастлив… даже если не со мной. Чонгук вышел. Хосок остался стоять посреди прихожей, глядя на закрытую дверь, и думал о том, как сложно устроен этот мир, в котором люди обижают тех, кого любят, а потом всю жизнь мучительно пытаются это исправить.

***

Тэхён вышел из лифта в аэропорту. Огромное, стеклянное, шумное пространство, полное людей, которые куда-то спешили, кого-то встречали, кого-то провожали. На одно мгновение ему показалось, что в толпе мелькнул знакомый силуэт. Высокий, широкоплечий, с развевающейся косухой. Его силуэт. Сердце на секунду замерло, пропустило удар, а потом заколотилось с удвоенной силой. Но Тэхён быстро отбросил эту мысль: глупая, наивная надежда, выросшая на руинах разбитых иллюзий. Этого не могло быть. Не могло, потому что чудес не бывает. Потому что Чонгук бросил его, унизил, обвинил в измене и выставил счёт, который можно было оплатить только собственной жизнью. Такое не прощают. Такое не забывают. Но почему тогда так хотелось обернуться? Почему ноги сами замедляли шаг, а голова поворачивалась назад в надежде увидеть те самые чёрные, когда-то любимые, а теперь ненавистные и одновременно до боли родные глаза? Тэхён стряхнул с себя это наваждение и крепче сжал ручку старенького чемодана, того самого, с которым он когда-то приехал в Сеул, полный надежд и наивных мечтаний. Новый мир ждал его. Мир, где нет Чонгука, нет обид, нет лжи и нет долгов. Мечты начинали сбываться. Пусть не так, как он планировал, пусть совсем иначе, но они сбывались. Он летел за границу в качестве модели. Спасибо Хосоку, наверное, единственному человеку, который не предал его, не бросил и не облил грязью. Но радости совсем не было. Внутри зияла чёрная, холодная, глубокая дыра, которую, как он ни старался, не могли заполнить ни первые лучики славы, ни деньги, ни перспективы. Через час самолёт уносил его всё дальше и дальше от родного дома. От всех проблем. От всего, что было. От Чонгука. Тэхён смотрел в иллюминатор на уплывающие внизу огни Сеула, и одна-единственная последняя слеза, которую он позволил себе, медленно скатилась по его щеке, упала на воротник красной куртки и бесследно исчезла в толстой, грубой ткани. «Время всё вылечит», — говорил ему учитель по танцам. «Главное — пытаться жить дальше и идти к своей мечте». И он шёл вперёд, к новой жизни. Теперь только вперёд.